anagaminx (anagaminx) wrote,
anagaminx
anagaminx

Categories:

С. Бэчелор - Исповедь буддийского атеиста 16. Боги и демоны

МОЙ ДРУГ ФРЕД ВАРЛИ умер в конце апреля или в начале мая 1975 года; однако никто не знает причин этого и не видел его свидетельства о смерти. Он был рослым двадцатипятилетним парнем из Ланкашира, с которым я болтал и смеялся в кафе «У Ачалы» в Маклеод Гандж всего лишь за неделю до его смерти. На следующий день с первыми лучами солнца я и еще один монах, которого звали Кевин Ригби, шли молча через лес к швейцарской клинике, комплексу опрятных зданий на крутом склоне между Форсайт Гандж и Маклеод Гандж. Даже в этот ранний час предмуссонная жара была невыносимой. Беспокойный и возбужденный молодой врач указал нам на неосвещенное складское помещение с жестяной крышей, где под грязной простыней тело Фреда лежало на простой индийской веревочной койке. Гленн Маллин поднял простыню, и мерзкое зловоние разложения ударило мне в ноздри, вызвав прилив тошноты. Я никогда прежде не видел мертвеца. Фред был в той же домотканой хлопковой одежде, которая была на нем, когда я в последний раз видел его.

Триджанг Ринпоче, младший наставник [Далай-ламы. – ред.], бросил мо (гадательные кости), которые показали, что тело Фреда должно быть немедленно кремировано, а не через три дня, в которые, как считают тибетцы, сознание покидает тело. За день до этого, Ринпоче отправил геше Даргье в клинику, чтобы исполнить последние обряды пховы, тантрической церемонии, которая помогает сознанию умирающего или недавно умершего человека перейти в благоприятное новое рождение. Он также предупредил, чтобы только шесть друзей Фреда присутствовали на кремации. Носилки уже были наскоро сколочены и лежали на полу возле койки. Наши первые попытки поднять тело увенчались только новой волной омерзительной вони. Я выбежал на улицу, и меня вырвало. Во второй раз мы задержали дыхание и как-то сумели поднять труп с постели. Мы накрыли его простыней и привязали к носилкам. Гленн и еще трое друзей взяли грузное тело Фреда на свои плечи, и мы отправились вниз по холму к площадке для кремации, распевая «ом мани падме хум» – мантру Авалокитешвары, бодхисаттвы сострадания. Как монахи Кевин и я, держа в руках тлеющие связки мускусных тибетских ароматических палочек, обернутых в белые шелковые ката, шли впереди процессии.

Тибетцы были твердо уверены, что тем летом в Дхарамсале свирепствовал особенно зловредный дух. Мне сказали, что какой-то чиновник уже зарезал себя кухонным ножом в Ганчэн Кишонге, а на старуху напал рой пчел, когда она обходила холм, на котором стояла резиденция Далай-ламы. Оба умерли от травм. И теперь одного из инчи внезапно поразила болезнь, и он обезумел и погиб. Никто не сомневался, что во всем было виновато некое разрушительное, но невидимое существо. Чтобы сбить демона с его пути, на перекрестках дорог, троп и дорожек были установлены «ловушки» – маленькие коробки, заполненные тестом для цампы, в которое были воткнуты небольшие мачты из перекрещенных палочек, оплетенные ромбиками из ярких разноцветных нитей.

Даже душные порывы ветра, которые поднимали небольшие вихри пыли на главной улице Маклеод Гандж, дули как-то зловеще. Тибетцы пребывали в спокойной и решительной уверенности в серьезности угрозы. Этот разрушительный дух был столь реален для них, как будто это была банда монгольских всадников, украдкой рыскающих вокруг деревни, чтобы перейти во внезапное, губительное наступление. Тот факт, что дух был невидим, только подтверждал, насколько сильным и опасным он был. Нутром я чувствовал, что не могу сопротивляться влиянию этой коллективной веры. Я за компанию дрожал от страха. В то же время мой внутренний антрополог словно бы наблюдал за тем, что происходит, с особым любопытством. А, кроме того, была еще и третья часть меня, которая, как бы отстранившись еще больше, следила за этой борьбой между двумя аспектами моей души.

Спустя несколько дней после кремации Фреда монахи из Гюто, Высшего тантрического колледжа, которые специализировались на изгнании духов подобного рода, приехали в Дхарамсалу из Далхауси на трех джипах, загруженных под завязку свернутыми ковриками, длинными связками священных писаний в оранжевой ткани и завернутым в парчу снаряжением. Они проводили свои ритуалы втайне. Мы слышали только глухой бой барабанов, звон тарелок и колокольчиков. Затем, ко всеобщему облегчению населения, монахи возвестили, что демон был заключен в треугольную коробочку, которая была затем запечатана с ваджрами и захоронена глубоко в земле. Англичанка, которая жила неподалеку от того места, где проводились ритуалы, сказала, что видела, как дух в виде раздвоенной молнии упал с неба в коробку. Когда люди поверили, что дух был побежден, жизнь вернулась в прежнее русло. И тем летом больше не было насильственных смертей.

Большинство буддистов по всей Азии всегда были политеистами. Они верят в существование множества духов и богов, области существования которых пересекаются с нашим, человеческим, миром. Эти сущности присутствуют в мире не просто символически; это реальные существа, обладающие сознанием, волей и силой, которые могут принести удачу, если их задобрить, и вред, если их чем-нибудь оскорбить. В наших интересах держать их на своей стороне. Но так как многие из этих духов такие же слабые существа, как и мы сами, в конечном счете им нельзя верить. При официальном принятии буддизма человек «находит прибежище» в Будде, Дхарме и Сангхе, таким образом отказываясь от доверия этим существам. Но духи и боги только понижаются в статусе, но не отменяются. Они продолжают играть роль в личной и общественной жизни. Такая атмосфера мысли встречается всюду на страницах палийского канона. Сиддхаттха Готама не отрицал существование богов, но считал их второстепенными существами. Возможно, он высмеивал их тщеславие, но он подтверждал их наличие. Время от времени они даже функционируют как вдохновенные голоса, которые побуждают его действовать.

...


Большинство буддистов по всей Азии всегда были политеистами. Они верят в существование множества духов и богов, области существования которых пересекаются с нашим, человеческим, миром


Как бы я ни хотел отвергнуть существование богов и духов как устаревшую чепуху, я должен отдавать себе отчет в ненадежности своих собственных убеждений. Я бы не смог убедить кого-то, кто не разделяет мои взгляды на вселенную или человеческую жизнь, что мои убеждения истинны. Я когда-то потратил несколько часов, пытаясь убедить ученого и просвещенного тибетского ламу, что мир по форме сферичен, но безуспешно. Еще в меньшей степени я смог бы доказать ему другие свои представления о мироздании: Большой взрыв, происхождение видов в результате естественного отбора или невральные основы сознания. Я полагал эти теории абсолютными истинами на почти тех же основаниях, что его вера в бестелесных богов и духов. Как я без сомнений принимал на веру мнения выдающихся ученых, так же и он принимал авторитет выдающихся буддийских учителей. Как я верил в то, что истинность утверждений ученых может быть подтверждена наблюдениями и экспериментами, так же и он верил, что истинность утверждений его учителей может быть подтверждена прямым медитативным проникновением в суть. Я должен был признать, что многие из моих истин были не намного более обоснованными, чем его.

Я знаю очень мало достоверных вещей. Я знаю, что родился, существую и рано или поздно умру. В большинстве ситуаций я могу доверять данным своего мозга, полученным на основе моих чувств: это – роза, это – автомобиль, а это – моя жена. Я не сомневаюсь в реальности мыслей, эмоций и импульсов, которые я испытываю в ответ на контакт с этими объектами. Я знаю, что если дым выходит из дымохода, то есть огонь, который произвел его. У меня есть набор заученных фактов и цифр: Борободур находится на Яве; вода кипит при 100 градусах Цельсия (на уровне моря). Но, кроме этих простейших восприятий, интуиции, выводов и обрывков информации, те представления о вещах, которые действительно важны для меня – смысл, истина, счастье, добро, красота, – складываются из личной веры и частного мнения. Эти представления позволяют мне жить и работать в обыденном мире, но я не смог бы их отстоять перед кем-то, кто их не разделяет. В зависимости от того, насколько серьезно они формируют меня как личность, я готов защищать некоторые из них с большей энергией и страстью, чем другие. Я плыву по жизни, двигаясь по течению неоригинальных идей и теорий, которые я разделяю с другими людьми, которые принадлежат к той же культуре, что и я.

Кроме простейших восприятий, интуиций, выводов и обрывков информации, те представления о вещах, которые действительно важны для меня – смысл, истина, счастье, добро, красота, – складываются из личной веры и частного мнения. Эти представления позволяют мне жить и работать в обыденном мире, но я не смог бы их отстоять перед кем-то, кто их не разделяет.

...


Кроме простейших восприятий, интуиций, выводов и обрывков информации, те представления о вещах, которые действительно важны для меня – смысл, истина, счастье, добро, красота, – складываются из личной веры и частного мнения. Эти представления позволяют мне жить и работать в обыденном мире, но я не смог бы их отстоять перед кем-то, кто их не разделяет.


Пока я писал предыдущий абзац, ко мне на стол попала копия ежеквартального информационного бюллетеня одного буддийского издательства. На первой полосе была выдержка из текста, написанного Карма Лингпой, который в четырнадцатом веке открыл тибетскую Книгу мертвых. Отрывок перевел, как нарочно, мой старый друг Гленн Муллин. Карма Лингпа открыто заявляет: «Когда человек умирает, если его руки дергаются ту-да-сюда и он что-то бессмысленно лепечет и если тепло тела уходит сначала из правой подмышки, это указывает, что он переродится в виде титана [асура]». (Для верующего в перерождение это совершенно логично: если сознание «выходит из» тела, оно должно откуда-то выходить.) Эта информация подается как фактическое описание чего-то, что встречается в мире. Нет ни намека на иронию. Когда я читал этот текст, я чувствовал такое естественное отторжение, как тело отторгает чужеродные ткани. Как утверждать или опровергать подобное? Я отрицаю все это не потому, что здесь что-то «неправильно» или «неточно» (как можно это проверить?), но потому, что это полностью противоречит тем моим представлениям о мире, которые я считаю важными.

Следуя примеру Уильяма Джемса, Джона Дьюи и Ричарда Рорти, я отказался от идеи, что «истинное» мнение должно соответствовать чему-то, что существует «где-то там» в/или вне реальности. Для этих философов-прагматиков вера считается истинной, если она полезна, если она помогает, если она приносит реальные плоды для людей и других созданий. Четыре Благородные Истины Сиддхаттхи Готамы «истинны» не потому, что они соответствуют какой-то реальности, но потому, что они могут повысить качество вашей жизни. В контексте мировоззрения и социополитической организации средневекового Тибета вера в духов была полезна до тех пор, пока она давала объяснение природным явлениям. Она «работала» также в том смысле, что она подразумевала определенные практики, которые иногда, как казалось, помогали решать вызванные духом проблемы. Для своего времени, возможно, это была одна из лучших теорий во всем мире. Однако в двадцать первом веке в Европе и Америке такие убеждения вряд ли могут найти своих сторонников и вряд ли будут столь же действенны. Потому что сегодня в секулярном мире их чрезвычайно трудно совместить с мировоззрением, сформированным другими теориями, которые проявили замечательную способность оказывать желаемое влияние на жизни людей.

...


Четыре Благородные Истины Сиддхаттхи Готамы «истинны» не потому, что они соответствуют какой-то реальности, но потому, что они могут повысить качество вашей жизни


Самый сильный аргумент против богов, духов и тантрических предсказаний можно увидеть в существовании электричества, хирургии головного мозга и Декларации прав человека. Независимо от того, насколько оправданны претензии на истинное объяснение реальности, высказанные Ньютоном или Вольтером, они стали частью мировоззрения, благодаря которому в нашей жизни появились многочисленные блага и свободы, которые лично я не готов променять на жизнь в средневековом буддийском обществе. Это не означает, что современные общества, построенные на либерально-демократических ценностях, совершенны. Отнюдь нет. Фундаментальное человеческое страдание, которое описал Будда в Запуске колеса Дхаммы, не отличается сегодня от того, что было две с половиной тысячи лет назад. Меня привлекает в буддизме не то, что здесь более убедительно, чем в других религиях, объясняется природа реальности, а то, что в буддизме предлагается конкретный метод решения проблемы экзистенциального страдания.

...


Меня привлекает в буддизме не то, что здесь более убедительно, чем в других религиях, объясняется природа реальности, а то, что в буддизме предлагается конкретный метод решения проблемы экзистенциального страдания


Я уехал из Дхарамсалы в Швейцарию осенью 1975 года. С собой я взял прах Фреда в консервной банке из-под сухого молока «Амул», который я передал вместе с тибетской тханкой (живописный свиток) его безутешному и недоумевающему отцу. Когда я пытался утешить этого скромного человека, объясняя ему некоторые из буддийских идей, которые разделял его сын, я чувствовал, какими странными и бессмысленными должны были быть для него мои слова. Для г-на Варли единственным утешением было только то, что Фред оставил ему внука. Когда Фред умер, его подруга, жившая отдельно, была на пятом месяце беременности. Ребенок родился 19 августа, незадолго до того, как я покинул Индию. Вновь увидеть Дхарамсалу мне доведется только через восемнадцать лет.

Я снова приехал в Маклеод Гандж 12 марта 1993 года, чтобы присутствовать на четырехдневной встрече западных буддийских учителей с Далай-ламой. Мне было тридцать девять лет, и я жил в Шарпхэме. Нас было двадцать два человека, мы представляли тибетские, дзэнские и тхеравадинские школы буддизма. Некоторые были монахами или носителями каких-то других религиозных титулов; другие, как Мартина и я, были мирянами. Всех нас связывало то, что мы посвящали все свое время преподаванию буддизма в Европе или Америке. Кто-то публиковал книги. Кто-то основывал или руководил буддийскими центрами и общинами. Тем не менее, принцип отбора участников был довольно странным. Многие из широко распространенных буддийских школ вообще не были представлены. Со своей стороны Далай-лама также пригласил несколько видных тибетских лам, но присутствовали только три довольно загадочные фигуры.

Многое изменилось с тех пор, как я в последний раз был в Маклеод Гандж. Идиллическая индийская горная деревушка превратилась в перенаселенный, грязный городок («Полный навоза Гандж», [Muck Load Ganj [9] ], по выражению одного индийского остряка). Широкая главная улица была сужена вдвое с обеих сторон магазинами, торгующими тибетскими безделушками, поэтому джипы, грузовики, такси марки Марути Судзуки, мотоциклы и пешеходы еле втискивались в две узкие полосы движения. Мы поселились в многоэтажном железобетонном отеле под названием «Курорты Сурьи», ненадежно взгромоздившемся на склоне горы, на краю деревни, которым управляли предприимчивые индийцы. С тех пор, как я последний раз был в Индии, здесь широко распространились полиэтиленовые пакеты и пластиковые бутылки, и теперь весь этот мусор лежал толстым слоем внизу склона.

Далай-ламе было пятьдесят восемь. С тех пор, как его наградили Нобелевской премией мира в 1989 году, он быстро превращался во всемирно известную духовную суперзвезду. Это означало, что он проводил всё меньше и меньше времени в Дхарамсале, путешествуя по всему миру, преподавая буддизм и непрерывно проводя кампанию в защиту прав и свобод своего народа в Тибете. Китайские власти оставались непреклонными. Широкая поддержка Далай-ламы в западных средствах массовой информации и отдельные сочувственные высказывания мировых лидеров не оказывали никакого ощутимого влияния на ситуацию в Тибете.

Вернувшись в Маклеод Гандж, я понял, что буддизм тоже, так или иначе, потерял свою наивную простоту. За прошедшие двадцать лет со времени моего первого приезда сюда буддийские центры, общины и издательства возникли и распространились по всей Европе, Америке и Австралии. Это случилось в значительной степени благодаря усилиям западных жителей, которые возвратились домой после своих духовных поисков в Азии и начали приглашать своих буддийских учителей к себе на родину, где они могли основывать свои центры. Популярность буддизма неуклонно росла. Он больше не воспринимался как странное духовное времяпрепровождение престарелых хиппи, но с помощью энтузиастов встраивался в западную массовую культуру. Неизбежно буддизм также становился и более институциализированным. В очень короткое время буддийские круги расширили сферы влияния и обрели богатых благотворителей. Горючая смесь из «пробужденных мастеров», преданных учеников и грандиозных духовных чаяний легко может привести к сектантству и злоупотреблению властью. Это были ключевые вопросы, с которыми мы прибыли в Дхарамсалу, чтобы обсудить их лично с Далай-ламой.

После двух дней подготовки нас проводили в холодное помещение с высоким потолком во дворце, где должна была пройти первая из восьми двухчасовых встреч с Далай-ламой. Мы подготовили много тем для обсуждения: адаптация буддизма на Западе, традиция против культуры, сектантство, психотерапия, монашество и миряне и старая, но по-прежнему острая проблема сексуальных отношений между учителями и учениками.

Обсуждения на первой встрече проходили в атмосфере общей неловкости, никто понятия не имел, к чему все это и чего можно ожидать. Слушая наши краткие выступления, Далай-лама источал почти неисчерпаемую энергию, с легкостью переходя от напряженных внутренних размышлений к безудержному смеху. Его лицо сияло такой теплотой и открытостью, что было трудно отвести от него глаза. Когда его что-то волновало, его голос становился высоким, почти срывающимся на крик, и стаккато отрывистых английских слогов переходило в поток тибетских слов; его руки разрубали воздух, когда он приводил доводы. Затем он прерывался – затихал, – усмехался и озарял улыбкой своего собеседника: «Да? Хорошо. И далее?»

Когда подошла моя очередь, я изложил Далай-ламе краткую историю буддизма, чтобы показать, как в течение долгого времени он отвечал на потребности различных азиатских культур, но при этом сам преображался благодаря взаимодействию с ними. Это казалось мне настолько очевидным, что я боялся, что моя презентация могла быть слишком упрощенной. Все же, к моему удивлению, Далай-лама слушал с немного озадаченным видом на лице, как если бы моя идея была нова и довольно сомнительна. Он попросил несколько конкретных примеров. Я предложил ему обратить внимание на то, что на японских изображениях Будда выглядит японцем, в то время как в Тибете он похож на тибетца. Он развернулся и указал на тибетскую тханку позади него: «Но посмотрите на этого Будду: он индиец». Я не нашелся, что ответить. Будда, на которого он указал, походил на индийца, как выразилась позже Мартина, не больше, чем ее тётё – ее восьмидесятичетырехлетняя бабуля, жившая в Бордо.

...


Снова я пришел к выводу, что независимо от того, насколько интеллектуально развиты люди, с которыми я говорю, их взгляд на мир может быть основан на совершенно других предпосылках


Снова я пришел к выводу, что независимо от того, насколько интеллектуально развиты люди, с которыми я говорю, их взгляд на мир может быть основан на совершенно других предпосылках. Что представляется очевидным для меня, современного западного жителя, возможно, будет совершенно неочевидно для тибетского ламы, даже для такого, который во многих других отношениях, как кажется, принял и понял современный мир. И хотя я находил, что исследование истории было яркой иллюстрацией буддийского учения о непостоянстве и взаимозависимом происхождении, Далай-лама не видел в этом особого смысла. Я внезапно с легким расстройством понял, что «историческое сознание», которое я считаю само собой разумеющимся, было особенностью моего собственного воспитания и образования. Как показал этот обмен мнениями с Далай-ламой, тот, кто вырос в другой культуре, мог воспринимать те же самые «объективные» данные совершенно иначе.

В 1980-х в западном буддийском мире разразилось множество скандалов, связанных с сексуальными отношениями между учителями и их учениками. Далай-лама сказал нам, что получил несколько посланий от западных женщин, которые утверждали, что их буддийские учители склоняли их к сексу якобы потому, что «он очищает их отрицательную карму». Он был очень расстроен тем, что он узнал. Он волновался, что внимание средств массовой информации к таким эпизодам повредит репутации буддизма и ослабит его потенциальную способность принести мир и добро в наш беспокойный мир. В ходе наших обсуждений он постоянно возвращался к этой теме. Вскоре стало очевидно, что одной из причин, почему он так щедро делился с нами своим временем, было его желание, чтобы мы помогли ему решить эту проблему наилучшим способом.

Когда наши обсуждения подошли к концу, он предложил нам составить «открытое послание», в котором мы бы обобщили некоторые выводы, сделанные на нашей встрече. Я был выбран на роль писца. После написания нескольких вариантов, я прочитал окончательную версию послания перед Далай-ламой. Он внимательно слушал и постоянно предлагал изменения в формулировках и расставленных акцентах. Впервые я увидел, насколько тонко и дипломатично он работал. В важном параграфе касаемо нравственности учителей мы написали: «Необходимо поощрять учеников, чтобы они принимали ответственные шаги и умели противостоять своим учителям в случае их безнравственного поведения. Если это не приносит результатов, ученики не должны колебаться предавать гласности любые факты неэтичного поведения, если существуют неопровержимые доказательства». Этот пункт Далай-лама стремился разъяснить наиболее четко. Он надеялся, что такое публичное разоблачение позволит пострадавшим быть услышанными и пристыдит преступников, таким образом сломав порочный круг злоупотреблений духовной властью.

Потребовались недели на то, чтобы личная канцелярия Далай-ламы ратифицировала этот документ. И когда, наконец, он вернулся к нам для дальнейшей публикации, все в нем было неизменно за исключением одной вещи: предложение, в котором Далай-лама лично утверждал этот документ, было удалено из текста. Без его подтверждения открытое послание производило такое впечатление, что двадцать два западных учителя выбрали сами себя и от своего имени осмелились издать указ для всего буддийского сообщества. С того момента, как Далай-лама впервые предложил написать открытое послание, я думал, что это будет наше совместное с Далай-ламой заявление. Я был полностью согласен с содержанием послания, которое мы опубликовали, но в целом этот опыт оставил неприятное ощущение, как будто меня использовали. Далай-лама рассказал о беспокоивших его проблемах и предложил их решение, но, удалив его поддержку из послания, канцелярия Его Святейшества подтвердила, что на него не должна возлагаться никакая ответственность за то, что говорится в нашем открытом письме. В очередной раз я понял: то, что на поверхности выглядит как общее дело тибетцев и западных жителей, может скрывать совершенно противоположные интересы и ожидания.

Встреча Тибета и Запада в 1960-е походила на случайное столкновение в воздухе. Мы были изгнанниками, бегущими в противоположных направлениях. Тибетцы бежали от китайских коммунистов, а мы бежали из своих распавшихся домов, от холодной войны и военно-промышленного комплекса. Мы врезались друг в друга над Индией, как частицы в ускорителе. Ни одна из сторон в действительности не понимала и не учитывала интересы другой. Я искал у тибетцев высоких откровений буддизма, чтобы решить свои экзистенциальные проблемы; они искали у меня поддержки, чтобы выжить в непонимающем и враждебном мире. Как я начинал понимать, мое болезненное противостояние с геше Рабтеном было следствием именно этой проблемы, а не тех споров, которые продолжали кипеть вокруг служения божеству-защитнику, Дордже Шугдену.

Когда я обратился за советом к Далай-ламе по этому вопросу в 1985 году, он передал мне через своего личного секретаря, что это было внутренним делом тибетского народа и нет надобности в том, чтобы этот вопрос обсуждался на Западе. С тех пор споры так и не утихли. Далай-лама продолжал открыто объявлять Дордже Шугдена опасным и злым духом. Он призывал тибетцев оставить его культ в пользу другого божества-защитника по имени Дордже Дракден, который традиционно дает советы правительству через Государственного оракула. Далай-лама приказал удалить изображения Дордже Шугдена из монастырей и храмов. Он не дошел до прямых запретов самого культа, но запрещал его последователям слушать свои проповеди и получать у него посвящения. От работников тибетского правительства в изгнании требовалась подпись под заявлением об отречении от этого божества.

Большинство тибетцев, казалось, следовали инструкциям Далай-ламы, но многие из старейшин школы Гелуг, включая геше Рабтена, отказались сделать это. Близкие ученики Триджанг Ринпоче, младшего наставника [Далай-ламы] и главного сторонника культа, не хотели ставить под сомнение свою верность учителю, который, в конце концов, был наставником самого Далай-ламы. Авторитет Триджанга имел для них больший вес, чем авторитет того человека, которого они считали его учеником. Этот конфликт отражал противостояние между ancien régime старого Тибета, представленного Триджангом и его последователями, и новым порядком, который Далай-лама стремился установить в тибетском сообществе диаспоры. Далай-лама чувствовал, что этот отказ последовать его совету относительно Дордже Шугдена был равносилен непризнанию его в качестве главы Тибета в эмиграции, а тем самым и подрыву его усилий добиться свободы для тибетцев.

Первый видимый знак раскола между двумя лагерями появился в 1991-ом, за два года до нашей встречи в Дхарамсале, когда геше Келсанг Гьяцо, лама, с которым я работал в течение месяца в Институте Манджушри в 1978 году во время своего первого возвращения в Англию, возвестил основание новой традиции Кадампа (НТК [NKT]). Внутри школы Гелуг возник раскол, но не среди тибетских беженцев в Индии, а среди холмов Камбрии. Кроме геше Келсанга, все члены этой новой буддийской школы были западными жителями. Изображения Далай-ламы были запрещены во всех центрах НТК, а его книги изымались из их библиотек. Но вместо того, чтобы сойти на нет как эксцентричная секта недовольных, НТК процветала; сегодня организаторы её утверждают, что открыли больше 1100 центров во всем мире. Когда в 1996 году Далай-лама приехал в Англию с курсом лекций, он обнаружил, что его встречают толпы враждебно настроенных западных монахов и монахинь в темно-бордовых рясах и с плакатами различного содержания, такими как «Твои улыбки очаровывают – твои действия причиняют боль». Они выкрикивали обвинения в его адрес, называя его безжалостным диктатором, который подавляет религиозную свободу и посягает на права человека своего собственного народа.

Согласно информации индийской полиции, вечером 31 января 1997 года шесть тибетских молодых людей покинули Нью-Дели на такси. Они ехали на север в течение ночи, пока не достигли города Кангра, где они сняли на три дня номер в Гранд-отеле. Ночью 4 февраля кто-то из них или все они пробрались в Дхарамсалу. Они направились к Институту буддийской диалектики, расположенному приблизительно в двухстах метрах от дворца Далай-ламы. Оказавшись там, они ворвались в покои местного учителя гена Лобсанг Гьяцо, который сидел в своей комнате с двумя молодыми монахами. Молодые люди в ярости нанесли множественные колюще-режущие травмы трем монахам и перерезали им горло. Оказывая сопротивление, Лобсанг Гьяцо сумел сорвать рюкзак Адидас с одного из нападавших, который был позже опознан служащими в Гранд-отеле как принадлежащий одному из молодых людей. В сумке лежали документы, которые помогли идентифицировать двоих из подозреваемых, а также литературу, посвященную практике Дордже Шугдена.

17 февраля в лондонской газете Индепендент было обнародовано, что «гневное божество является основным подозреваемым в трех убийствах в Дхарамсале, гималайской столице Тибетского правительства-в-э-миграции». История получила широкую огласку, таким образом сделав проблему, которую Далай-лама считал внутренним делом тибетцев, достоянием широкой общественности. Усилия индийской полиции по поимке подозреваемых, Тензина Чозина, двадцати пяти лет, и Лобсанг Чоедрака, двадцати двух лет, оказались тщетными. Оба молодых человека прибыли из Чатренга, тибетского региона, известного своей верностью Дордже Шугдену. Они отправились в Индию за несколько лет до этого, чтобы записаться в монахи в тибетских монастырях на юге Индии. Считалось, что они, скорее всего, ускользнули в Тибет через Непал. Были опубликованы их фотографии, был предупрежден Интерпол, но парочка убийц все еще остается на свободе.

Я не знал близко гена [10] Лобсанг Гьяцо, но я встречал его несколько раз во время проживания в Дхарамсале в 1970-х, а позже переводил часть его учебника по буддийской психологии. Он произвел на меня впечатление доброго и образованного человека, и я знал, что он стал одним из самых откровенных союзников Далай-ламы в споре, развернувшемся вокруг Дордже Шугдена. Но кем были Тензин Чозин и Лобсанг Чодрак, его предполагаемые убийцы? Были ли они, как подозревали в тибетском правительстве в изгнании, наемными убийцами, посланными «Обществом Дордже Шугдена», организацией, основанной в Дели в июне 1996 года с целью выступить против политики Далай-ламы? Или они были только парой фанатиков, озлобленных монахов, которых охватило чувство несправедливости? А возможно, они были китайскими агентами, посланными в Индию, чтобы раздуть пламя конфликта, который разделил тибетское сообщество за границей? Вероятно, мы никогда этого не узнаем. И «Общество Дордже Шугдена» и НТК решительно осудили убийства и твердо заявили, что они не имеют к ним никакого отношения.В октябре того же года я возвратился в Тибет, чтобы работать над вторым изданием Путеводителя по Тибету. В небольшом квартале в сердце старого города Лхасы я обнаружил недавно вновь открытое святилище под названием Троде Кхангеар, которое, к моему удивлению, было посвящено Дордже Шугдену. Основным алтарным образом было изображение Цонкапы, основателя школы Гелуг. С левой стороны от него стояла новая статуя Триджанга Ринпоче, младшего наставника, в то время как в застекленном шкафчике справа размещались почитаемые изображения самого Шугдена. (В одном квартале к югу отсюда я нашел Триджанг Лабранг, бывшую резиденцию младшего наставника, которую превратили в комплекс квартир и офисов.) Недавно тибетцы увидели большое изображение Дордже Шугдена над головой поддерживаемого китайцами молодого Панчен-ламы на его официальных фотографиях [11] . Неудивительно, что коммунистические власти стремятся поддерживать почитание божества, о котором Далай-лама говорит, что оно «приносит большой вред в деле по решению проблемы Тибета и угрожает жизни Далай-ламы»....
https://cont.ws/@inactive/811418
Subscribe

Buy for 100 tokens
Стив Павлина - Почему мне так нравится моя жизнь? «Решить проблему денег раз и навсегда» - вот над чем я работал много лет! Я немного подумал в своем дневнике о том, почему мне так нравится моя жизнь. Вот что я придумал: Пространство для размышлений Мне нравится, что моя жизнь не перегружена…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments