January 3rd, 2018

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 24. Президент Эквадора против большой нефти

Работа в Колумбии и Панаме давала мне возможность не прерывать контактов и периодически навещать страну, которая стала моим первым пристанищем вдали от дома. Эквадор страдал от сменявшихся диктаторов и олигархов правого крыла, которыми манипулировали США в своих политических и финансовых интересах. В каком-то смысле Эквадор был образцовой банановой республикой, и корпоратократия уже совершила туда свои опустошительные набеги.

Серьезная разработка нефтяных месторождений в бассейне Амазонки на территории Эквадора началась в конце 1960-х. Ее результатом стал покупательский бум, в котором горстка семей, управлявших Эквадором, сыграла на руку международным банкам. Они обременили свою страну огромным долгом в обмен на обещанные нефтяные доходы. Магистрали и технопарки, плотины гидроэлектростанций, системы передачи и распределения электроэнергии — все это строилось по всей стране. Международные инженерные и строительные компании в очередной раз сорвали куш. Один человек, чья звезда еще всходила над этой андской страной, был исключением из правила: он не запятнал себя политической коррупцией и сотрудничеством с корпоратократией. Хайме Рольдос был профессором и адвокатом. У нас было несколько случайных встреч. Чуть меньше сорока, обаятельный и харизматичный. Как-то я сказал ему, что готов в любое время по его просьбе прилететь в Кито для проведения бесплатных консультаций. Это было не просто жестом с моей стороны: я с радостью бы сделал это в свое свободное время. Он мне нравился, поэтому я не замедлил ему сообщить, что буду рад при любой возможности еще раз посетить его страну. Посмеявшись, он в ответ сказал, что я могу рассчитывать на его помощь, если мне понадобится обсудить расценки на нефть.

Он приобрел репутацию популиста и национально ориентированного лидера, твердо верившего в права бедных. Он считал, что политики обязаны добиться того, чтобы природные ресурсы страны использовались во благо нации. Начав свою президентскую кампанию в 1978 году, он сразу же привлек внимание соотечественников и народа тех стран, где работали иностранные нефтяные компании, или тех, где люди жаждали независимости от могущественных внешних сил. Рольдос был одним из тех редких сейчас политиков, которые не боятся выступать за изменение существующего порядка вещей. Он бросил вызов нефтяным компаниям и всей системе, обеспечивающей их поддержку.

Например, он обвинил Летний институт лингвистики (ЛИЛ), евангелическую миссионерскую группу из США, в сговоре с нефтяными компаниями. Я знал о ЛИЛ еще со времени своей работы в Корпусе мира. Эта организация проникла в Эквадор, как и в другие страны, якобы для изучения и записи языков местного населения.

ЛИЛ много работал среди народа гуарани, жившего в бассейне Амазонки в те годы, когда там только начиналась промышленная добыча нефти. Именно в этот период обозначилась закономерность, вызывавшая беспокойство. Как только геологоразведка докладывала в головной офис фирмы, что на какой-то территории высока вероятность залегания нефти, там немедленно появлялся ЛИЛ, уговаривая местное население перебраться с их земель в резервации миссии. Там они получат бесплатную еду, крышу над головой, одежду, медицинское обслуживание и образование в школе миссии, а взамен должны будут передать свои земли нефтяным компаниям.

Говорили, что миссионеры ЛИЛ использовали недостойные методы, чтобы убедить местные племена уйти с их земель в резервации миссии. Часто рассказывали о том, что они раздавали продукты, напичканные слабительным, а затем предлагали лекарства для лечения эпидемии диареи. На территорию гуарани ЛИЛ с воздуха сбрасывал контейнеры с продовольствием, в которые были вмонтированы крошечные передатчики. Радиоприемные устройства, настроенные на эти передатчики, обслуживались американскими военными на американской же военной базе в Шелле. Если кого-то из племени укусила змея или кто-то серьезно заболевал, там сразу же появлялся представитель ЛИЛ с противоядием или необходимым лекарством — зачастую на вертолете, принадлежавшем нефтяной компании.

Когда геологоразведочные работы еще только начинались, были найдены тела пяти миссионеров ЛИЛ, проткнутые копьями гуарани. Потом гуарани объяснили, что это было предупреждением ЛИЛ, чтобы тот держался от них подальше. Однако предупреждение не было услышано. Более того, оно имело обратный эффект. Рейчел Сейнт, сестра одного из убитых миссионеров, поехала в Соединенные Штаты, где выступила по национальному телевидению с призывом собрать деньги для поддержки ЛИЛ и нефтяных компаний, которые, как она выразилась, помогали этим «дикарям» ступить на путь цивилизации и просвещения. ЛИЛ получил дотации от благотворительных организаций Рокфеллера. Хайме Рольдос заявил, что связь с Рокфеллером лишний раз доказывает, что ЛИЛ на самом деле был ширмой для кражи индейских земель и продвижения интересов нефтяных компаний: наследник семьи Джон Д. Рокфеллер основал Standard Oil, из которой впоследствии выросли крупнейшие фирмы Chevron, Exxon Mobil.

Мне пришло в голову, что Рольдос шел дорогой, проложенной Торрихосом. Оба встали на пути самой необоримой силы в мире. Торрихос хотел вернуть Канал; позиция Рольдоса в отношении нефти угрожала интересам наиболее влиятельных компаний мира. Как и Торрихос, Рольдос не был коммунистом, но выступал за право своей страны самой распоряжаться собственной судьбой. И как это было с Торрихосом, эксперты предсказывали, что большой бизнес и Вашингтон не потерпят Рольдоса в кресле президента; если он будет избран, его постигнет участь Арбенса в Гватемале или Альенде в Чили.

Мне казалось, что эти два человека могли положить начало новому направлению в латиноамериканской политике. Такое направление могло бы стать основанием для перемен, которые коснулись бы каждой страны на планете. Эти люди не были такими, как Кастро или Каддафи. Они не ассоциировались с СССР, Китаем или, как в случае с Альенде, с международным социалистическим движением. Это были популярные, умные, харизматичные лидеры, прагматичные, а не догматичные. Они выступали в защиту интересов своей страны, но не против Америки. Если корпоратократия покоится на трех столпах — сверхкрупных корпорациях, международных банках и вступивших с ними в сговор правительствах, то Рольдос и Торрихос олицетворяли собой возможность того, что столп вступившего в сговор правительства может быть выбит.

Значительной частью платформы Рольдоса была так называемая политика в области углеводородов. Она основывалась на предпосылке, что крупнейшим ресурсом Эквадора является нефть, которая должна быть использована таким образом, чтобы в выигрыше оказалось большинство населения. Рольдос был убежден, что государство обязано помогать бедным и обездоленным. Он выражал надежду, что политика в области углеводородов могла бы стать инструментом для начала социальной реформы. Однако ему приходилось быть осторожным: он знал, что в Эквадоре, как и во многих других странах, он не мог быть избранным без поддержки хотя бы части влиятельных семей страны. Даже если он победит без такой поддержки, ему никогда не удастся осуществить свои программы без их участия.

Меня успокаивало то, что в это судьбоносное время президентом США был Картер. Несмотря на давление Texaco и других нефтяных компаний, Вашингтон активно не вмешивался в происходящее. Я знал, что это было бы невозможно при любой другой администрации — будь то республиканцы или демократы.

Думаю, что именно политика в области углеводородов убедила эквадорцев впустить Хайме Рольдоса в президентский дворец в Кито. Это был их первый демократически избранный президент после череды диктаторов. Он обозначил принципы своей политики в инаугурационной речи 10 августа 1979 года:

«Мы должны предпринять все меры, чтобы защитить энергетические ресурсы страны. Государство [должно] содействовать расширению экспорта и не терять своей экономической независимости… Наши решения будут определяться исключительно национальными интересами и неограниченной защитой своих суверенных прав».

Став президентом, Рольдос был вынужден сосредоточить свое внимание на Texaco, поскольку к тому времени эта компания стала основным участником борьбы за эквадорскую нефть. Это были очень сложные взаимоотношения. Нефтяной гигант не доверял новому президенту и ни в коем случае не желал быть составной частью политики, устанавливавшей новые прецеденты. Они прекрасно понимали, что такая политика может послужить примером для других стран.

Речь, произнесенная главным советником Рольдоса, Хосе Карвахалем, суммировала основные подходы новой политики администрации следующим образом:

«Если партнер [Texaco] не желает принимать на себя риски, инвестировать в геологоразведочные работы или разрабатывать участки нефтяной концессии, другой партнер имеет право сделать такие инвестиции и затем перенять права владельца…

Мы считаем, что наши отношения с иностранными компаниями должны быть справедливыми; нам надо быть твердыми в этой борьбе; мы должны быть готовы ко всякого рода давлению, но мы не должны обнаруживать страх или комплекс неполноценности в переговорах с этими иностранцами».

В1980 году, накануне новогодних праздников, я принял решение. Начиналось новое десятилетие. Через 28 дней мне исполнится тридцать пять лет. Я решил, что в наступающем году я коренным образом изменю свою жизнь и начну строить ее по образу героев современности, таких как Хайме Рольдос и Омар Торрихос.

А потом случилось нечто невероятное. С точки зрения прибыльности фирмы, Бруно был самым успешным президентом за всю историю MAIN. Несмотря на это, Мак Холл уволил его — внезапно и без уведомления.
promo anagaminx august 23, 2020 07:23 Leave a comment
Buy for 100 tokens
Стив Павлина - Почему мне так нравится моя жизнь? «Решить проблему денег раз и навсегда» - вот над чем я работал много лет! Я немного подумал в своем дневнике о том, почему мне так нравится моя жизнь. Вот что я придумал: Пространство для размышлений Мне нравится, что моя жизнь не перегружена…

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 25. Я увольняюсь

Увольнение Бруно произвело в MAIN эффект разорвавшейся бомбы. Компания гудела от споров и слухов. Само собой разумеется, у Бруно были свои враги, но даже они пришли в смятение. Для многих сотрудников было ясно, что основной причиной увольнения была зависть. В беседах за обеденным столом или за кофе они признавались, что, по их мнению, Холл почувствовал угрозу, исходящую от этого человека, который был на 20 с лишним лет моложе его и вывел прибыли фирмы на новую высоту.

— Холл не мог позволить, чтобы Бруно выглядел таким молодцом, — сказал кто-то. — Он не мог не знать, что Бруно займет его место, а его, старика, отпустят на подножный корм — это было всего лишь вопросом времени.

Как будто в доказательство этой версии Холл назначил новым президентом Пола Придди. Пол много лет занимал должность вице-президента. Это был дружелюбный человек, знающий инженер. Правда, на мой взгляд, он был вялым соглашателем, не знающим слова «нет». Он всегда прогнется перед боссом и уж не станет грозить ему взлетевшими прибылями.

Для меня увольнение Бруно было сокрушительным ударом. Он был моим наставником и играл решающую роль в наших международных проектах. Придди, напротив, занимался только внутренними проектами и знал очень мало, если вообще что-то знал, о настоящем содержании нашей работы за рубежом. Я не мог представить, в каком направлении будет двигаться компания. Позвонив Бруно домой, я нашел его пребывающим в философском настроении.

— Да, Джон, он же знал, что у него нет никаких причин увольнять меня, — сказал он о Холле. — Поэтому я настоял на очень выгодном выходном пособии — и получил его. Мак контролирует значительную часть голосующих акций, и, раз он принял такое решение, я уже ничего не мог сделать.

Бруно сообщил, что получил несколько предложений на руководящие посты в транснациональных банках, которые были нашими клиентами.

Я спросил его, что, по его мнению, мне делать.

— Будь осторожным, — посоветовал он. — Мак Холл утратил связь с реальностью. Но этого ему никто не скажет — особенно теперь, после того, что он сделал со мной.

В конце марта 1980 года, все еще под впечатлением от этого увольнения, получив отпуск, я отправился на яхте на Виргинские острова. Со мной была «Мери» — сотрудница MAIN. Хотя, выбирая место для путешествия, я не задумывался над этим, но сейчас понимаю, что прошлое тех мест сыграло свою роль в принятии решения, положившего начало исполнению моего новогоднего желания.

Первый намек появился тогда, когда мы, обогнув остров Сент-Джон, взяли курс на пролив Сэра Фрэнсиса Дрейка, отделяющий Американские Виргинские острова от Британских. Канал носил имя англичанина, грозы испанского флота. Это напомнило мне о моих частых размышлениях о пиратах и других исторических личностях, таких как Дрейк и сэр Генри Морган, которые грабили и воровали и все-таки были удостоены похвал — и даже посвящены в рыцари — за свои дела. Я часто спрашивал себя, почему я, воспитанный в уважении к этим людям, все-таки испытывал угрызения совести при мысли об эксплуатации таких стран, как Индонезия, Панама, Колумбия и Эквадор. Многие из моих героев: Этан Аллен, Томас Джефферсон, Джордж Вашингтон, Дэниел Бун, Дэйви Крокет, Льюис и Кларк (назову всего лишь несколько имен) эксплуатировали индейцев, рабов, захватывали не принадлежавшие им земли. Я цеплялся за эти примеры, чтобы ослабить свое чувство вины. Теперь, взяв курс на пролив Сэра Фрэнсиса Дрейка, я осознал глупость своих прошлых оправданий.

Я вспомнил некоторые вещи, на которые долгое время не обращал внимания. Этан Аллен провел несколько месяцев в тесных вонючих британских «плавучих тюрьмах», большую часть времени закованный в тридцатифунтовые кандалы, а затем был заключен в тюремный каземат в Англии. Он попал в плен в 1775 году в битве при Монреале, борясь за такие же идеалы, за какие сейчас сражались Хайме Рольдос и Омар Торрихос. Томас Джефферсон, Джордж Вашингтон и другие отцы-основатели рисковали своими жизнями за эти же идеи. Революция могла и не победить; они понимали: если проиграют, их повесят как предателей. Дэниел Бун, Дэйви Крокет, Льюис и Кларк тоже пережили немало и многое принесли в жертву.

А Дрейк и Морган? Я не очень уверенно ориентировался в этом периоде истории, но помнил, что протестантская Англия считала смертельной угрозой для себя католическую Испанию. Вполне возможно, Дрейк и Морган занялись пиратством не из тщеславия, а для того чтобы ударить прямо в сердце Испанской империи — в корабли с золотом — и защитить святую Англию и ее веру.

Эти мысли не покидали меня, пока мы шли по проливу, постоянно меняя галс, чтобы поймать ветер, медленно подходя к горным вершинам, выступающим из воды, — остров Грейт-Тэтч к северу и Сент-Джон к югу. Мери принесла мне пиво и включила песню Джимми Баффетта погромче. И все-таки, несмотря на окружавшую меня красоту и ощущение свободы, которое возникает, когда идешь под парусом, я чувствовал в себе злость. Я пытался отмахнуться от нее, с трудом глотая пиво.

Однако злость не отступала. Меня злили эти голоса из прошлого и то, что я использовал их для оправдания своей жадности. Я был зол на своих родителей, на Тилтон, за то что они нагрузили меня этими историческими знаниями. Я выпил еще пива. Я готов был убить Мака Холла за то, что он сделал с Бруно.

Мимо нас прошел деревянный парусник под флагом всех цветов радуги с вздымавшимися от ветра парусами по обеим сторонам. Поймав ветер, он шел по проливу. С борта нам махали человек шесть молодых мужчин и женщин — хиппи. На них были яркие саронги. На передней палубе возлежала совершенно голая парочка. И парусник, и вид этих молодых людей говорил о том, что они жили на борту яхты коммуной — современные пираты, свободные, наслаждавшиеся полной свободой.

Я попытался помахать им в ответ, но рука не слушалась меня. Я почувствовал, как меня захлестнула зависть. Стоя на палубе, Мери наблюдала за ними, пока парусник не исчез из виду.

— Тебе бы понравилась такая жизнь? — спросила она.

И тогда я понял. Это не имело отношения к моим родителям, школе Тилтон или Маку Холлу — я ненавидел свою жизнь. Свою. Ответственность за все нес я сам.

Мери что-то прокричала, показывая рукой перед собой. Она подошла поближе ко мне.

— Лейнстер-Бэй, — сказала она. — Сегодняшняя стоянка.

Вот она. Маленькая бухточка в береговой линии острова Сент-Джон, в которой пиратские корабли поджидали свою добычу — галеоны с золотом, проходившие мимо них вот в этом самом месте. Я подошел ближе, затем передал румпель Мери и двинулся на переднюю палубу. Пока она направляла нашу яхту в красивый залив и обходила банку Уотермелон, я наклонил и зачехлил кливер и вытащил якорь из якорного отсека. Мери ловко опустила основной парус. Я столкнул якорь; цепь с грохотом упала в кристально чистую воду, и яхта остановилась.

Когда мы устроились, Мери искупалась и пошла вздремнуть. Оставив ей записку, я на небольшой лодке на веслах добрался до берега и причалил как раз под развалинами стены старой сахарной плантации. Я долго сидел у воды, пытаясь ни о чем не думать, отбросить все чувства. Но ничего не получалось.

Позже, поднявшись по крутому холму, я обнаружил, что стою на раскрошившейся стене старинной плантации, глядя вниз на наш парусник. Я наблюдал, как солнце двигалось к закату по направлению к Карибскому морю. Картина казалась идиллической, но я знал, что лежавшая вокруг меня плантация была средоточием невысказанного страдания. Здесь погибли сотни африканских рабов, которые под ружейным прицелом строили роскошный особняк, убирали сахарный тростник, управляли приспособлениями, которые превращали сахар-сырец в ром. За спокойствием этого места пряталось прошлое, полное жестокости, так же как за ним пряталась ярость, бушевавшая во мне.

Солнце исчезло за гористым островом. Широкая ярко-красная арка перекинулась через небо. Море начало темнеть. Мне стало вдруг предельно ясно: я такой же работорговец, а моя работа в MAIN не ограничивалась только вовлечением бедных стран в глобальную империю с помощью огромных займов. Мои дутые прогнозы не были просто средством, гарантирующим моей стране право на свой «фунт живой плоти», когда ей понадобится нефть. Мое положение партнера вовсе не ограничивалось увеличением прибыльности фирмы. Моя работа затрагивала людей и их семьи — тех людей, которые были сродни умершим на строительстве стены, на которой я сейчас сидел; тех людей, которых я эксплуатировал.

В течение десяти лет я был последователем работорговцев, которые приходили в африканские джунгли, хватали мужчин и женщин и тащили на поджидавшие их корабли. Мой подход был, конечно, посовременнее и потише — мне не приходилось видеть умирающих людей, чувствовать запах разлагающейся плоти или слышать крики агонии. Но то, что я делал, было не менее страшно, поскольку возможность дистанцироваться от всего этого, не думать в своей работе о живых людях — о телах, о плоти, о предсмертных криках — в конечном итоге превращала меня в еще большего грешника.

Я опять посмотрел на яхту, борющуюся с отливом. Мери отдыхала на палубе, наверное, потягивала «Маргариту» и поджидала меня, чтобы вручить и мне бокал. И в этот момент, видя ее там в последнем свете уходящего дня, такую расслабленную, доверчивую, я почувствовал угрызения совести: что же я делаю с ней и со всеми своими сотрудниками, превращая их в ЭУ? Я делаю с ними то же, что Клодин сделала со мной, но только без ее прямоты. Я убеждал их стать работорговцами, соблазняя повышением зарплаты и продвижением по службе. При этом они, как и я, сами были прикованы к системе. Они тоже были рабами.

Я повернулся спиной к морю, заливу, ярко-красному небу. Я закрыл глаза, чтобы не видеть стены, которые были построены рабами, оторванными от своих домов в Африке. Я хотел выбросить все из головы. Открыв глаза, я увидел огромную сучковатую палку толщиной с бейсбольную биту, но раза в два длиннее. Я вскочил, схватил палку и начал колотить ею по каменным стенам. Я колотил по ним до тех пор, пока не упал в изнеможении. После этого я повалился в траву и лежал, наблюдая за плывущими надо мной облаками.

Наконец, я побрел обратно к лодке. Стоя на берегу, я смотрел на яхту, застывшую на якоре на лазурной воде, и знал, что мне надо делать. Я знал, что потеряю себя навеки, если снова вернусь к своей прежней жизни, к MAIN и всему тому, что она собой представляла. Повышения зарплаты, пенсии, страховка, привилегии, акции… Чем дольше я буду там оставаться, тем труднее будет выбраться оттуда. Я стал рабом. Я мог продолжать самобичевание, бить себя так, как колотил эту каменную стену, или бежать.

Через два дня я вернулся в Бостон. А 1 апреля 1980 года я вошел в кабинет Пола Придди и положил перед ним заявление об уходе.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 26. Смерть президента Эквадора

Уйти из MAIN было не так-то просто. Пол Придди не поверил мне. «С первым апреля!» — дружелюбно подмигнул он.

Я заверил его, что все было абсолютно серьезно. Вспомнив совет Паулы, что я не должен ни с кем портить отношения или давать повод подозревать меня в разглашении информации об ЭУ, я выразил благодарность MAIN за все, что она сделала для меня. Однако мне нужно двигаться дальше. Я всегда мечтал написать о людях, с которыми познакомился за время работы в MAIN. Я сообщил, что собираюсь писать статьи для National Geographic и других журналов и продолжить свои путешествия. Я заверил его в своей преданности MAIN и поклялся, что буду восхвалять ее при любой возможности.

Наконец, Пол сдался.

Все остальные тоже пытались отговорить меня от этого поступка. Мне постоянно напоминали о моем успешном продвижении по службе и даже прозрачно намекали, что я не совсем в себе. Никто не хотел примириться с тем, что я уходил добровольно, во всяком случае отчасти, поскольку это заставляло их взглянуть на себя. Если я не был сумасшедшим, добровольно уходя из MAIN, значит, это они должны быть не в себе, оставаясь в ней. Проще было считать меня сумасшедшим.

Особенно неприятной для меня была реакция моих подчиненных. Они считали, что я бросаю их на произвол судьбы: ведь очевидного преемника не было. Однако я уже принял решение. После стольких лет метаний я был намерен все изменить.

К сожалению, все получилось не совсем так, как хотелось. Да, у меня больше не было постоянной работы. Моя доля акций не могла обеспечить меня достаточными средствами для безболезненного ухода на пенсию, поскольку я был отнюдь не полным партнером. Останься я в MAIN еще на несколько лет, быть бы мне сорокалетним миллионером, как когда-то мечталось; однако в 35 до этого было еще далеко. Да, холодный и унылый апрель выдался в тот год в Бостоне.

А потом позвонил Пол Придди. Он умолял меня срочно зайти к нему.

— Один из наших клиентов грозится уйти от нас, — сказал он. — Они обратились к нам в расчете на то, что именно ты будешь экспертом-свидетелем, представляющим их в суде.

Я долго раздумывал над этим предложением и, наконец, принял решение: садясь за стол напротив Пола, я назвал ему свою цену: агентское соглашение, более чем в три раза превышающее мою зарплату в MAIN. К моему удивлению, он согласился, и с этого момента начался новый этап моей карьеры в этой организации.

В течение следующих нескольких лет я работал высокооплачиваемым экспертом-свидетелем. Моими клиентами были преимущественно американские электроэнергетические компании, которые хотели построить новые электростанции, для чего им надо было получить разрешение от комиссии по коммунальному хозяйству. Одним из моих клиентов стала Public Service Company из Нью-Гемпшира. Моя работа заключалась в том, чтобы под присягой подтвердить экономическую осуществимость весьма спорного проекта — атомной электростанции в Сибруке.

Хотя я уже не был напрямую связан с Латинской Америкой, но тем не менее продолжал следить за развитием событий там. У меня как у эксперта-свидетеля было полно свободного времени между выступлениями в суде. Я общался с Паулой и возобновил старые знакомства со времен службы в Корпусе мира в Эквадоре, который внезапно оказался в фокусе мировой нефтяной политики.

Хайме Рольдос действовал. Выполняя свои предвыборные обещания, он начал широкомасштабное наступление на нефтяные компании. Похоже, он ясно видел то, чего не замечали по обе стороны Панамского канала — либо упускали из виду, либо намеренно не обращали на это внимания. Он улавливал подводные течения, грозившие обратить мир в глобальную империю и низвести граждан его страны до уровня рабов.

Читая о Рольдосе в газетах, я видел не только его ярую приверженность своему делу, но и способность улавливать глубинные явления. А эти явления все больше указывали на то, что мировая политика вступает в новую эпоху.

В ноябре 1980 года Картер проиграл на выборах Рональду Рейгану. Наиболее значительными факторами, оказавшими влияние на исход выборов, были соглашение по Каналу, достигнутое Картером с Торрихосом, и провал операции по спасению заложников в американском посольстве в Иране.

Однако происходило и нечто не столь явное. Вместо президента, чьей величайшей целью было достижение мира во всем мире и уменьшение зависимости США от нефти, пришел человек, веривший в то, что законное место США — на вершине мировой пирамиды, при поддержке военной силы, а контроль США над нефтяными месторождениями, где бы они ни находились, является частью «Замысла Провидения». Президента, установившего солнечные батареи на крыше Белого дома, заменил человек, который их демонтировал, едва вселившись в Овальный кабинет.

Возможно, Картер не был успешным политиком, но его видение Америки совпадало с тем, что было определено нашей Декларацией независимости. Сейчас, по прошествии времени, он представляется наивно старомодным, отголоском идеалов, на которых строилась наша страна и которые влекли наших дедов к ее берегам. В сравнении со своими ближайшими предшественниками и преемниками, Картер представляется аномалией. Его понимание мира коренным образом отличалось от понимания ЭУ.

Рейган, напротив, совершенно очевидно был строителем глобальной империи, слугой корпоратократии. Еще во время выборов я подумал, что его актерское прошлое вполне соответствовало ситуации: это был человек, знавший, что значит действовать по указке свыше. Он будет прислуживать людям, которые перемещаются из кабинетов генеральных директоров в правления банков и залы правительства и, на первый взгляд, прислуживают ему, но на самом деле руководят правительством, — таким людям, как вице-президент Джордж Х.У. Буш, госсекретарь Джордж Шульц, министр обороны Каспар Уайнбергер, Ричард Чейни, Ричард Хелмс и Роберт Макнамара.

Он будет защищать то, чего хотят эти люди: Америку, контролирующую весь мир и все его природные ресурсы; мир, подчиняющийся ее приказам; американских военных, насаждающих придуманные Америкой порядки; международную коммерческую и банковскую систему, обеспечивающую поддержку Америке как генеральному директору глобальной империи.

Когда я задумывался о будущем, мне казалось, что мы вступаем в удачный для ЭУ период. И в том, что я вышел из игры именно в это время, опять сказалась прихоть судьбы. Чем больше я размышлял обо всем этом, тем лучше себя чувствовал. Я знал, что выбрал правильное время. Однако у меня не было ясного представления о том, что же все это означает в долгосрочной перспективе.

Из истории я знал, что империи не живут вечно, поскольку маятник раскачивается в обе стороны. Я возлагал надежды на таких людей, как Рольдос, считая, что президент Эквадора понимал все тонкости происходящего. Я знал, что он восхищался Торрихосом и одобрял позицию Картера в отношении Панамского канала.

Я был уверен, что Рольдос не споткнется и будет решительным в своих действиях. Я мог только надеяться, что его стойкость вдохновит многих руководителей других стран, для которых он и Торрихос станут примером.

В начале 1981 года администрация Рольдоса представила конгрессу Эквадора новый закон об углеводородах. Воплощенный в жизнь, он привел бы к реформированию отношений государства с нефтяными компаниями. Он считался во многих отношениях революционным и даже радикальным. Его последствия сказались бы далеко за пределами Эквадора — во многих странах Латинской Америки и всего мира.

Реакция нефтяных компаний была предсказуема: они задействовали все средства. Их PR-специалисты делали все, чтобы скомпрометировать Хайме Рольдоса; их лоббисты появились в Кито и Вашингтоне с портфелями, полными угроз и взяток. Они пытались изобразить первого демократически избранного президента Эквадора еще одним Кастро. Но это не устрашило Рольдоса. Его ответным действием было разоблачение заговора между политиками и нефтяными компаниями — и религиозными организациями. Он открыто обвинил Летний институт лингвистики в сотрудничестве с нефтяными компаниями и решительно, возможно, слишком опрометчиво, приказал ЛИЛ как можно быстрее убраться из страны.

Через несколько недель после представления пакета законов конгрессу и высылки миссионеров ЛИЛ он предупредил все работавшие в стране иностранные компании, включая нефтяные, что им придется покинуть страну, если их действия не будут направлены на улучшение жизни народа Эквадора. Выступив с программной речью на олимпийском стадионе Атахуальпа в Кито, он направился в небольшую общину на юге Эквадора.

Там он и погиб в авиакатастрофе 24 мая 1981 года при крушении вертолета.

Мир был потрясен. Латиноамериканцы пришли в ярость. Все газеты полушария пестрели заголовками: «Убит ЦРУ!». Помимо того что он вызывал ненависть у Вашингтона и нефтяных компаний, многие обстоятельства его гибели говорили в пользу этих обвинений; вновь открывшиеся факты еще больше усиливали эти подозрения.

Хотя ничего не удалось доказать, но свидетели утверждают, что Рольдос, предупрежденный о готовящемся на него покушении, предпринял некоторые меры предосторожности. В частности, для поездок ему готовили два вертолета. В последний момент один из офицеров безопасности убедил его воспользоваться запасным вертолетом.

Вертолет был взорван.

Несмотря на бурную реакцию в мире, американские средства массовой информации практически не уделили внимания этому событию.

Новым президентом Эквадора стал Освальдо Уртадо. Он вернул в страну ЛИЛ и его нефтяных спонсоров. К концу года он начал амбициозную программу, предусматривавшую увеличение числа нефтяных скважин Texaco и других нефтяных компаний в заливе Гуаякиль и бассейне Амазонки.

Омар Торрихос, высоко ценивший Рольдоса, называл его братом. Он признавался, что по ночам ему мерещатся кошмары, будто его самого убивают; он видел себя падающим с неба в гигантском огненном шаре. Эти сны оказались вещими.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 27. Панама: еще одна смерть президента

Я был ошеломлен смертью Рольдоса, но, возможно, мне-то как раз удивляться не надо было. Что бы то ни было, а наивным меня нельзя было назвать. Я знал об Арбенсе, Моссадыке, Альенде и о многих других, чьи имена не появились в газетах и учебниках истории, но чьи жизни были разрушены и даже прерваны, потому что они осмелились выступить против корпоратократии. И тем не менее я был потрясен. Все было сделано настолько прямолинейно и незатейливо.

После нашего феноменального успеха в Саудовской Аравии я считал, что подобные бесстыдно неприкрытые действия ушли в прошлое. Я думал, что шакалов отправили в зоопарки. Теперь я убедился, что был неправ. Я не сомневался, что гибель Рольдоса — это не просто несчастный случай. Здесь были налицо все признаки умышленного устранения, организованного ЦРУ. Я понимал, что жестокость этого убийства была преднамеренной: это было предупреждение. Администрация Рейгана, вкупе со сразу же приобретенным Рейганом имиджем голливудского ковбоя, сначала стреляющего, потом думающего, была идеальным средством для передачи этого предупреждения. Шакалы вернулись и хотели, чтобы об этом знали Омар Торрихос и все остальные, которые могли бы присоединиться к крестовому походу против корпоратократии.

Но Торрихос был тверд. Как и Рольдос, он не испугался. Он тоже изгнал из страны Летний институт лингвистики и категорически отверг настойчивые требования администрации Рейгана пересмотреть соглашение по Каналу.

Через два месяца после смерти Рольдоса ночной кошмар Торрихоса стал явью: он погиб в авиакатастрофе. Это случилось 31 июля 1981 года.

Латинская Америка и весь мир гудели. Торрихос пользовался известностью в мире; его уважали как человека, заставившего Соединенные Штаты вернуть Панамский канал его законным владельцам; его уважали за то, что он продолжал противостоять Рональду Рейгану. Это был борец за права человека; глава государства, открывшего свои двери изгоям всех политических режимов, вне зависимости от идеологической окраски, включая шаха Ирана; харизматичный борец за социальную справедливость; многие считали, что он будет выдвинут на получение Нобелевской премии мира. Теперь он был мертв. И опять в газетах появились заголовки «Убит ЦРУ».

Книга Грэма Грина «Знакомство с генералом», материал для которой он собирал в той поездке, когда мы встретились с ним в отеле «Панама», начинается так:

«В августе 1981 года, когда я уже собрал чемодан для своей пятой поездки в Панаму, мне сообщили по телефону о смерти генерала Омара Торрихоса Эрреры, моего друга и гостеприимного хозяина. Небольшой самолет, в котором он летел в свой домик в Коклесито в горах Панамы, разбился. Все пассажиры погибли. Через несколько дней я услышал в телефонной трубке голос сотрудника службы его охраны, сержанта Чучу — так называли Хосе де Хесус Мартинеса, бывшего профессора марксистской философии Панамского университета, профессора математики и поэта. Он сказал мне: «В самолете была бомба. Я знаю, что там была бомба, но по телефону не могу сказать, почему».

Повсюду люди скорбели по поводу смерти этого человека, который завоевал репутацию защитника бедных и обездоленных; от Вашингтона требовали начать расследование деятельности ЦРУ. Однако этому не суждено было случиться. У Торрихоса были враги, ненавидевшие его; в их число входили люди, имевшие огромную власть. При жизни он находился в открытой конфронтации с президентом Рейганом, вице-президентом Бушем, министром обороны США Уайнбергером, с Объединенным командованием штабов — американским генштабом, а также с руководителями многих влиятельных корпораций.

Особенно приводили в ярость военное руководство положения договора Торрихоса — Картера, предусматривавшие закрытие Школы обеих Америк и Центра Южного командования армии США по обучению ведению военных действий в тропиках. Новый договор ставил перед военными серьезные проблемы. Либо им необходимо было найти способы обойти эти положения, либо подыскать другую страну, готовую расположить у себя эти центры, — маловероятная перспектива в последние десятилетия XX века. Конечно, был и другой вариант: избавиться от Торрихоса и пересмотреть договор с его преемником.

Среди врагов Торрихоса были крупные международные корпорации. Большинство из них имели тесные связи с американскими политиками; они использовали латиноамериканский наемный труд и природные ресурсы — нефть, лес, олово, медь, бокситы, сельскохозяйственные угодья. Это были фирмы, представлявшие обрабатывающую промышленность, телекоммуникационные компании, транспортно-перевозочные конгломераты, включая судоходные компании, инжиниринговые и прочие корпорации, работающие в области создания техники и использования новых технологий.

Bechtel Group, Inc. была наиболее ярким примером удобных отношений между частными компаниями и правительством США. Я хорошо был знаком с Bechtel: мы в MAIN близко сотрудничали с этой компанией; ее главный архитектор стал моим другом. Bechtel была одной из наиболее влиятельных инженерных и конструкторских фирм в Соединенных Штатах. Ее президентами и руководящими сотрудниками были Джордж Шульц и Каспар Уайнбергер, которые ненавидели Торрихоса за то, что тот имел дерзость предпочесть японский план строительства нового канала взамен существующего, как более экономически эффективного. Такой ход не просто передавал владение Каналом от Соединенных Штатов Панаме, но и исключал Bechtel из участия в самом захватывающем и потенциально очень прибыльном инженерном проекте века.

Торрихос не побоялся встать на пути у этих людей. Он сделал это вежливо, с обаянием и изрядным чувством юмора. А теперь он был мертв, и его заменил подмастерье —

Мануэль Норьега, человек, не обладавший умом, харизмой и знаниями Торрихоса, человек, который, как многие подозревали, не имел никаких шансов против рейганов, бушей и нефтяных королей мира.

Лично меня эта трагедия внутренне опустошила. Много часов провел я, вспоминая наши разговоры с Торрихосом. Как-то ночью я долго сидел, уставившись на фотографию в журнале и вспоминая свой первый вечер в Панаме, поездку в такси под дождем, гигантский плакат на улице. «Идеал Омара — свобода; еще не изобретена та ракета, которая может убить идею». Воспоминание об этом лозунге сейчас заставило меня передернуться — точно так же, как и в ту дождливую ночь.

Тогда я не мог знать, что Торрихос добьется от Картера возвращения Панамского канала людям, которые должны были им владеть по праву; что эта победа, равно как и его попытки примирить латиноамериканских социалистов и диктаторов, приведет в ярость администрацию Рейгана — Буша до такой степени, что они посчитают необходимым устранить его. Я не мог знать, что однажды ночью его убьют во время самого обычного полета в его самолете марки Twin Otter, а у большинства людей за пределами США не будет и тени сомнения в том, что смерть пятидесятидвухлетнего Торрихоса была очередным заказным убийством ЦРУ.

Если бы Торрихос остался жив, он бы нашел способ успокоить нараставшее насилие, охватившее многие страны Центральной и Латинской Америки. Учитывая то, что он успел сделать, можно предположить, что он сумел бы сдержать разорение международными нефтяными компаниями амазонских регионов Эквадора, Колумбии и Перу. И одним из результатов этого шага стало бы сокращение числа ужасных конфликтов, которые Вашингтон называет нарковойнами и терроризмом, а Торрихос расценил бы как действия, предпринятые отчаявшимися людьми для защиты своих домов и семей. И что еще важнее, я уверен — он бы стал примером для новых поколений лидеров в обеих Америках, Африке и Азии — вот этого ЦРУ, УНБ и ЭУ не могли допустить.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 28. Моя энергетическая компания, Enron и Джордж Б

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 28. Моя энергетическая компания, Enron и Джордж Буш


К моменту смерти Торрихоса я не виделся с Паулой уже несколько месяцев. Я встречался с другими женщинами, в частности, с Уинифред Грант, молодой сотрудницей, специалистом по планированию окружающей среды, с которой познакомился в MAIN. Ее отец был главным архитектором в Bechtel. Паула встречалась с колумбийским журналистом. Мы остались друзьями, но договорились прервать наши романтические отношения.

Я сражался со своей работой эксперта-свидетеля, в частности обосновывая необходимость строительства атомной электростанции в Сибруке. Часто мне казалось, что я снова продался, попросту вернулся к старому только из-за денег. Уинифред мне очень помогла в этот период. Она была до мозга костей сторонницей защиты окружающей среды, но при этом понимала, что потребность в электроэнергии постоянно возрастает. Она выросла в районе Беркли в Сан-Франциско Ист-Бэй и окончила Калифорнийский университет Беркли. Это была свободомыслящая девушка, и ее взгляды контрастировали с пуританскими взглядами моих родителей и Энн.

Осенью 1981 года Уинифред взяла длительный отпуск в MAIN. Мы отправились на яхте вдоль Атлантического побережья на юг, к Флориде. Мы не торопились и часто подолгу останавливались в различных портах: я вылетал в другие города, чтобы выступать в судах в качестве эксперта-свидетеля. В конце концов, мы добрались до Уэст-Палм-Бич во Флориде и сняли там квартиру. Мы поженились, 17 мая 1982 года у нас родилась дочь, Джессика. Мне было тридцать шесть. Я был значительно старше остальных мужчин, посещавших занятия для будущих отцов.

В мою работу по делу Сибрука входила, в частности, задача убедить комиссию по коммунальным услугам Нью-Гемпшира в том, что получение электричества на основе атомной энергии было лучшим и наиболее экономичным решением для штата. К сожалению, чем глубже я изучал этот вопрос, тем больше начинал сомневаться в правоте своих аргументов. В научной литературе того времени не было единого взгляда на эту проблему: новые исследования данной темы все больше склонялись к тому, что многие альтернативные методы получения электроэнергии существенно превосходят атомную энергетику в техническом и экономическом отношении.

Кроме того, постепенно ученые отходили от старой точки зрения на безопасность атомной энергии. Возникли серьезные вопросы о надежности систем поддержки, об обучении операторов, о том, что людям свойственно время от времени совершать ошибки, о старении оборудования, о сложности утилизации ядерных отходов. Лично меня беспокоила та позиция, которую я должен был защищать, поскольку получал деньги за это, причем, защищать под присягой в суде. В то же время я убеждался, что новые технологии предлагали такие методы получения электричества, которые могли бы улучшить окружающую среду. В частности, технология производства электроэнергии из того, что принято считать отходами.

В один прекрасный день я уведомил руководство электроэнергетической компании Нью-Гемпшира, что больше не могу свидетельствовать в суде от их имени. Я отказался от этой весьма прибыльной работы и решил создать компанию, которая будет продвигать новые технологии, перенося их с чертежных досок в область практического применения. Уинифред поддержала меня в этом, несмотря на неясную перспективу этого предприятия и тот факт, что она впервые вступала в семейную жизнь.

Через несколько месяцев после рождения Джессики в 1982 году я основал Independent Power Systems, IPS — «Независимые энергосистемы» — компанию, в задачу которой входили разработка проектов электростанций, дружественных окружающей среде, а также популяризация самой идеи таких станций. Это был исключительно рискованный бизнес, в котором большинство наших конкурентов, в конце концов, потерпели неудачу. Однако опять на выручку пришли «случайные совпадения». Я был уверен, что помощь, которая вдруг откуда-то появлялась, на самом деле была наградой за мои былые заслуги и мой обет молчания.

Бруно Замботти занял высокую должность в Межамериканском банке развития. Он согласился стать членом правления IPS и помочь с финансированием молодой компании.

Мы получили поддержку от Bankers Trust; ESI Energy, Prudential Insurance Company, Chadbourne and Parke (крупнейшей юридической фирмы Уолл-стрит, партнером в которой был бывший сенатор, кандидат в президенты и госсекретарь Эд Маски); от Riley Stoker Corporation (инжиниринговой фирмы, которой владела Ashland Oil Company, разрабатывавшая и производившая сложные агрегаты для электростанций). Нас поддержал даже конгресс: он освободил компанию от уплаты некоторых налогов и в последующем отдавал нам предпочтение перед нашими конкурентами.

В1986 году IPS и Bechtel одновременно, но независимо друг от друга начали строительство электростанций, использовавших новейшую, по последнему слову науки технологию сжигания отработанной угольной породы без образования кислотных дождей. К концу десятилетия эти две электростанции модернизировали отрасль и внесли значительный вклад в принятие федеральных законов об охране окружающей среды, доказав раз и навсегда, что многие так называемые отходы вполне применимы для производства электроэнергии, а уголь можно сжигать без образования веществ, вызывающих кислотные дожди, таким образом опровергнув традиционные уверения электроэнергетических компаний в обратном.

Наша электростанция также доказала, что не апробированные современные технологии могут финансироваться небольшой независимой компанией через Уолл-стрит и другими традиционными методами. Дополнительным преимуществом было то, что наша станция передавала так называемое сбросное тепло для обогрева трех с половиной акров гидропонных теплиц, а не в охладительные бассейны и градирни.

Должность президента IPS позволяла мне получить полное представление об энергетической промышленности изнутри. Я имел дело с самыми влиятельными людьми в этой области: юристами, лоббистами, банкирами и руководителями крупнейших фирм. Кроме того, на моей стороне было еще одно преимущество. Мой тесть проработал в Bechtel более 30 лет, достиг должности главного архитектора, а теперь руководил строительством города в Саудовской Аравии — прямое следствие моей работы в начале 1970-х, во время операции по отмыванию денег Саудовской Аравии. Уинифред выросла в Сан-Франциско, где расположен головной офис фирмы, и тоже была членом «корпоративной семьи»: после окончания отделения Калифорнийского университета в Беркли она работала в Bechtel.

Энергетика претерпевала значительную реструктуризацию. Крупные инженерные фирмы стремились вытеснить энергетические компании, которые до сих пор пользовались преимуществами местных монополистов, — или хотя бы стать конкурентами энергетиков. Свертывание государственного участия и регулирования стало лозунгом момента; правила стремительно менялись.

Для амбициозных людей появилась масса возможностей воспользоваться преимуществами ситуации, которая ставила в тупик суды и конгресс. Воротилы бизнеса назвали происходящее «освоением Дикого Запада эры энергетики».

Одной из жертв этого процесса стала MAIN. Как и предсказывал Бруно, Мак Холл утратил связь с реальностью, и никто не осмеливался указать ему на это. Полу Придди так и не удалось установить контроль над фирмой, и руководство MAIN не только не воспользовалось кардинальными переменами в промышленности, но и допустило несколько роковых ошибок.

Всего через несколько лет после того, как Бруно добился рекордных прибылей, MAIN оказалась в исключительно тяжелой финансовой ситуации. Партнеры решили продать MAIN одной из крупнейших инженерно-строительных компаний, которая сумела сориентироваться в ситуации.

В 1980 году я получил почти по 30 долларов за акцию; четыре года спустя другим партнерам MAIN пришлось довольствоваться меньше чем половиной этой суммы. Так 100 лет гордого существования фирмы закончились унижением. Мне грустно было наблюдать закат фирмы, но это доказало, что я поступил правильно, уйдя именно тогда. Фирма еще некоторое время просуществовала под своим именем, но затем и имя поменяли. Некогда столь весомое во всем мире название ушло в небытие.

MAIN — это пример компании, которая не смогла выжить в атмосфере перемен в индустрии. Полной противоположностью ей оказалась компания Enron, за взлетом которой мы, знающие эту отрасль изнутри, следили, как зачарованные. Одна из наиболее быстро растущих фирм в отрасли, она, возникнув, казалось бы, ниоткуда, немедленно начала проворачивать гигантские сделки.

Обычно любому заседанию предшествуют несколько минут общих разговоров, пока участники рассаживаются, наливают кофе, раскладывают бумаги. Тогда все разговоры крутились вокруг Enron. Непосвященные не могли понять, как удается Enron творить подобные чудеса. Посвященные же только улыбались и молчали. Иногда, в ответ на настойчивые расспросы, они говорили о новых методах в управлении, о «творческом подходе к финансированию», о том, что компания берет на работу людей, знающих, как пройти коридорами власти во всех столицах мира.

Мне все это очень напоминало новый вариант старой технологии ЭУ. Глобальная империя наступала победным маршем.

Те из нас, кто интересовался нефтяной промышленностью и международными событиями, частенько обсуждали и другую тему — сына вице-президента, Джорджа У. Буша. Его первая энергетическая компания, Arbusto (в переводе с испанского — «куст»), будучи несостоятельной, в 1984 году спаслась слиянием с фирмой Spectrum7, которая затем оказалась на грани банкротства и в 1986 году была куплена Harken Energy Corporation, в которой Джордж У. Буш остался членом правления и консультантом с зарплатой 120 тысяч долларов в год.

Мы все считали, что решающим фактором в таком назначении было вице-президентство его отца, поскольку послужной список Буша-младшего в нефтяной сфере никак не оправдывал подобного выбора. И, конечно, совсем неслучайно Harken использовала ситуацию и вышла на международный рынок впервые за всю историю своего существования, начав активные поиски возможностей для нефтяных инвестиций на Ближнем Востоке.

Журнал Vanity Fair писал: «Как только Буш занял место в правлении, с Harken стали происходить чудесные вещи: новые инвестиции, неожиданные источники финансирования, удачно полученные права на бурение».

В 1989 году Amoco вела переговоры с правительством Бахрейна о получении прав на офшорное бурение. В это время вице-президент Буш был избран президентом. Вскоре после этого Майкл Амин, консультант Госдепартамента, в обязанности которого входило инструктирование вновь назначенного посла США в Бахрейне, Чарльза

Хостлера, организовал серию встреч правительства Бахрейна и Harken Energy. Неожиданно Amoco поменяли на Harken. И хотя Harken раньше занималась бурением только на юго-востоке США и никогда не производила офшорного бурения, она получала эксклюзивные права на офшорное бурение в Бахрейне — случай беспрецедентный в арабском мире. В течение следующих недель цены на акции Harken Energy повысились больше чем на 20 процентов — с 4,5 долларов за акцию до 5,5.

Даже бывалые работники отрасли были шокированы произошедшим в Бахрейне. «Надеюсь, Дж. У. Буш не задумал ничего такого, за что придется расплачиваться его отцу», — сказал мой друг-юрист, работавший в энергетике, ярый сторонник республиканцев. Мы наслаждались коктейлем в баре на углу Уолл-стрит, на самом верху здания Всемирного торгового центра. Он был в смятении. «Неужели это действительно стоит того, — продолжал он, печально покачав головой. — Стоит ли рисковать должностью президента ради карьеры сына?»

Я был меньше удивлен, чем мои знакомые: у меня была своя точка зрения. Я работал на правительства Кувейта, Саудовской Аравии, Египта и Ирана, я был знаком с современной политикой на Ближнем Востоке, и мне было известно, что Буш, как и руководство Enron, был частью того, что создал я сам и мои коллеги ЭУ; все они были феодалами и плантаторами.

Мои твиты

  • Вт, 17:52: Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 21. Колумбия: замковый камень латиноамериканской https://t.co/r9GzHFlZFS
  • Вт, 18:23: Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 22. Американская республика против глобальной имп https://t.co/d7ZGxnfz2R
  • Вт, 18:28: Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 23. Резюме, вводящее в заблуждение https://t.co/94w6oBxkmo
  • Вт, 18:41: При СССР такой фигни не было: Врачи обрекли США на эпидемию смертей от тяжелых наркотиков https://t.co/a8EdktGTjz
  • Вт, 18:44: Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 24. Президент Эквадора против большой нефти https://t.co/80BN8HsmN7
  • Вт, 18:47: Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 25. Я увольняюсь https://t.co/UwoAUeEb8P
  • Вт, 20:33: Буддийская мудрость 1. Вдохновляющий оптимизм буддизма https://t.co/uUJcpICxIj
  • Вт, 20:35: Криптовалютный Уолл-стрит https://t.co/CABAAAGSF5
  • Вт, 21:32: ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: "ХОЧУ ПЛЮНУТЬ ПОД НОГИ КУМИРУ!" https://t.co/MXfJ9TDxus
  • Вт, 21:38: ИПППАНУЛИСЬ! На американцев обрушилось увеличение количества «заболеваний похоти» (ИППП)!! https://t.co/cMuvE28sr8
Collapse )

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 29. Я беру взятку

В тот период моей жизни я пришел к пониманию, что мы вступили в новую эру экономики. То, чему положил начало Роберт Макнамара — человек, служивший мне примером, — в свою бытность секретарем по вопросам обороны и президентом Всемирного банка, обострилось свыше моих самых мрачных ожиданий. Подход Макнамары к экономике, основанный на кейнсианском учении, его пропаганда агрессивного руководства стали широко распространяться. Понятие ЭУ было расширено и стало применяться к руководителям всех типов в самых разнообразных сферах. Возможно, их не всегда отбирало и проверяло УНБ, но они выполняли сходные функции.

Теперь единственное различие заключалось в том, что у корпоративных руководителей — ЭУ не всегда была необходимость использовать средства международного банковского сообщества. В то время как старая, то есть моя, ветвь продолжала разрастаться, молодая поросль на ней становилась все более ядовитой. Молодые мужчины и женщины, выросшие из среднего руководящего звена в 1980-е годы, были твердо уверены в том, что цель оправдывает средства. Глобальная империя представляла собой просто путь к повышению прибылей.

В той сфере, где я работал, появились новые тенденции. «Акт о предприятиях коммунальной сферы» (PURPA) был принят конгрессом в 1978 году, прошел через несколько юридических инстанций и в конце концов стал законом в 1982 году. Конгресс первоначально предполагал, что закон будет поощрять разработку альтернативного топлива и других новаторских подходов в производстве электроэнергии, осуществляемых небольшими независимыми компаниями, такими, как моя. Этот закон обязывал крупные электрические компании покупать энергию, произведенную маленькими компаниями, по разумным ценам. Такая политика была результатом стремления Картера снизить зависимость США от нефти — любой нефти, не только импортируемой. Изначально закон принимался для того, чтобы поощрить разработку альтернативных источников энергии и одновременно развитие независимых компаний, которые отражали предпринимательский дух Америки. Однако на деле все обернулось иначе.

В 1980-е и в начале 1990-х упор стали делать не на предпринимательство, а на дерегулирование. Я наблюдал, как большая часть других мелких независимых компаний поглощается большими инженерными и строительными фирмами и самими предприятиями коммунального хозяйства. Последние нашли лазейку в законе, позволявшую им создавать холдинговые компании, которые могли владеть и регулируемыми государством коммунальными предприятиями, и нерегулируемыми независимыми корпорациями — производителями энергии. Многие из них развернули агрессивные программы, направленные на приведение независимых фирм к банкротству для последующей их покупки. Другие просто создали свои аналоги независимых компаний с нуля.

Идея уменьшения нашей зависимости от нефти умерла сама собой. Рейган был в глубоком долгу у нефтяных компаний; Буш сделал себе состояние на нефти. Большинство ключевых игроков и членов кабинета в обеих администрациях участвовали либо в нефтяном бизнесе, либо в строительных и инженерных компаниях, тесно связанных с этим бизнесом. Да и в конечном итоге нефть и строительство не были делом только одной партии: с ними работали и от них получали деньги и многие демократы.

IPS продолжала выступать за энергию, безопасную для окружающей среды. Мы были привержены целям PURPA, и жизнь наша складывалась неплохо. Мы были одной из немногих независимых компаний, которые не только выжили, но и процветали. Я не сомневаюсь, что основной причиной тому была моя прошлая служба корпоратократии.

То, что происходило в энергетике, отражало тенденцию, захлестнувшую весь мир. Забота о социальном благополучии, об окружающей среде и других аспектах качества жизни уступила место жадности. Особое значение придавалось развитию частных фирм. Поначалу это обосновывалось теоретически; в частности, тем, что капитализм превосходит социализм и должен победить его. Однако потом выяснилось, что в таком обосновании нет нужды. Просто было принято априори, что проект, финансируемый состоятельными частными инвесторами, изначально лучше того, который финансируется правительством. Международные организации, такие как Всемирный банк, немедленно стали сторонниками таких взглядов и начали выступать за прекращение госрегулирования и приватизацию систем водоснабжения, канализации и водоочистки, коммуникации и связи, энергетических систем и других, ранее находившихся в ведении правительства.

В результате это позволило распространить концепцию ЭУ на более широкие сообщества, подбирать сотрудников из разнообразных фирм для выполнения задач, которые ранее считались прерогативой избранных — членов эксклюзивного клуба. Эти сотрудники разлетелись по планете. Они выискивали самую дешевую рабочую силу, легкодоступные ресурсы, крупнейшие рынки. Они были беспощадны. Как и их предшественники — ЭУ, вроде меня, в Индонезии, Панаме, Колумбии, — они сумели обосновать свои неблаговидные действия. Как и мы, они заманивали в свои сети целые общества и страны. Они обещали богатство: страны могли выбраться из долгов с помощью частного сектора. Они строили школы и автодороги, дарили телефоны и телевизоры, предоставляли бесплатные медицинские услуги. Однако, открыв источник более дешевой рабочей силы и доступные ресурсы в другом месте, они тут же сворачивали свою деятельность. Когда они покидали сообщество, в котором поселили надежду, последствия были самыми ужасными, но они делали это без тени сомнения, не чувствуя ни малейших укоров совести.

Иногда я думал: а влияет ли это каким-то образом на их психику? Чувствуют ли они временами сомнения, как это было со мной? Стояли ли они когда-нибудь на берегу загаженного канала, наблюдая, как в нем купается молодая женщина, в то время как выше по течению испражняется старик? Неужели больше не осталось говардов паркеров, способных задать неудобные вопросы?

Хотя я радовался успеху IPS и наслаждался семейной жизнью, временами меня мучила жесточайшая депрессия. Я был отцом маленькой девочки, и меня беспокоило, какое будущее мы оставим ей в наследство. Меня подавляло чувство вины за ту роль, которую я когда-то играл.

Оглядываясь назад, я не мог не видеть пугающей исторической тенденции. Современная международная финансовая система была создана в конце Второй мировой войны на встрече лидеров многочисленных стран, проходившей в Бреттон-Вудс, в Нью-Гемпшире — моем родном штате. Всемирный банк и Международный валютный фонд были созданы для реконструкции разоренной Европы и достигли замечательных успехов. Система быстро расширялась и вскоре была официально одобрена всеми крупнейшими союзниками Соединенных Штатов и провозглашена панацеей от угнетения. Мы были уверены, что она спасет нас от смертельных когтей коммунизма.

Но я не мог не задумываться о том, к чему нас все это может привести. К концу 1980-х годов, после развала Советского Союза и международного коммунистического движения стало очевидно, что победа над коммунизмом не могла быть самоцелью; настолько же очевидным было и то, что глобальная империя, выросшая из капитализма, теперь будет свободно править. Джим Гаррисон, президент форума «Ситуация в мире» (State of the World), пишет:

«Если посмотреть на процесс в целом, интеграция мира, особенно в терминах экономической глобализации и мифических качеств «свободного рыночного» капитализма, представляет собой ничто иное, как своего рода «империю»… Ни одна страна на Земле не смогла устоять перед неодолимым магнетизмом глобализации. Единицам удалось избежать «структурной адаптации» и «обусловленности» Всемирного банка, Международного валютного фонда или Всемирной торговой организации. Эти международные финансовые учреждения, как бы несовершенны они ни были, по-прежнему определяют, что значит экономическая глобализация, каковы правила, кого следует поощрить за послушание, а кого наказать за нарушения. Сила глобализации такова, что еще при нашей жизни мы станем свидетелями интеграции (пусть и не в равной степени) всех национальных экономик в мире в единую глобальную рыночную систему».

Размышляя над всем этим, я решил, что пришло время возобновить работу над моей книгой откровений «Совесть экономического убийцы». Я не делал ни малейшей попытки держать эту работу в тайне. Даже и сегодня я не принадлежу к тем писателям, которые могут работать в одиночестве. Мне необходимо обсуждать с кем-то свою работу. Я получаю вдохновение от общения с людьми; я прошу их помочь мне вспомнить и правильно выстроить события прошлого. Я люблю зачитывать отрывки друзьям, чтобы услышать их мнение. Я понимаю, что это может быть рискованным, но не знаю, как писать по-другому. Поэтому не стало секретом и то, что я пишу книгу о своей работе в MAIN.

Однажды днем мне позвонил бывший партнер MAIN и предложил очень выгодную работу: должность консультанта в Stone&Webster (SWEC). В то время это была одна из крупнейших инженерных и строительных компаний; она пыталась захватить ведущие позиции в меняющемся мире энергетики. Мой бывший сослуживец объяснил, что я буду работать в их новом подразделении, созданном по образу таких компаний, как моя собственная IPS. Я с облегчением узнал, что мне не придется участвовать ни в каких международных или связанных с деятельностью ЭУ проектах.

По его словам, от меня вообще много не требовалось. Я был одним из немногих, кто основал и руководил процветающей независимой энергетической компанией; у меня была превосходная репутация в отрасли. Компания SWEC была заинтересована в том, чтобы использовать мое резюме и иметь меня в списке своих советников, что было абсолютно законно и являлось обычной практикой в отрасли. Это предложение было особенно привлекательным для меня, поскольку вследствие некоторых обстоятельств я подумывал о продаже IPS. Стабильная работа в SWEC с очень высокой зарплатой была как нельзя кстати.

В тот же день, когда я был принят на работу, генеральный директор SWEC пригласил меня пообедать. Некоторое время мы болтали о разном, и я вдруг понял, что какая-то часть меня стремилась вернуться в консультанты: забыть об ответственности, которую влекло за собой управление сложной энергетической компанией; об ответственности за сотню людей, работавших на строительстве электростанции, об обязательствах, налагаемых строительством и управлением энергетическими предприятиями. Я уже знал, как потратить ту немалую зарплату, которую он собирался мне предложить. Я решил использовать ее, в частности, на создание неприбыльной организации.

За десертом он заговорил о моей книге «Без стресса», которая к тому времени была уже опубликована. Он рассказал, что слышал о ней много хорошего. А потом он посмотрел мне прямо в глаза.

— А вы собираетесь писать еще что-нибудь?

Во мне все сжалось. Я понял, в чем было дело. Я не колебался ни минуты.

— Нет, — сказал я. — В настоящее время я не собираюсь писать никаких книг.

— Рад это слышать, — сказал он. — Наша компания дорожит своими секретами. Как и MAIN.

— Я понимаю.

Он откинулся на спинку стула, улыбнулся и, похоже, расслабился.

— Конечно, такие книги, как ваша последняя, о стрессе, вполне допустимы. Иногда они даже помогают в карьере. Будучи консультантом в SWEC, вы свободно можете публиковать подобные работы.

Он посмотрел на меня, ожидая ответа.

— Приятно слышать.

— Да, вы можете писать такие книги абсолютно свободно. Однако стоит ли говорить о том, что вы не должны никогда упоминать в них названия фирмы и писать о чем бы то ни было, имеющем отношение к природе нашего бизнеса, а также о вашей работе в MAIN. Вы не будете писать о политике, об отношениях с международными банками, о проектах по развитию.

Он впился в меня взглядом.

— Это обычный вопрос конфиденциальности.

— Само собой разумеется, — заверил я.

Мне показалось, что на какое-то мгновение мое сердце остановилось. Вернулось знакомое ощущение, напоминавшее то, которое я испытывал, общаясь с Говардом Паркером в Индонезии или путешествуя по столице Панамы с Фиделем, или сидя в колумбийском кафе с Паулой. Я опять продавался — опять. Это не была взятка в юридическом смысле; для компании было абсолютно законным платить за включение моего имени в списки своих сотрудников, за мои советы, за то, что я время от времени появляюсь на заседаниях; однако я понимал действительную причину, по которой меня взяли на работу.

Он предложил мне оклад, равный окладу руководящего сотрудника фирмы.

Вечером того же дня я сидел в аэропорту, оглушенный, ожидая своего рейса во Флориду. Я ощущал себя проституткой. Даже хуже: я чувствовал, что предал свою дочь, свою семью, свою страну. И все же, говорил я себе, у меня не было выбора. Я знал: если не приму эту взятку, за ней последует кое-что более опасное.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 30. Соединенные Штаты вторгаются в Панаму

Торрихос погиб, но Панама продолжала занимать особое место в моем сердце. Живя в Южной Флориде, я имел возможность пользоваться разнообразными источниками информации о текущих событиях в Центральной Америке. Дело Торрихоса продолжало жить, хотя оно и воплощалось в жизнь людьми, не наделенными в такой же степени состраданием и силой характера. Попытки сгладить противоречия в Западном полушарии продолжались и после его смерти. Панама была намерена заставить Соединенные Штаты жить в соответствии с условиями Панамского соглашения.

Преемник Торрихоса, Мануэль Норьега поначалу казался преисполненным желания следовать путем своего наставника. Я не был знаком с Норьегой лично, но, судя по всему, сначала он пытался поддерживать бедных и угнетенных Латинской Америки. Одним из его важнейших проектов оставалось продолжение изучения возможности строительства нового канала. Предполагалось, что финансирование и само строительство будет осуществляться японцами. Естественно, он встретил сильное сопротивление со стороны Вашингтона и частных американских компаний. Сам Норьега писал:

«Госсекретарь Шульц в прошлом был одним из руководителей международной компании Bechtel; министр обороны Каспар Уайнбергер был вице-президентом Bechtel. Bechtel изо всех сил стремилась заполучить миллионные прибыли от строительства канала. Администрация Рейгана и Буша боялась, что проект получит Япония; дело было не только в якобы заботе о безопасности; речь шла о конкуренции в бизнесе. Американские компании могли потерять миллиарды долларов».

Но Норьега — это не Торрихос. В нем не было харизмы и прямоты, которыми обладал его бывший руководитель. Со временем он приобрел нехорошую репутацию человека, связанного с коррупцией и наркоторговлей. Его даже подозревали в организации убийства своего политического соперника, Уго Спадафоры.

Норьега приобрел известность как руководитель группы G2 Вооруженных сил Панамы. Это была группа военной разведки, взаимодействовавшая с ЦРУ. В этом качестве полковник Норьега установил близкие отношения с директором ЦРУ Уильямом Дж. Кейси. ЦРУ использовало эту связь для продвижения своих интересов в Карибском регионе и в Центральной и Южной Америке. Например, когда администрации Рейгана понадобилось в 1983 году предупредить Кастро о готовящемся вторжении США в Гренаду, Кейси обратился к Норьеге, попросив его передать это сообщение. Полковник помогал ЦРУ внедриться в колумбийские и другие наркокартели.

К 1984 году Норьега занял пост главнокомандующего Вооруженными силами Панамы. Говорят, что Кейси, приземлившись в том году в аэропорту Панамы и будучи встреченным шефом местного отдела ЦРУ, воскликнул: «Где мой мальчик? Где Норьега?». Когда генерал приезжал в Вашингтон, он не раз бывал дома у Кейси в гостях. Много лет спустя Норьега признавался, что благодаря его тесной связи с Кейси он чувствовал себя неуязвимым. Он считал, что ЦРУ, как и G2, была сильнейшей государственной организацией. Норьега был убежден, что Кейси защитит его, несмотря на его позицию в отношении Панамского соглашения и военных баз в зоне Канала.

Торрихос был символом справедливости и равенства не только для панамцев, Норьега стал символом коррупции и упадка. Это еще раз подтвердилось 12 июня 1986 года, когда газета New York Times опубликовала на первой полосе статью под заголовком «Сильный человек Панамы замешан в торговле наркотиками и отмывании денег».

Эта разоблачительная статья, написанная журналистом — лауреатом Пулитцеровской премии, утверждала, что генерал тайно и незаконно сотрудничал с частными компаниями Латинской Америки. Кроме того, она уличала Норьегу в том, что он занимался шпионажем в пользу и Соединенных Штатов, и Кубы, то есть, по существу, был двойным агентом; что G2 по его указанию обезглавила Уго Спадафору; что он лично управлял крупнейшим наркосиндикатом в Панаме. В дополнение к статье газета поместила портрет генерала, отнюдь не льстивший ему. На следующий день, в развитие темы, последовало еще больше подробностей.

Помимо внутренних проблем, у Норьеги появились и проблемы с президентом США, который усиленно старался подправить свой имидж. Журналисты объясняли происходящее «фактором слабохарактерного человека». Это приобрело особое значение, когда Норьега твердо отказался оставлять Школу двух Америк на своей территории еще на 15 лет. Интересно об этом пишет сам генерал:

«Мы были намерены продолжать дело Торрихоса, но США стремились не допустить этого. Они хотели либо продлить пребывание Школы двух Америк, либо пересмотреть соглашение с целью оставить ее в Панаме, указывая на ее необходимость в связи с расширяющимися военными приготовлениями в Центральной Америке. Но Школа двух Америк мешала нам. Мы не хотели иметь на своей земле тренировочный лагерь для эскадронов смерти и военные силы правой ориентации».

Возможно, поэтому последовавшие события не должны были стать неожиданностью, однако мир был потрясен, когда 20 декабря 1989 года Соединенные Штаты атаковали Панаму. Это была крупнейшая воздушно-десантная операция со времен Второй мировой войны. Ничем не оправданное нападение на мирное население. Панама и ее граждане не представляли абсолютно никакой угрозы ни для Соединенных Штатов, ни для других стран. Политики, правительства и пресса во всем мире объявили односторонние действия США явным нарушением норм международного права.

Если бы эта военная операция была направлена на страну, в которой совершались массовые убийства или другие преступления против прав человека, скажем, на Чили во времена Пиночета, на Парагвай при Стресснере, на Никарагуа при Сомосе, на Сальвадор при Д’Обюиссоне, на Ирак при Саддаме, то мир, возможно, понял бы эти акции. Но Панама всего лишь осмелилась сказать «нет» горстке влиятельных политиков и руководителей корпораций. Она настаивала на том, чтобы соглашение по Каналу уважалось; она вела дискуссии и обсуждения с теми, кто хотел реформировать общество; она изучала возможность строительства нового канала с помощью японских инвестиционных и строительных компаний. И в результате она столкнулась с ужасающими последствиями.

Как пишет Норьега:

«Я хотел, чтобы всем было предельно ясно: кампания по дестабилизации, начатая Соединенными Штатами в 1986 году и закончившаяся вторжением в Панаму, была результатом отказа от любого сценария, при котором Панамский канал находился бы в руках независимой, суверенной Панамы, поддерживаемой Японией… Тем временем Шульц и Уайнбергер, прикрываясь положением официальных лиц, действующих в интересах общества, и пользуясь неосведомленностью о влиятельных экономических интересах, которые они представляли, наращивали пропагандистскую кампанию, направленную на мое уничтожение».

Официальное объяснение Вашингтона по поводу нападения на Панаму сводилось к одному человеку. Единственной причиной, по которой Соединенные Штаты послали своих молодых мужчин и женщин рисковать собственными жизнями и совестью, убивая невинных, включая так никогда и не посчитанных детей, и сожгли половину панамской столицы, был Норьега. Его называли порождением зла, врагом народа, наркодельцом, и в этом качестве он представлял собой достаточное основание для массового вторжения в страну с двумя миллионами жителей, которая при этом случайно оказалась расположенной на одном из самых дорогих участков Земли.

Меня настолько взволновало вторжение, что я впал в депрессию, которая продолжалась много дней. Я знал, что у Норьеги есть телохранители, и все-таки не мог удержаться от мысли, что шакалы смогут дотянуться до него, как смогли они дотянуться до Рольдоса и Торрихоса. Большинство его телохранителей наверняка обучались у американских военных. Возможно, им заплатят за то, что они в нужный момент отвернутся или попросту сами устранят генерала.

Чем больше я думал и читал о вторжении, тем яснее понимал, что оно доказывало следующее. Политика Соединенных Штатов вернулась к старым методам строительства империй; администрация Буша была намерена пойти еще дальше, чем администрация Рейгана, и продемонстрировать миру свою непоколебимую решимость достичь собственных целей любыми средствами. Кроме того, стало ясно, что акция в Панаме была нацелена не только на замену последователей Торрихоса марионеточным правительством, действовавшим в интересах США, но и на запугивание таких стран, как Ирак, чтобы добиться их подчинения.

Дэвид Харрис, редактор New York Times Magazine и автор многочисленных книг, делится интересными наблюдениями. В своей книге «Стреляя в луну», изданной в 2001 году, он пишет:

«Из многих тысяч правителей, властителей, сильных личностей, хунт и военных диктаторов, с которыми американцам приходилось иметь дело в различных уголках мира, генерал Мануэль Антонио Норьега — единственный, за кем американцы пришли таким образом. Впервые за все 225 лет своего существования Соединенные Штаты вторглись в чужую страну и вывезли ее правителя в Соединенные Штаты, чтобы предать суду и заключить в тюрьму за нарушение американских законов, допущенное этим правителем на своей родной земле».

После бомбежек Соединенные Штаты внезапно оказались в деликатной ситуации. Какое-то время было ощущение, что сейчас начнется ответный огонь. Администрация Буша могла сколько угодно поправлять имидж «слабохарактерного» президента, но теперь она стояла перед проблемой легитимности, перед обвинением в террористическом акте.

Выяснилось, что военные запретили журналистам, Красному Кресту и другим независимым наблюдателям в течение трех дней появляться там, где были бомбардировки, пока солдаты сжигали или закапывали тела убитых. В газетах задавались вопросы о том, сколько доказательств преступного и недостойного поведения было уничтожено и сколько было погибших из-за того, что им своевременно не была оказана помощь. Однако на эти вопросы никто так и не ответил.

Мы никогда не узнаем всей правды о вторжении в Панаму, никогда не узнаем истинных масштабов той бойни. Министр обороны Ричард Чейни сообщил о 500–600 погибших; независимые группы наблюдателей, контролирующих соблюдение прав человека, называют цифру от 3 тысяч до 5 тысяч погибших, при этом еще 25 тысяч остались без крыши над головой. Норьегу арестовали, вывезли в Майами и приговорили к 40 годам заключения; на тот момент он был единственным в США человеком, официально числящимся военнопленным.

Мир был разъярен этим нарушением международного права, бессмысленным уничтожением беззащитных людей самыми могущественными вооруженными силами на планете. Но в самих Соединенных Штатах почти никто не знал ни об этой ярости, ни о преступлениях, совершенных Вашингтоном. Пресса очень мало писала об этих событиях. Этому способствовало многое, в том числе политика правительства в данном вопросе, указания Белого дома издателям и телевизионному начальству, конгрессмены, которые не осмелились возражать, чтобы «фактор слабохарактерного человека» не стал проблемой и для них. И журналисты, которые считали, что публике нужны скорее герои, чем правда.

Исключением стал Питер Эйснер, редактор Newsday, репортер Associated Press, который писал о панамских событиях и потом в течение многих лет продолжал заниматься их анализом. В книге «Мемуары Мануэля Норьеги — американского пленного», опубликованной в 1997 году, Эйснер пишет:

«Смерть, разрушение и несправедливость, сопряженные с борьбой против Норьеги; ложь, вокруг этих событий стали угрозой основным американским принципам демократии… Солдатам было приказано убивать в Панаме — и они убивали, поскольку им сказали, что они спасают страну от лап жестокого диктатора; когда они начали действовать, люди в их стране (США) зашагали с ними нога в ногу».

После длительного изучения материала, включая беседы с Норьегой в его тюремной камере в Майами, Эйснер приходит к выводу:

«Что касается главного, я не думаю, что предъявленные доказательства подтверждают обвинения против него. Я не думаю, что его действия как руководителя вооруженных сил другой страны или главы суверенного государства оправдывают вторжение в Панаму, или что он представлял угрозу национальной безопасности США».

Эйснер заключает:

«Мой анализ политической ситуации и мои статьи из Панамы до, во время и после вторжения позволяют заключить, что американское вторжение в Панаму было ужасным злоупотреблением властью. Это вторжение служило интересам самонадеянных американских политиков и их союзников в Панаме путем ужасающего кровопролития».

В Панаме было восстановлено правление семей Ариас и олигархов, правивших до Торрихоса, которые были американскими марионетками еще тогда, когда страну оторвали от Колумбии, и оставались ими до тех пор, пока власть не взял Торрихос. Много споров вызвало новое соглашение по Каналу. По сути, Вашингтон вновь стал контролировать водный путь, вопреки тому, о чем говорили официальные документы.

Размышляя о случившемся и о тех испытаниях, которые выпали на мою долю в MAIN, я поймал себя на том, что задаю себе снова и снова одни и те же вопросы. Сколько решений, включая решения величайшего исторического значения, затрагивающие интересы миллионов людей, принимаются на самом деле кем-то в своих корыстных интересах, а вовсе не из желания принести какую-то пользу. Сколько чиновников правительственного уровня руководствуются в своих решениях собственной жадностью, а не интересами государства. Сколько войн начинается только потому, что президент боится показаться своим избирателям слабохарактерным человеком.

Разочарование и бессилие, охватившие меня из-за вторжения в Панаму, побудили меня возобновить работу над книгой; несмотря на мои обещания президенту SWEC, правда, на этот раз я решил сосредоточиться на Торрихосе. Рассказывая о нем, я хотел поведать о несправедливости, воцаряющейся в нашем мире, — и избавиться от чувства собственной вины. И я был намерен молчать о том, что делаю, а не обращаться за советом к друзьям и бывшим коллегам.

Работая над книгой, я был ошеломлен масштабом деятельности ЭУ в разных точках планеты. Я пытался сконцентрироваться на нескольких особо ярких примерах, но список мест, в которых мне довелось работать и положение в которых после этого ухудшилось, поражал воображение.

Меня ужасала и степень моей собственной коррумпированности. Я очень часто пытался разобраться в самом себе и теперь, уже пройдя половину своего жизненного пути, понимаю, что я был настолько погружен в каждодневные дела, что не воспринимал картину в целом. Например, когда я был в Индонезии, меня заставили задуматься над этим наши беседы с Говардом Паркером и то, о чем говорили друзья Рейси. Меня глубоко взволновало то, что я увидел во время нашей с Фиделем поездки в трущобы, в зону Канала и на дискотеке. В Иране мое душевное спокойствие было надолго нарушено беседами с Ямином и Доком. Сейчас же работа над книгой дала мне возможность взглянуть на все это в целом. Я понял, как легко научился не видеть общей картины и, соответственно, не осознавать истинного смысла своей работы.

Каким же простым все это кажется теперь, каким самоочевидным, и при этом насколько же непроста сущность этих событий! Это похоже на то, что происходит с солдатом на войне. Поначалу он наивен. Его может беспокоить моральная сторона убийства, но прежде всего ему приходится думать о себе, подавляя собственный страх, о том, чтобы выжить самому. После убийства первого врага он мучается, думая о его семье и испытывая угрызения совести. Но чем больше он воюет и убивает, тем более жестким становится. И тогда он превращается в профессионального солдата.

Я стал профессиональным солдатом. Это сравнение помогает разобраться в том, как совершаются преступления и строятся империи. Теперь я мог понять, почему многие люди способны на ужасающие злодеяния. Как, например, славные, чадолюбивые иранцы могли работать в известной своей жестокостью тайной полиции шаха? Как хорошие немцы могли исполнять приказы Гитлера? Как добропорядочные американские мужчины и женщины могли бомбить столицу Панамы?

Будучи ЭУ, я не получил ни единого пенса от УНБ или какого-либо другого государственного учреждения; мне платила зарплату MAIN. Я был гражданином, работающим на частную фирму. Это понимание помогло мне более четко увидеть нарождающийся тип служащего корпорации — ЭУ. На мировой сцене появлялся новый тип солдата, и эти люди становились некритичными и нечувствительными по отношению к своим собственным поступкам. В своей книге я писал:

«Сегодня мужчины и женщины едут в Таиланд, на Филиппины, в Ботсвану, Боливию и другие страны, где много безработных. Они едут в эти страны с четкой целью: эксплуатировать несчастных людей, чьи дети не получают качественного питания или даже голодают; людей, живущих в трущобах и потерявших надежду на лучшее; людей, которые даже не мечтают о другой жизни. Из своих шикарных офисов на Манхэттене или в Сан-Франциско и Чикаго эти мужчины и женщины разлетаются по континентам в роскошных самолетах, останавливаются в первоклассных отелях, ужинают в лучших местных ресторанах. А потом они отправляются на поиски отчаявшихся людей.

Сегодня у нас по-прежнему существуют работорговцы. Им уже нет необходимости забираться в леса Африки, чтобы отобрать лучших особей, за которых дадут высокую цену на аукционах в Чарльстоне, Картахене и Гаване. Они просто набирают отчаявшихся людей и строят фабрику, производящую пиджаки или джинсы, или кроссовки, или автомобильные и компьютерные комплектующие и многое другое, что они могут продать на рынках, выбранных по своему усмотрению. Им даже не обязательно самим управлять фабрикой: они могут нанять местного бизнесмена, который будет делать всю черную работу за них.

Эти мужчины и женщины считают себя честными и порядочными. Они привозят домой фотографии живописных мест и античных руин, чтобы показать их своим детям. На семинарах они похлопывают друг друга по плечу и обмениваются советами, как обходить таможенные препоны в дальних странах. Боссы нанимают им адвокатов, чтобы придать их деятельности видимость законности. В их распоряжении — психотерапевты и другие специалисты, убеждающие их в том, что они помогают этим бедным, отчаявшимся людям.

Работорговец прошлого убеждал себя в неполноценности своего живого товара, которому он предоставляет возможность стать христианами. Кроме того, он понимал, что рабы — это залог выживания его общества, основа экономики. Современные работорговцы уверяют себя в том, что отчаявшимся людям лучше получить один доллар в день, чем вообще ничего, при этом они интегрируются в мировое сообщество. Они также понимают, что эти отчаявшиеся люди — залог выживания его (ее) компании, основа его (ее) собственного образа жизни. Они ни на минуту не задумываются о более отдаленных последствиях того, что делают с миром они сами, их образ жизни и вся стоящая за ними экономическая система, или о том, как в конечном итоге все это влияет на будущее их детей».

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 31. Провал ЭУ в Ираке

Должность президента IPS в 1980-е и консультанта в SWEC в конце 1980-х и в 1990-е годы давала мне возможность получать информацию об Ираке, недоступную для большинства людей. Действительно, в 1980-е годы большинство американцев очень мало знали об этой стране. Она просто не находилась в поле их зрения. Однако я был заинтригован происходящим в Ираке.

Я поддерживал отношения со старыми друзьями, сотрудниками Всемирного банка, Агентства США по международному развитию, Международного валютного фонда и других финансовых организаций, а также с сотрудниками Bechtel (включая своего тестя), Halliburton и других крупнейших инженерных и строительных компаний. Многие инженеры, работавшие на субподрядчиков IPS, также имели отношение к проектам на Ближнем Востоке. Я прекрасно знал, что ЭУ усердно работали в Ираке.

Администрации Рейгана и Буша были намерены превратить Ирак в еще одну Саудовскую Аравию. У Саддама Хусейна было много веских причин следовать примеру Дома Сауда. Ему приходилось довольствоваться лишь созерцанием тех выгод, которые саудовцам принесла операция по отмыванию денег. С момента подписания сделки в саудовских пустынях выросли современные города, пожирающие мусор козы Эр-Рияда уступили место чистеньким грузовикам, а саудовцы наслаждались плодами самых передовых технологий в мире: современными опреснительными заводами, системами очистки сточных вод, системами связи, энергетическими системами.

Несомненно, Саддам Хусейн знал и о том, что к саудовцам было особое отношение и в вопросах международного права. Их хорошие друзья в Вашингтоне закрывали глаза на многие деяния саудовцев, включая финансирование фанатически настроенных группировок, многие из которых в мире считались радикальными и чуть ли не террористическими, а также укрывание международных преступников. Фактически Соединенные Штаты активно добивались от Саудовской Аравии финансовой поддержки для Усамы бен-Ладена в его войне против Советского Союза в Афганистане и получили ее. Администрация Рейгана и Буша не просто поддерживала саудовцев в этом отношении; она оказывала давление и на другие страны, вынуждая их поступать так же или, по меньшей мере, смотреть на происходящее сквозь пальцы.

В 1980-е в Багдаде было много ЭУ. Они полагали, что Саддам, в конце концов, поймет, что от него требуется; я был вполне согласен с этим предположением. В конечном итоге, если бы Ирак достиг с Вашингтоном таких же договоренностей, как саудовцы, то Саддам мог бы и дальше самостоятельно управлять страной и даже расширить сферу своего влияния в этой части света.

Неважно, что он — патологический тиран, что на его совести — массовые убийства, что своими манерами и жестокостью он напоминает Гитлера. Соединенные Штаты не раз мирились и даже поддерживали подобных диктаторов и раньше. Мы были бы счастливы предложить ему государственные ценные бумаги в обмен на нефтедоллары, на гарантии нефтяных поставок, на сделку, по которой получаемый доход от ценных бумаг шел бы на оплату американских подрядчиков, развивавших инфраструктуру Ирака, строивших новые города, превращавших пустыни в оазисы. Мы готовы были продавать ему танки и истребители, строить химические заводы и атомные реакторы, как это делалось во многих других странах, даже если эти технологии, как нетрудно было догадаться, могли быть использованы для производства современных систем вооружения.

Ирак был исключительно важен для нас, значительно более важен, чем это может показаться на первый взгляд. Вопреки расхожему мнению, Ирак — это не только нефть. Это вода и геополитика. Реки Тигр и Евфрат протекают через Ирак. Таким образом, Ирак — единственная страна в регионе, контролирующая важнейшие источники воды, потребность в которой все больше возрастает. В 1980-е годы значение воды — и в политическом, и в экономическом отношении — стало очевидным для тех из нас, кто работал в энергетике и в инженерно-строительном бизнесе. В приватизационной гонке многие крупные компании, положившие глаз на небольшие независимые энергетические компании, теперь задумались о приватизации водных систем в Африке, Латинской Америке и на Ближнем Востоке.

Помимо нефти и воды, стратегическую ценность представляет и само местоположение Ирака. Он граничит с Ираном, Кувейтом, Саудовской Аравией, Иорданией, Сирией, Турцией; ему принадлежит часть береговой линии Персидского залива. Расстояние до Израиля и до бывшего Советского Союза легко может быть преодолено ракетами. Военные стратеги приравнивают Ирак к долине реки Гудзон в период войн с французами и индейцами и в период Американской революции. В XVIII веке французы, англичане и американцы знали: кто контролирует долину Гудзона, тот контролирует континент. Сегодня всем известно: кто контролирует Ирак, тот держит ключ к контролю над Ближним Востоком.

В дополнение ко всему, Ирак представляет собой обширный рынок для американских технологий и инженерии. Тот факт, что в его недрах находится одно из крупнейших нефтяных месторождений в мире (по некоторым оценкам, крупнее, чем в Саудовской Аравии), гарантировал бы возможность финансирования Ираком гигантских программ индустриализации и развития инфраструктуры. Все крупнейшие игроки — инженерные и строительные компании; поставщики компьютерных систем, производители самолетов, ракет и танков; фармацевтические и химические компании — все сосредоточили внимание на Ираке.

Однако к концу 1980-х стало ясно, что Саддам не купился на сценарий ЭУ. Это вызвало огромное разочарование и замешательство у администрации Буша. Как и Панама, Ирак внес свой вклад в создание имиджа Х.У. Буша как слабовольного человека. Буш искал выход; Саддам сам помог ему. В августе 1990 года он вторгся в богатый нефтью соседний эмират Кувейт. Ответом Буша было осуждение Саддама за нарушение международного права, хотя еще и года не прошло со времени незаконного и одностороннего вторжения в Панаму, организованного им самим.

Неудивительно, что президент, в конце концов, пошел на решительную военную атаку. Американские части численностью 500 тысяч человек были направлены в страну в составе международной группировки. В начале 1991 года военные и гражданские объекты в Ираке подверглись бомбардировке с воздуха. За ней последовала сточасовая атака на земле, в результате которой войска Ирака, значительно уступающие в численности и вооружении, стремительно отступили. Кувейт был спасен. Настоящий деспот понес наказание, хотя и не попал в руки правосудия. Рейтинг популярности Буша у американцев подскочил до 90 процентов.

Во время вторжения в Ирак я заседал в Бостоне — это был один из немногих случаев, когда меня попросили действительно что-то сделать для SWEC. Я ясно помню, с каким энтузиазмом было встречено решение Буша. Естественно, сотрудники Stone&Webster были взволнованы, но не только потому, что мы дали отпор диктатору-убийце. Для них победа США в Ираке означала увеличение объема работы, огромные прибыли, продвижение по службе, повышение зарплаты.

Но радовались не только те, кому война напрямую приносила выгоду. Люди по всей стране жаждали увидеть доказательства военной силы государства. Думаю, для таких ожиданий было много причин, включая перемену в философии властей, обусловленную победой Рейгана над Картером на выборах; были освобождены заложники в Иране, и Рейган объявил о своем намерении пересмотреть соглашение о Панамском канале. Вторжение Буша в Панаму раздуло затухавшее пламя.

Думаю, однако, что за патриотической риторикой и призывами к действию крылись значительно более тонкие перемены в том, как американские корпорации — и, соответственно, все люди, работавшие на них, — оценивали мир. Движение к глобальной империи, втянувшее многие страны, стало реальностью. Идеи глобализации и приватизации глубоко внедрялись в наше сознание.

По большому счету это касалось не только Соединенных Штатов. Глобальная империя, наконец, стала самой собой, перешагнув все границы. Ранее считавшиеся американскими корпорации стали действительно международными, даже с юридической точки зрения. Многие из них были зарегистрированы или открыли свои филиалы в разных странах. Теперь они могли работать по тем правилам и предписаниям, которые сами выбирали из множества, а огромное количество международных торговых организаций и соглашений еще больше упрощали такую деятельность. Слова «демократия», «социализм» и «капитализм» почти что вышли из употребления, стали ненужными. Корпоратократия, став реальностью, прилагала все больше усилий, чтобы оказаться единственным фактором, влияющим на мировую экономику и политику.

Так получилось, что я уступил корпоратократии, когда в ноябре 1990 года продал IPS. Для меня и моих партнеров это была выгодная сделка, однако основной причиной послужило то, что Ashland Oil Company стала оказывать на нас сильное давление. Мой опыт подсказывал, что борьба с ними потребует очень больших затрат, тогда как продажа компании обогатит нас. По иронии судьбы владельцем моей фирмы, производившей альтернативную энергию, становилась нефтяная компания, — в чем-то я чувствовал себя предателем.

Работа в SWEC почти не отнимала времени. Иногда меня просили прилететь в Бостон для участия в заседаниях или помочь подготовить деловое предложение либо посылали в такие места, как Рио-де-Жанейро, пообщаться там с местными воротилами.

Однажды мне пришлось лететь в Гватемалу на частном самолете. Я нередко напоминал проектным менеджерам, что получаю у них зарплату и готов к работе. Мне было совестно получать такие деньги, почти ничего не делая. Я хорошо знал бизнес и стремился быть полезным. Но этого просто не требовалось. Меня преследовал образ человека, о котором обычно говорят «ни нашим, ни вашим». Я хотел как-то оправдывать свое существование, чтобы обернуть негативные стороны собственного прошлого в нечто позитивное. Я продолжал тайком — и урывками — работать над «Совестью экономического убийцы», хотя и не тешил себя надеждой когда-нибудь увидеть ее напечатанной.

В 1991 году я начал сопровождать небольшие группы людей в Амазонию, где они общались с шуарами и учились у них. Шуары были готовы поделиться своими знаниями о взаимодействии с природой и о древних методах лечения. В дальнейшем спрос на такие поездки резко возрос, приведя к созданию некоммерческой организации Dream Change Coalition. Пытаясь изменить взгляд людей из промышленно развитых стран на нашу планету и взаимоотношения с ней, Dream Change обрела последователей в мире и помогла создать организации с аналогичными задачами во многих странах. Журнал Time назвал ее в числе 13 организаций, чьи сайты в Интернете наилучшим образом отражают идеалы и задачи Дня земли.

На протяжении 1990-х я все больше втягивался в мир некоммерческих организаций: одни помогал создавать, в других состоял членом правления. Многие из них стали результатом самозабвенной работы сотрудников Dream Change. Они работали с местными племенами в Латинской Америке — шуарами и ачуарами в Амазонии, кечуа в Андах, майя в Гватемале — или рассказывали людям в Соединенных Штатах и Европе об этих культурах. SWEC одобряла эту филантропическую деятельность, будучи приверженной идеям United Way. Кроме того, я писал книги о туземных культурах, избегая любых упоминаний о своей деятельности в качестве ЭУ. Помимо того что эта работа скрашивала мою скуку, она позволяла мне поддерживать связь с Латинской Америкой, а также быть в курсе политических событий, которые меня всегда интересовали.

Но как я ни старался убедить себя в том, что моя некоммерческая деятельность и писательский труд в чем-то искупают вину за прошлую деятельность, мне приходилось все труднее. В глубине души я понимал, что перекладываю ответственность на свою дочь. Джессика унаследует мир, в котором миллионы детей, уже рождаясь должниками, никогда не смогут выплатить этот долг. И ответственность за это нес я.

Мои книги становились популярными, особенно одна: «Мир таков, каким ты его хочешь видеть». Успех этой книги привел к тому, что меня стали все чаще приглашать для проведения семинаров и чтения лекций. Иногда, стоя перед аудиторией в Бостоне, Нью-Йорке или Милане, я удивлялся ироничности ситуации: если мир таков, каким ты хочешь его видеть, то почему я хотел видеть его именно таким? Как я мог играть такую активную роль в претворении в жизнь этого кошмара?

В 1997 году Omega Institute пригласил меня провести недельный семинар на Карибах, на острове Сент-Джон. Я прилетел поздно вечером. Проснувшись утром, я вышел на маленький балкончик и обнаружил, что смотрю на тот самый залив, где 17 лет назад принял решение уйти из MAIN. Я повалился на стул и разрыдался.

Всю неделю я проводил большую часть свободного времени на этом балконе, глядя на залив и пытаясь разобраться в своих чувствах. Я понял, что не сделал следующего шага, хотя и уволился из MAIN, а мое решение оставаться «ни нашим, ни вашим» ежедневно и настоятельно требовало расплаты. К концу недели я пришел к заключению, что мир вокруг меня был не таким, каким я хотел бы его видеть, поэтому мне необходимо сделать в точности то, чему учил своих студентов: изменить свои мечты таким образом, чтобы они отражали то, чего я действительно хотел в своей жизни.

Вернувшись домой, я отказался от своей должности консультанта. Президент SWEC, принимавший меня на работу, к тому времени уже вышел на пенсию. Его место занял новый человек. Он был моложе меня, и его, по всей видимости, не волновали мои откровения. Он начал программу снижения расходов и был очень доволен, что ему больше не придется платить мне мою заоблачную зарплату.

Я решил закончить книгу, над которой так долго работал, и уже само это решение принесло мне чувство облегчения. Я поделился соображениями о книге со своими близкими друзьями, в основном из некоммерческого мира, которые занимались туземными культурами и сохранением ливневых лесов. К моему удивлению, они пришли в ужас. Они опасались, что мои откровения поставят под угрозу и мою преподавательскую деятельность, и некоммерческие организации, которые я поддерживал. Многие из нас помогали амазонским племенам защищать свои земли от нефтяных компаний. Твои признания, говорили мне, подорвут доверие к тебе и помешают всему движению.

И опять я прекратил работу над книгой. Вместо этого я стал сопровождать людей в дебри Амазонки, показывая им места и племена, еще не тронутые цивилизацией. Там я и был 11 сентября 2001 года.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 34. Заговор: меня отравили?

Ситуация значительно ухудшилась со времени первого издания «Исповеди экономического убийцы»: 12 лет назад я ожидал, что такие книги, как моя, пробудят людей и вдохновят их на то, чтобы сдвинуть ситуацию с мертвой точки. Факты очевидны. Такие люди, как я, породили систему экономических убийств, которая служит корпоратократии. Вместе экономические убийцы, корпоративные магнаты, мошенники с Уолл-стрит, правительства и шакалы создали глобальную экономику, которая вредит всем и каждому. Она опирается на войны, кредиты и крайнюю форму материализма, которая истощает природные ресурсы и уничтожает сама себя. В конце концов даже богатые станут жертвами экономики смерти.

Большинство из нас попались на удочку; мы — соучастники, хоть и непреднамеренные. Пора меняться. Я надеялся, что обнародование фактов, информирование людей вдохновит общественные движения, которые к 2016 году создадут новое видение, новую историю.

Люди действительно пробудились. Активные действия в самых разных странах по всему миру, включая локальные (движение Occupy[25]), общенациональные в таких разных странах, как Исландия, Эквадор и Греция, и региональные (например, «Арабская весна»[26] и Боливарианский альянс народов нашей Америки — ALBA[27]), показали, что мы понимаем — наш мир на грани катастрофы.

Однако я совершенно не ожидал, что система ЭУ так хорошо приспособится и с твердой решимостью продолжит защищать и продвигать экономику смерти. И я никак не ожидал рождения абсолютно нового типа экономических убийц и шакалов.

В первой книге я отметил, что не верю в существование некоего злодейского, противозаконного, тайного плана, разработанного небольшой группой людей, стремящихся контролировать мир; другими словами, я не верил в глобальный тайный сговор.

Но потом случилось нечто странное.

В конце марта 2005 года, всего через пять месяцев после издания первой книги, я летел в Нью-Йорк. На следующий день мне предстояло выступать на съезде ООН. Я был абсолютно здоров — по крайней мере, насколько мне известно. Человек, назвавшийся журналистом-фрилансером, упорно названивал моему издателю, чтобы она втрое увеличила время его интервью со мной. Но, принимая во внимание слишком туманное резюме и мой плотный график, она постоянно переносила нашу встречу.

На этот раз он предложил встретить меня в аэропорту «Да Гуардия», угостить обедом и отвезти к моему другу, у которого я остановился. И я нехотя согласился.

Он ждал меня у выхода из аэропорта. Отвез в небольшое кафе, рассказал, как восхищается моей книгой, задал несколько стандартных вопросов о моей жизни в качестве ЭУ, а затем отвез на квартиру в Верхний Вест-Сайд.

Больше я его не видел, и наша встреча изгладилась бы из моей памяти — если бы несколько часов спустя у меня не началось сильнейшее внутреннее кровотечение. Я потерял примерно половину объема крови, впал в шоковое состояние, после чего меня в срочном порядке доставили в больницу «Ленокс-Хилл». В итоге я провел там две недели, и мне удалили более 70 процентов толстой кишки.

Лежа в больничной палате, я думал: может, эта болезнь — сигнал о том, что пора притормозить, мой организм перенапрягается, и нужно сделать паузу с книгой и выступлениями.

Нью-йоркский гастроэнтеролог сказал, что это были осложнения, вызванные тяжелым случаем дивертикулеза. Я никак не ожидал такого ответа: совсем недавно я прошел колоноскопию. Мой доктор во Флориде заверил меня, что нет никаких признаков рака, о чем я тревожился в первую очередь. Он добавил, что у меня есть несколько грыж, «как у большинства людей вашего возраста», и посоветовал показаться лет через пять.

Конечно, мою речь в ООН пришлось отменить, как и многие другие выступления и встречи. Новость о моей операции быстро разлетелась, и вскоре я получил огромное количество электронных писем. Большинство утешали меня и спрашивали о самочувствии. В некоторых письмах меня обвиняли в том, что я предал родину. А в некоторых уверяли, что меня отравили.

Когда я спросил об этом своего гастроэнтеролога, он ответил, что это точно не отравление, однако добавил: «Никогда не говори никогда». В любом случае я серьезно задумался о тайных заговорах и стал много читать на эту тему.

Я все еще не верю во всемирную теорию заговора. Судя по моему опыту, не существует никакого тайного клуба людей, которые замышляют противозаконный план с целью глобального доминирования. Однако я точно знаю, что систему экономических убийц устраивает множество небольших заговоров. Под «небольшими» я имею в виду то, что они нацелены на конкретные задачи. Подобные заговоры — тайные действия, направленные на достижение противоправных целей, — существовали тогда, когда я только пошел в школу, например, организованный ЦРУ переворот, в ходе которого в 1963 году демократически избранного иранского премьер-министра Моссадыка заменили на шаха. Они продолжались и тогда, когда я учился уже в старших классах: вспомним, к примеру, вторжение в кубинский «Залив свиней» в 1963 году также при поддержке ЦРУ. Но пристальное внимание я обратил на них лишь тогда, когда уже сам стал ЭУ, и в 1981 году ЦРУ организовало убийство двух моих клиентов — Рольдоса в Эквадоре и Торрихоса в Панаме. Затем, когда я приступил к первому изданию книги в 2002 году, США организовали переворот, чтобы свергнуть венесуэльского президента Уго Чавеса. За этим последовали сфальсифицированные данные о наличии оружия массового уничтожения в Ираке и целая цепочка заговоров против лидеров и правительств Среднего Востока и Африки.

Когда я исполнял обязанности ЭУ, большинство заговоров были нацелены на продвижение американских и корпоративных интересов в развивающихся странах — делалось все, включая перевороты и убийства государственных лидеров, чтобы позволить нашим компаниям эксплуатировать местные ресурсы. Пока я восстанавливался дома после операции и изучал разнообразные отчеты, для меня стало очевидно, что методы, которые я использовал в Индонезии, Панаме, Египте, Иране, Саудовской Аравии и других странах, теперь применяются в Европе и Соединенных Штатах. Прикрываясь так называемой угрозой глобального терроризма после 11 сентября, эти заговоры дали практически безграничную власть некоторым богатейшим людям, которые контролируют глобальные корпорации. Среди самых очевидных заговоров можно отметить план по внедрению соглашений о «свободной» торговле — Североамериканское соглашение о свободной торговле (NAFTA), Соглашение о свободной торговле Центральной Америки (CAFTA) и недавние Транстихоокеанское партнерство (ТРР) и Трансатлантическое торговое и инвестиционное партнерство (TTIP) — которые позволяют корпорациям де факто управлять правительствами стран по всему миру; убеждать политиков проводить законы, позволяющие освободить богатых от налогов, контролировать СМИ и использовать их, чтобы влиять на политику; а также запугивать американских граждан и убеждать их в необходимости бесконечных войн.

Эти и многие другие заговоры значительно укрепили систему ЭУ по сравнению с 1970-ми годами. Несмотря на все обнародованные факты, я все же многое упустил из того, что происходило в кулуарах. Старые методы отшлифованы до совершенства и придуманы новые. Суть системы остается неизменной: экономическая и политическая идеология, основанная на порабощении через кредиты и запугивание. В мое время эта система убедила большинство американцев и народы многих других стран в правомерности любых действий, направленных против коммунистических диверсантов; теперь опасность исходит якобы от мусульманских террористов, иммигрантов и всех тех, кто угрожает власти корпораций. Догма та же, но воздействие намного сильнее.

Восстанавливаясь после операции, я пережил сильнейшее чувство вины. Я просыпался посреди ночи, вспоминая лица людей, которых подкупал и запугивал. Мне пока не удалось искупить свое прошлое.

Я постоянно спрашивал себя, почему я проработал на этой должности целых десять лет. И тут мне стало ясно, насколько тяжело было оттуда вырваться. Меня привлекали не только деньги, полеты первым классом, номера в лучших гостиницах и другие привилегии. Меня также не пугало давление начальства и коллег в MAIN. Дело было в самой работе, в моей должности — и в истории моей культуры. Я делал то, чему меня учили, что всегда считалось правильным. Меня воспитали американцем, который должен продвигать американский образ жизни и американские ценности и убеждать всех в том, что коммунистические страны стремятся уничтожить нас.

Однажды друг прислал мне по электронной почте фотографию плаката, наподобие тех, которые висели в мужских туалетах нашей школы. На нем был изображен такой злобный человек, который спрашивал: «А в вашей уборной завелись большевики?». Это была реклама бумажных полотенец компании Scott, и в подзаголовке говорилось: «Сотрудники теряют уважение к компании, которая не способна обеспечить им достойный комфорт». Плакат откровенно заявлял о том, что отказ покупать американскую продукцию равносилен измене.

Эта фотография напомнила мне важнейшие годы моей жизни, когда формировалась моя личность. После того как Советский Союз запустил в космос первый искусственный спутник Земли («Спутник-1»), мы не сомневались в том, что ядерные боеголовки уже направлены на нас. На еженедельных учениях леденящий кровь вой сирен заставлял нас прятаться под партами, чтобы укрыться от советских ракет. Кинофильмы и телевизионные сериалы, такие как «Я прожил три жизни» (I Led Three Lives) — захватывающий боевик, основанный на мемуарах агента ФБР, который внедрился в коммунистическую ячейку в США, предупреждали нас: будьте бдительны; красные провокаторы, как тот злобный большевик с плаката, уже среди нас, и они готовятся нанести удар.

К тому времени, когда я стал ЭУ, уже было очевидно, что мы проиграли войну во Вьетнаме — стране, которую называли Китайско-Советской марионеткой. Нас убеждали, что за нашим поражением последует эффект домино — следующей станет Индонезия, затем Таиланд, Южная Корея, Филиппины и т. д. Вскоре «красная волна» охватит Европу и захлестнет Соединенные Штаты. Демократия и капитализм обречены — если мы не остановим это нашествие. А это означало всемирное продвижение таких компаний, как Scott, которые позиционировали себя как бастионы на пути коммунизма.

Анализируя свое чувство вины, я понял, с какой легкостью обманывал себя все эти годы. Мне вдруг открылось, что миллионы людей находятся в таком же положении. Их уже не учат опасаться коммунистов, но они все еще боятся Россию, Китай и Северную Корею, помимо Аль Каиды и других террористов. Возможно, они никогда не побывают в тех странах, где хозяйничают их компании, и не увидят, что там творится. Возможно, они не увидят своими глазами нефтяных разливов в лесах Амазонки или лачуг, где ночуют, будто каторжники, рабочие подпольных производств. Сидя у телевизора, американцы убаюкивают свою совесть. Они верят своим школам, банкам, HR-специалистам и государственным чиновникам, которые убеждают их, что все это способствуют прогрессу. Но глубоко в душе люди осознают, что это ложь. Они прекрасно знают, что им представляют факты в искаженном виде. И совершенно не возражают.

Вскоре после операции я отправился в Бостон, на встречу со своим бывшим профессором из Бостонского университета и автором «Народной истории США» (A People’s History of the United States) Говардом Зинном. Несмотря на свои восемьдесят, он активно выступал за реформирование системы, которую считал неудавшимся экспериментом. Я рассказал ему о мучившем меня чувстве вины, и он посоветовал не противиться ему.

— Не бойся его, — сказал он. — Ты действительно виновен. Все мы виновны. Нам нужно признать, что мы позволяем обманывать себя пропагандистской машине, хотя она и находится в руках крупных корпораций. Подай пример. Покажи людям, что выход, искупление невозможны, если мы не изменимся.

Я признался ему, что американцы из среднего класса часто напоминают мне средневековых селян, живущих возле стен замка.

— Мы платим налоги, чтобы наши солдаты и наемники защищали нас от набегов рыцарей из соседних замков.

— Точно, — ответил он с улыбкой, которая очаровывала и вдохновляла многих его студентов. — Мы будем изо всех сил защищать систему, которая уничтожает нас.

В те послеоперационные дни и во время бесед с Говардом я осознал, что для меня самый важный урок после издания «Исповеди экономического убийцы» схож с тем, что я усвоил во время службы в Корпусе мира с андскими производителями кирпича: система ЭУ так эффективна лишь потому, что мы сами потворствуем ей. В лучшем случае мы закрываем глаза, в худшем — активно поддерживаем. Мне было крайне тяжело признаться самому себе, что я не только закрывал глаза, но и убеждал многих людей активно поддерживать систему. Я поклялся быть внимательнее; я буду пристально следить за тем, что происходит в моем городе, в моей стране, во всем мире.

Хотя я решил последовать совету Говарда, но все же завидовал одному человеку — он не испытывал никаких угрызений совести. Мой друг, который активно поддерживал меня во Флориде после операции и, казалось, не искал оправданий своим жестокостям. Он был шакалом; он получил небольшой отпуск и недавно вернулся со Среднего Востока.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 35. Признания шакала: сейшельский заговор

Я занимаюсь восточными единоборствами почти всю жизнь и к 1999 году уже 15 лет тренировался под руководством корейского мастера Чанг Янг Ли недалеко от своего дома во Флориде. Однажды, как раз перед началом вечерней тренировки, в наш доджанг (спортивный зал) вошел незнакомец. Он был ростом примерно шесть футов и двигался быстро, ловко, как настоящий спортсмен. Он дружелюбно улыбался, но от него явно исходила опасность. Он назвался Джеком. У него был черный пояс, и он собирался записаться в нашу школу. Мастер Ли предложил ему переодеться и присоединиться к тренировке.

Так как у меня был дан выше, в мои обязанности входило провести спарринг с новичком, чтобы оценить уровень его подготовки. Пока он переодевался, мастер Ли подошел ко мне.

— Осторожней, — он похлопал меня по плечу. — Защищайся.

Началась обычная тренировка, и сразу стало ясно, что Джек — настоящий профессионал. Когда настало время для спарринга, мы встали напротив друг друга и поклонились. Мастер Ли дал сигнал. Джек молниеносно атаковал меня ударом ноги с разворота. Я блокировал и ответил тем же. Он сделал шаг в сторону и повалил меня прямым ударом ноги в грудь.

Интуиция не обманула меня — и мастера Ли. Я усвоил урок. Джека лучше не злить.

После тренировки мы разговорились. Джек назвал несколько стран, в которых работал «консультантом по вопросам безопасности» — во всех этих странах была напряженная политическая ситуация. В детали он не вдавался, но мы с мастером Ли часто переглядывались. Он записался в наш доджанг.

Я решил познакомиться с Джеком поближе. Иногда мы обедали вместе или пили пиво. У меня практически не осталось сомнений, что он шакал, ждущий очередного задания. Мне было крайне любопытно как можно больше узнать о его жизни. Мы ходили вокруг да около, словно сошлись в словесном спарринге. И как-то раз он обмолвился, что летал на Сейшельские острова в 1970-е годы. Я не поверил своим ушам.

В 1970-е годы Чак Нобл, старший вице-президент MAIN и генерал армии США в отставке, приказал мне готовиться к поездке на Сейшелы. Это островное государство в Индийском океане находится недалеко от острова Диего-Гарсия, где расположена важнейшая военно-стратегическая база Пентагона. Президент Сейшельских островов, Франс-Альбер Рене грозил обнародовать факты о Диего-Гарсия, которые Вашингтон предпочел бы утаить, — факты, которые могли бы вынудить США закрыть базу, игравшую важнейшую роль в операциях на Среднем Востоке, в Африке и Азии. От меня требовалось подкупить и запугать Рене, чтобы он передумал. Однако за считанные дни ситуация резко изменилась.

Тайный агент сумел подобраться довольно близко к Рене и пришел к выводу, что, подобно Рольдосу и Торрихосу, президента невозможно подкупить. Меня отозвали, и в 1981 году группу шакалов отправили на Сейшельские острова с заданием убить Рене. Их раскрыли сразу, как только самолет приземлился. Началась перестрелка. Шакалы — окруженные, уступавшие в количестве и вооружении — захватили самолет Air India 707. Шестеро из них решили, что самолет собьют, стоит ему подняться в воздух, и попытались сбежать, смешавшись с толпой. Остальные заставили команду 707-го отвезти их в Южную Африку.

Тех шестерых поймали и посадили в тюрьму. Четверых приговорили к смерти; двое получили большой срок. Как только 707-й приземлился, его окружили южноафриканские силовики. Шакалов арестовали и отправили в тюрьму.

Меня все еще мучили сомнения…

— Я чуть не отправился туда в конце семидесятых, — сказал я. — Чтобы поработать с президентом.

Наши взгляды встретились.

— С Альбером Рене?

— Ты слышал о нем?

— Я пытался убить его. — За этими словами последовала обезоруживающая улыбка. — Но мне не хочется об этом говорить.

Его скрытность легко понять. Он и так признался, что действительно был одним из убийц. В тот вечер я покопался в своей картотеке. И нашел его имя; он был среди тех, кто захватил тот самолет, о нем много писали в газетах во время суда в Южной Африке.

Я никогда не расспрашивал Джека о том, что случилось на Сейшельских островах. Мое любопытство разрушило бы доверие между нами. Вместо этого мы говорили о более ранних событиях из его жизни. Он вырос в жестоком Бейруте, его отец возглавлял крупную компанию. Он был гражданином США, однако его жизнь сильно отличалась от жизни американских подростков-хиппи в конце 1960-х — начале 1970-х. Вместо того чтобы любоваться, как «дети цветов» танцуют в фонтанах, Джек смотрел, как мать насилуют на глазах у ее сына и как автоматы АК-47 сеют смерть на улицах города. Вскоре после восемнадцатого дня рождения Джека похитила Организация освобождения Палестины, обвинив его в шпионаже в пользу Израиля; его пытали, грозились казнить. В конце концов отпустили; но этот опыт навсегда изменил его жизнь.

— Этим ублюдкам не удалось запугать меня, — сказал он. — Они только разозлили меня и показали, что я рожден воевать.

Он отправился в Родезию (ныне Зимбабве). Местная армия, славившаяся результативностью и жестокостью, была лучшим местом для подготовки наемников. Джек показал блестящие результаты и вступил в элитную южноафриканскую военную бригаду специального назначения, известную как «рекке» (reconnaissance commandos, команда разведки), которая считалась самой опасной в мире. Когда Джек завершил подготовку в рекке, им заинтересовалось ЦРУ.

Джек надолго исчезал из нашего доджанга. Он был заядлым серфингистом и привозил фотографии из своих путешествий. Но мы с мастером Ли отмечали, что в тех странах, куда он ездил на серфинг, проливалась кровь — бомбежка в Индонезии, беспорядки в Ливане, убийство в Южной Африке.

А потом настало 11-е сентября, за которым последовало вторжение в Ирак в 2003 году. Джек получил задание отправиться на Средний Восток. Он сказал только:

— Эта работа как раз по мне. К тому же увижу старых друзей — тех, которые были со мной на Сейшелах.

Мы не виделись до самой моей операции, в 2005 году, когда он приехал в отпуск в Штаты на целый месяц. Он навещал меня почти каждый день и заставлял подолгу гулять.

— Надо привести тебя в форму — чтобы надрать задницу на тренировке, — говорил он.

О работе он говорил мало. Зато охотно показывал свои фотографии: профессиональные снимки иракских жителей, работающих на полях, детей верхом на верблюдах и удивительных закатов; а еще снимки разрушенных бомбежкой зданий, подорванного военного транспорта и людей, бегущих от взрывающихся машин.

Я подарил ему «Исповедь экономического убийцы». Он прочел ее за день.

— Ты написал чистую правду, — сказал он. — Надеюсь, ты продолжишь, копнешь поглубже.

Когда я удивился его откровенности, он ответил:

— Нам нечего скрывать.

Пользуясь моментом, я задал вопрос, которого давно избегал:

— Что вы собирались делать после убийства Рене?

Он задумался, но только на мгновение.

— Удрать как можно быстрее, раствориться, словно призраки, — рассмеялся он.

А затем объяснил, что в Найроби стоял наготове самолет с десантниками из кенийской армии. После убийства Рене шакалами кенийцы должны были немедленно взять ответственность за это на себя. А Джек и его команда должны были улететь в другие страны на гражданских самолетах.

— Значит, — уточнил я, — никто не должен был знать, что этот переворот организовала группа белых наемников?

Он кивнул.

— Вы бы просто растворились в воздухе, а миру объявили бы, что африканская армия убила Рене, разогнала его правительство и вернула прежнего президента?

— Так планировали.

— ЦРУ, Южная Африка, Диего-Гарсия — они даже не попали бы в новости, — присвистнул я. — Вот это афера!

— Умно, да?

— Да. — Я не стал объяснять ему, что это подрывает основы американской политической системы, что демократия превращается в фарс, если избирателей намеренно обманывают. — Только вот вас арестовали.

— Точно. — Он помрачнел, но мгновение спустя снова улыбнулся. — Но знаешь что? В конце концов все получилось. Силовики и правительство Южной Африки были на нашей стороне. Когда угнанный нами самолет приземлился, нас судили и признали виновными, а через пару месяцев по-тихому отпустили. — Он заговорщически улыбнулся мне. — А наш так называемый «провал» обернулся успехом. Южноафриканское правительство заплатило Рене три миллиона долларов, чтобы освободить шестерых наших из тюрьмы. Никого не казнили. Даже в тюрьме недолго продержали. После этого Рене согласился сотрудничать, словом не обмолвился о Диего-Гарсия и стал другом Соединенных Штатов.

Я отметил, что тайный агент, который заключил, что Рене невозможно подкупить, ошибся. Именно из-за него меня отозвали с задания.

— Скорее всего, — ответил Джек, — Рене понял намек. Он ведь был на волосок от смерти. Наша попытка убийства убедила его, что ЦРУ не шутит.

Я задумался над его словами и вспомнил Рольдоса и Торрихоса.

— ЦРУ устранило президентов Эквадора и Панамы всего за несколько месяцев до вашей поезди, потому что они отказались играть по правилам.

— Точно. — Он улыбнулся. — Даже не сомневайся, что эти смерти не произвели впечатления на мистера Рене.

— Где он сейчас?

— Рене? Недавно вышел в отставку. Через 20 лет! А Диего-Гарсия все эти годы был стартовой площадкой для вылазок нашей авиации на Средний Восток, в Африку и Азию.

Сейшельская история показательна. На первый взгляд она кажется неудачей, но, по сути, Вашингтон добился всех поставленных целей. Получилось даже лучше, чем планировали: вместо того чтобы убить президента, удалось запугать, подкупить и вынудить его сотрудничать. Он превратился в послушного слугу империи. Виновников поймали — но вскоре отпустили. И все, кто читал или слышал о захвате самолета в Сейшельском аэропорту, верили, что это работа террористов — коммунистов — стремившихся свергнуть легитимное правительство. Люди и не подозревали, что это план ЦРУ, который пошел наперекосяк.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 32. 11 сентября и его последствия лично для меня

10 сентября 2001 года я находился в Эквадоре. Вместе с Шакаймом Чумпи, моим соавтором по книге «Дух шуаров», мы спускались по течению одной из рек в бассейне Амазонки. Мы сопровождали группу из 16 североамериканцев, которые направлялись в его общину, жившую в дебрях ливневых лесов. Они хотели узнать этот народ и помочь ему в сохранении драгоценных лесов.

Незадолго до этого Шакайм с оружием в руках участвовал в конфликте между Эквадором и Перу. Большинство людей в крупнейших странах, потребляющих нефть, никогда не слышали об этой войне, хотя она велась, прежде всего, за то, чтобы их продолжали бесперебойно обеспечивать нефтью. Давний пограничный спор между соседями потребовал немедленного разрешения. Срочность объяснялась тем, что нефтяным компаниям необходимо было знать, с какой страной вести переговоры о нефтяных концессиях на определенные участки нефтеносных земель. Необходимо было четко определить границы.

Шуары стали первой линией обороны Эквадора. Они всегда были беспощадными воинами, способными противостоять превосходящему по численности и вооружению противнику. Шуары ничего не знали о политической подоплеке этой войны и о том, что исход войны откроет двери нефтяным компаниям. Они храбро сражались, будучи потомками воинов, потому что не собирались допускать иностранных солдат на свои земли.

Пока мы продвигались на лодке по реке, наблюдая за раскричавшимися над нашими головами попугаями, я спросил Шакайма, соблюдается ли все еще перемирие.

— Да, — ответил он, — но боюсь, что теперь мы готовимся к войне с вами.

Он стал объяснять, что, конечно, не имел в виду меня лично или людей из группы.

— Вы наши друзья, — заверил он меня.

По его словам, он имел в виду наши нефтяные компании и военных, которые придут в джунгли, чтобы охранять нефтяников.

— Мы видели, что они сделали с племенем гуарани. Они уничтожили их леса, загрязнили реки, убили много людей, и даже детей. Сегодня гуарани уже практически не существуют как народ. Мы не позволим, чтобы такое случилось с нами. Мы не допустим на свои земли ни нефтяные компании, ни перуанцев. Мы все поклялись бороться до последнего человека.

В тот вечер наша группа сидела вокруг костра в красивом шуарском традиционном длинном Доме племени, построенном из расщепленного бамбука, воткнутого в землю и накрытого соломенной крышей. Я рассказал им о своем разговоре с Шакаймом. Мы все подивились, как много людей в мире испытывали сходные чувства по отношению к нефтяным компаниям и нашей стране. Сколько людей, подобно шуарам, ужасались при мысли, что мы вторгнемся в их жизнь и уничтожим их культуру и земли? Сколькие ненавидели нас?

На следующее утро я пошел в маленький офис, где находилась рация. Мне нужно было договориться с пилотами, чтобы нас забрали через несколько дней. Я разговаривал с ними по рации, когда услышал крик.

— Боже мой! — закричал мой собеседник по сеансу радиосвязи. — Атака на Нью-Йорк! — Он включил погромче другой радиоприемник, из которого до этого тихо звучала музыка, чтобы мне было его слышно. В течение получаса мы слушали репортаж о событиях, разворачивающихся в Соединенных Штатах. Этого времени я, как и все другие, никогда не забуду.

Вернувшись во Флориду, я решил посетить Ground Zero — место, где раньше находились башни Всемирного торгового центра. Я прилетел в Нью-Йорк днем и зарегистрировался в отеле. Стоял солнечный ноябрьский день, воздух был насыщен ароматами. В бодром настроении я шел вдоль Центрального парка, а затем направился к той части города, где когда-то проводил много времени, — к тому месту около Уолл-стрит, которое теперь называлось Ground Zero.

По мере приближения к этому месту меня начинал охватывать ужас. Виды и запахи подавляли: это были немыслимые разрушения. Искореженные, оплавленные остовы когда-то величественных зданий; обломки; тошнотворный запах дыма, обуглившихся развалин, горелой плоти. Я видел это по телевизору, но лицезреть все воочию — совершенно другое дело.

Я не был к этому готов, и особенно — увидеть людей. Прошло два месяца, а они все стояли вокруг, те, кто жил или работал неподалеку, те, кому удалось выжить. Перед своей обувной мастерской сидел египтянин. Он покачивал головой, все еще не в силах поверить в то, что произошло.

— Не могу к этому привыкнуть, — пробормотал он. — Я потерял многих клиентов, многих друзей. Мой племянник там погиб. — Он показал на небо. — По-моему, я видел, как он прыгнул. Я не знаю… Многие люди прыгали. Они махали руками, как будто могли летать.

Удивляло то, как люди разговаривали друг с другом. В Нью-Йорке. Я говорю не о словах. Они встречались глазами. Лица были хмурыми, но люди обменивались взглядами, полными сострадания, печальными полуулыбками, которые говорили больше, чем миллион слов.

Но было и еще что-то необычное в самом месте. Сначала я не мог понять, что это. Потом понял: солнечный свет. В те времена, когда я ездил в эту часть города, чтобы организовать финансирование для IPS, и обговаривал стратегию с инвестиционными банкирами за ужином в ресторане «С видом на мир» на башне торгового центра, нижний Манхэттен был похож на темное ущелье. Если кому-то хотелось увидеть лучи солнца, ему приходилось подниматься на вершину Всемирного торгового центра. А теперь свет достигал даже уровня первого этажа. Ущелье разверзлось, и нас, стоявших на улице рядом с развалинами, согревало солнце. Я не мог удержаться от мысли: не вид ли неба, не свет ли помогали людям открыть свои души? Но уже само то, что я думал об этом, порождало чувство вины.

Я повернул за угол церкви Святой Троицы и пошел вниз по Уолл-стрит. Обратно в старый Нью-Йорк, погруженный в тень. Ни неба, ни света. Люди спешили по своим делам, не замечая друг друга. Полицейский что-то кричал водителю заглохшей машины.

Я присел на первую же попавшуюся лестницу. Это был дом номер 14. Откуда-то доносился шум гигантских вентиляторов, перекрывавший все остальные звуки. Похоже, он шел от массивной каменной стены здания нью-йоркской фондовой биржи. Я наблюдал за людьми. Они спешили по своим делам, шли с работы, торопились домой или направлялись в бар или ресторан на деловой ужин. Некоторые шли по двое, болтая друг с другом, хотя большинство шли поодиночке. Я пытался встретиться с кем-нибудь взглядом — мне не удалось.

Вой сработавшей автомобильной сигнализации прервал ход моих мыслей и заставил посмотреть в глубь улицы. Из дверей офисного здания выскочил человек, направил пульт дистанционного управления в сторону машины — завывания прекратились.

Я молча просидел на ступенях еще несколько минут. Затем достал из кармана аккуратно сложенный лист бумаги, исписанный цифрами. А потом я увидел его. Он шел шаркающей походкой, глядя под ноги. У него была жидкая седая борода; одет он был в грязный плащ, который выглядел совершенно неуместно в этот теплый день на Уолл-стрит. Я сразу понял, что передо мной афганец.

Он взглянул на меня. Затем, после секундного колебания, стал подниматься по лестнице. Вежливо кивнув, он присел в ярде от меня. По тому, как он держался, я понял, что он не против, если я с ним заговорю.

— Чудесный день.

— Красивый. — У него был сильный акцент. — В такие времена нам нужен солнечный свет.

— Вы имеете в виду Всемирный торговый центр?

Он кивнул.

— Вы из Афганистана?

Он пристально посмотрел на меня.

— Это так заметно?

— Я много путешествовал. Недавно был в Гималаях, в Кашмире.

— Кашмир. — Он потянул себя за бороду. — Война.

— Да, Индия и Пакистан, индусы и мусульмане. Все это заставляет задуматься о роли религии, не правда ли?

Наши взгляды встретились. У него были темно-коричневые, почти черные глаза. Мудрые и печальные. Он повернулся к зданию нью-йоркской фондовой биржи. Длинным искривленным пальцем он указал на здание.

— А может быть, — согласился я, — это из-за экономики, а не религии.

— Вы были солдатом?

Я не смог удержаться от смешка.

— Нет. Экономическим консультантом. — Я вручил ему лист с цифрами. — Вот мое оружие.

Он взял листок.

— Цифры.

— Международная статистика.

Он какое-то время рассматривал цифры, потом рассмеялся:

— Я не умею читать. — С этими словами он вернул мне листок.

— Цифры говорят нам о том, что 24 тысячи человек умирают каждый день от голода.

Он тихо присвистнул, затем, немного подумав, вздохнул.

— Я чуть было не стал одним из них. У меня была маленькая гранатовая ферма недалеко от Кандагара. Пришли русские; моджахеды попрятались за моими деревьями и в арыках. — Он изобразил, как солдаты целились из винтовки. — Прятались в засаде. — Он опустил руки. — Все мои деревья и арыки были полностью уничтожены.

— И что вы сделали после этого?

Он кивнул на листок у меня в руках.

— Здесь говорится что-нибудь о нищих?

Там не было этих цифр, но я их помнил.

— По-моему, около 18 миллионов в мире.

— Я стал одним из них.

Он в задумчивости покачал головой. Несколько минут мы молчали, потом он заговорил снова:

— Мне не нравилось просить милостыню. Мой ребенок умирал. Я стал выращивать мак.

— Опиум?

Он пожал плечами.

— Воды нет, деревьев нет. Это единственный способ прокормить наши семьи.

Я почувствовал комок в горле; чувство печали во мне смешивалось с чувством вины.

— По нашим понятиям, выращивание опийного мака — преступление, хотя многие из наших богачей обязаны своим состоянием торговле наркотиками.

И опять наши глаза встретились. Казалось, его взгляд проникает мне в душу.

— Ты был солдат, — сказал он, кивнув головой, как будто подтверждая этот простой факт.

Затем он медленно поднялся и, хромая, стал спускаться по ступеням. Я хотел задержать его, но не смог произнести ни слова. Я поднялся и поспешил за ним. Внизу мое внимание привлекла табличка. На ней было изображено здание, на ступенях которого я только что сидел. Надпись уведомляла прохожих, что здание было возведено Heritage Trails of New York. На табличке было написано:

«Дом 14 по Уолл-стрит спроектирован так, словно разработчики желали водрузить Галикарнасский Мавзолей на колокольню Святого Марка в Венеции и поместить эту конструкцию на пересечении Уолл-стрит и Бродвея. В небоскребе высотой 539 футов, бывшем одно время самым высоким банковским зданием, первоначально располагался головной офис Bankers Trust, одного из самых влиятельных финансовых учреждений страны».

В благоговейном трепете я взирал на это здание. В начале прошлого века дом 14 по Уолл-стрит исполнял ту же роль, которую впоследствии стал играть Всемирный торговый центр; это был символ власти и экономического господства. В нем располагался Bankers Trust — организация, финансировавшая мою энергетическую компанию. Это было существенной частью моего наследия — наследия солдата, по меткому выражению афганского старика.

То, что день завершился беседой со стариком именно здесь, казалось странным совпадением. Случайным совпадением. Эти слова привлекли мое внимание. Я размышлял о том, как наши реакции на случайности влияют на нашу жизнь. Как мне реагировать на эту?

Я шел по улице, вглядываясь в лица прохожих. Но старик исчез. Рядом со следующим зданием стояла огромная статуя, закутанная в голубую пленку. Надпись на каменном фасаде здания сообщала о том, что здесь был Federal Hall, знаменитый зал Федерального собрания в старой нью-йоркской мэрии, дом 26 по Уолл-стрит, где 30 апреля 1789 года Джордж Вашингтон принес присягу, вступая в должность президента — первого президента Соединенных Штатов. На этом самом месте принес присягу первый человек, которому доверили ответственность за жизнь, свободу, возможность счастья для всех людей. Так близко к Ground Zero, так близко к Уолл-стрит.

Обогнув квартал, я вышел к Пайн-стрит, где уткнулся в здание, в котором располагался головной офис основанного Дэвидом Рокфеллером банка «Chase», взошедшего на нефтяных деньгах, урожаи которого пожинали такие люди, как я. Этот банк, обслуживавший ЭУ и умело продвигавший глобальную империю, во многих отношениях был символом корпоратократии.

Я читал, что Дэвид Рокфеллер начал строить Всемирный торговый центр в 1960-е, а сейчас этот комплекс считался устаревшим. Оснащенный неудобной и дорогостоящей системой лифтов, он не вписывался в современный мир оптоволокна и Интернета. Когда-то башни получили прозвища «Дэвид» и «Нельсон». Теперь зданий не было.

Я медленно, почти с неохотой, брел по улице. Несмотря на теплый день, меня знобило. Я испытывал странную тревогу; мною овладело нехорошее предчувствие. Не в состоянии понять источник этой тревоги, я попытался стряхнуть ее, возобновив свой путь. И вот опять я смотрел на эту обугленную дыру, искореженный металл — страшный шрам на теле Земли. Опершись о стену соседнего уцелевшего здания, я стал смотреть в яму. Я пытался представить себе, как метались люди, отчаянно пытаясь выбраться из разваливавшегося здания, как врывались в здание пожарники, чтобы помочь им. Я пытался думать о людях, которые прыгали из окон, о том, какое отчаяние они испытывали. Но эти мысли не достигали моего сознания.

Вместо этого я видел, как Усама бен-Ладен получает деньги и оружие на миллионы долларов от сотрудника консалтинговой фирмы, имеющей контракт с правительством США. А потом я увидел себя, сидящего перед пустым экраном компьютера.

Я посмотрел в сторону, противоположную Ground Zero, — на улицы Нью-Йорка, не тронутые огнем. Они возвращались к своей обычной жизни. Что думали люди, спешившие сегодня по улице, обо всем этом — не просто о разрушенных башнях, а об уничтоженных гранатовых фермах, о тех 24 тысячах, ежедневно в страданиях умирающих от голода? Задумываются ли люди об этом вообще? В состоянии ли они оторваться от своей работы, от своих пожирающих бензин машин, от процентных выплат — оторваться от всего этого, чтобы задуматься о собственном вкладе в тот мир, который мы передаем своим детям? Что они знали об Афганистане — не о том, который они видят по телевизору, заставленном палатками и американскими танками, а об Афганистане того старика? Что думают те 24 тысячи людей, которые каждый день умирают от голода?

А потом я опять увидел себя, сидящего перед пустым экраном компьютера.

Я заставил себя снова взглянуть на Ground Zero. Сейчас ясно было только одно: моя страна намерена мстить — и все зло собирается выместить на таких странах, как Афганистан. Я думал о других местах в мире, где люди ненавидят наши компании, наших военных, нашу политику и нашу твердую поступь строителей новой глобальной империи.

А что Панама, Эквадор, Индонезия, Иран, Гватемала, большая часть Африки? — думал я.

Оторвавшись от стены, я возобновил свой путь. Невысокий смуглый человек, размахивая газетой, что-то кричал по-испански. Я остановился.

— Венесуэла на грани революции! — кричал он, пытаясь перекрыть шум моторов, гудки машин, гомон толпы.

Купив у него газету, я несколько минут изучал передовицу. Она была посвящена Уго Чавесу, демократически избранному президенту, известному антиамериканскими настроениями. Кроме того, в ней говорилось о волне ненависти, которую вызывала политика США в Латинской Америке.

А что же Венесуэла?

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 33. Венесуэла: спасенная Саддамом

Я следил за Венесуэлой много лет. Это был классический пример страны, поднявшейся из ничего за счет нефти. Пример того, какую кашу могут заварить нефтяные деньги. Это была страна состояний, возникших на нефти, страна контрастов между богатыми и бедными, страна, бессовестно эксплуатируемая корпоратократией. Она могла бы послужить образцом того места, где старомодные ЭУ, вроде меня, работали рука об руку со своими коллегами нового образца — корпоративными ЭУ.

События, о которых я прочитал в тот день в газете, стоя у Ground Zero, стали прямым результатом выборов 1998 года, когда бедные и обездоленные в Венесуэле подавляющим большинством голосов избрали Уго Чавеса своим президентом. Он немедленно предпринял драконовские меры, установив контроль над судами и другими учреждениями и распустив конгресс Венесуэлы.

Чавес обвинил Соединенные Штаты в «бесстыдном империализме», яростно выступал против глобализации и ввел закон об углеводородах, который даже названием напоминал закон, разработанный Хайме Рольдосом в Эквадоре незадолго до крушения его вертолета. Закон предусматривал двойное увеличение сборов с иностранных нефтяных компаний. Затем Чавес поставил под сомнение традиционную независимость государственной нефтяной компании Petroleos de Venezuela, заменив ее руководство своими людьми.

Нефть Венесуэлы имеет первостепенное значение для многих стран в мире. В 2002 году Венесуэла была четвертым по величине экспортером нефти и третьим поставщиком нефти в Соединенные Штаты. Petroleos de Venezuela, имея 40 тысяч сотрудников и продавая ежегодно нефти на 50 миллиардов долларов, обеспечивает 80 % экспортных доходов страны. Сегодня нефть остается важнейшим фактором экономики Венесуэлы. Установив контроль над нефтяной промышленностью страны, Чавес стал важным игроком на международной арене.

Многие венесуэльцы поняли это как исполнение предначертанного ранее, как завершение процесса, который начался 80 лет назад: 14 декабря 1922 года огромный фонтан вырвался из-под земли около Маракайбо. В течение последующих трех дней в воздух ежедневно выбрасывались 100 тысяч баррелей сырой нефти, и это геологическое событие изменило Венесуэлу навсегда. К 1930 году Венесуэла была крупнейшим экспортером нефти в мире. Венесуэльцы смотрели на нефть как на решение всех своих проблем.

Доходы от продажи нефти позволили Венесуэле, одной из беднейших стран в мире, превратиться в одно из самых богатых государств Латинской Америки. Все важнейшие статистические показатели экономики начали улучшаться: здравоохранение, образование, занятость населения, продолжительность жизни, снизился уровень детской смертности. Бизнес расцвел.

Во время нефтяного эмбарго ОПЕК 1973 года цены на нефть взмыли, и бюджет Венесуэлы вырос вчетверо. На дело вышли ЭУ. Международные банки наводнили страну кредитами на модернизацию инфраструктуры, промышленные проекты, высочайшие небоскребы на континенте. Затем, в 1980-е, появились корпоративные ЭУ. Для них это была прекрасная возможность поточить прорезавшиеся зубы. Средний класс Венесуэлы значительно увеличился, представляя собой готовый рынок для широкого спектра товаров, хотя все еще оставалась значительная доля беднейшего населения, из которого можно было черпать трудовые ресурсы для потогонных линий и фабрик.

А потом произошел обвал цен на нефть, и Венесуэла оказалась не в состоянии выплачивать долги. В1989 году МВФ потребовал введения жестких мер экономии и оказал давление на Каракас по ряду направлений в целях поддержки корпоратократии. Венесуэльцы ответили яростным протестом: в столкновениях погибли более 200 человек. Иллюзия о неисчерпаемом нефтяном ресурсе была развеяна. В период между 1978-м и 2003 годом доход на душу населения упал на 40 процентов.

С ростом нищеты росло и недовольство людей. В обществе углубилась поляризация; при этом средний класс оказался противопоставленным беднякам. Как это часто бывает в странах, где экономика зависит от нефти, радикально изменились демографические показатели. Ухудшение положения дел в экономике отразилось на среднем классе; многие оказались вытолкнуты в категорию бедняков.

Новая социально-демографическая ситуация подготовила приход Чавеса — и конфликт с Вашингтоном. Придя к власти, Чавес предпринял действия, которые бросали вызов администрации Буша. Как раз перед 11 сентября Вашингтон обдумывал дальнейшие действия. ЭУ потерпели неудачу; не пора ли выпускать шакалов?

Но 11 сентября изменило приоритеты. Президент Буш и его союзники были заняты тем, что убеждали мировое сообщество поддержать действия США в Афганистане и вторжение в Ирак. К тому же экономика США находилась на спаде. Венесуэла отошла на задний план. Однако было ясно, что в какой-то момент Буш и Чавес снова столкнутся. Поскольку нефтяные поставки из Ирака и других ближневосточных стран находились под угрозой, Вашингтон не мог себе позволить надолго забыть о Венесуэле.

Мое посещение Ground Zero и прогулка по Уолл-стрит, встреча с афганским стариком, статья о Венесуэле Чавеса подвели меня к той черте, которую я в течение многих лет пытался не переходить, и заставили прямо взглянуть на последствия того, что я делал в последние три десятилетия. Я не мог отрицать ни ту роль, которую сыграл, ни тот факт, что моя работа в качестве ЭУ теперь оказывает самое негативное влияние на поколение моей дочери. Я знал, что больше уже не могу откладывать свои действия, направленные на искупление своей вины. Мне нужно было очиститься от своей жизни, очиститься таким образом, чтобы помочь людям пробудиться, узнать о существовании корпоратократии и понять, почему в мире так много тех, кто ненавидит нас.

Я снова начал писать, но по мере продвижения работы стал понимать, что моя история слишком устарела. Мне надо было как-то увязать ее с современностью. Я подумывал о том, не поехать ли мне в Афганистан, Ирак и Венесуэлу, чтобы написать современный комментарий об этих странах. Похоже, в них отражалась вся ирония современной обстановки в мире: все они прошли через болезненные политические потрясения; сейчас их возглавляли лидеры, оставлявшие желать много лучшего (жестокие и деспотичные талибы, психопат Саддам, экономически некомпетентный Чавес), и все-таки ни в одном случае корпоратократия не пыталась разрешить более глубокие проблемы этих стран. Вместо этого ее действия сводились лишь к попыткам подорвать положение лидеров, вставших на пути нефтяных компаний.

Во многих отношениях Венесуэла таила в себе интригу. Военное вторжение в Афганистан уже произошло, а в Ираке вот-вот должно было начаться. Действия же администрации в отношении Чавеса оставались загадкой. На мой взгляд, вопрос заключался не в том, был ли Чавес хорошим руководителем; дело было в реакции Вашингтона на лидера, который встал на пути продвижения корпоратократии к глобальной империи.

Однако еще до того, как у меня появилось время для организации такой поездки, опять вмешались обстоятельства. По делам некоммерческой организации я несколько раз приезжал в Латинскую Америку. В одной из поездок я путешествовал вместе с венесуэльской семьей. Их фирмы обанкротились в период правления Чавеса. Мы подружились; я увидел ситуацию их глазами. Я также познакомился с латиноамериканцами, находившимися на противоположном краю экономического спектра. Они считали Чавеса спасителем. События, разворачивавшиеся в Каракасе, были симптоматичны для мира, созданного нами, ЭУ.

К декабрю 2002 года ситуация в Венесуэле и Ираке достигла критической точки. Эти две страны представляли собой противоположности. В Ираке все усилия, как ЭУ, так и шакалов, принудить Саддама к послушанию провалились. Теперь США готовились к последнему средству — к вторжению. В Венесуэле администрация Буша планировала ввести в игру модель Кермита Рузвельта в Иране. New York Times писала:

«Сотни тысяч венесуэльцев сегодня вышли на улицы, чтобы заявить о своей поддержке всеобщей забастовки, продолжающейся уже 28 дней, которая выдвинула требование об отставке президента Уго Чавеса.

Забастовка, в которой участвуют около 30 тысяч рабочих-нефтяников, грозит посеять хаос в этой стране, пятом по величине поставщике нефти в мире, на долгие месяцы…

В настоящее время ситуация зашла в тупик. Чавес использует не участвующих в забастовке рабочих, чтобы нормализовать работу государственной нефтяной компании.

Однако его оппоненты, возглавляемые коалицией бизнесменов и профсоюзных лидеров, утверждают, что их забастовка приведет компанию и, соответственно, правительство Чавеса, к краху».

Именно таким образом ЦРУ свергло Моссадыка и вернуло власть шаху. Прослеживалась совершенно четкая аналогия. Казалось, история опять повторяется 50 лет спустя. Прошло пять десятилетий, а нефть по-прежнему остается движущей силой.

4 января 2003 года произошли столкновения сторонников Чавеса и его оппонентов. Двое скончались от огнестрельных ранений, десятки были ранены. На следующий день я беседовал со своим старым другом, который в течение многих лет работал с шакалами. Как и я, он никогда не получал зарплату от государственных организаций, однако проводил тайные операции во многих странах.

Он рассказал мне, что к нему обращалось некое частное лицо, пытаясь нанять его для организации забастовок в Каракасе и подкупа военных (многие из которых прошли обучение в Школе двух Америк), которые должны выступить против законно избранного президента. Он отклонил предложение, но, по его выражению, «человек, который взялся за эту работу, знает, что делает».

В том же месяце цены на нефть поднялись, и американские запасы упали до уровня 26-летней давности. Учитывая ситуацию на Ближнем Востоке, я понимал, что администрация Буша сделает все возможное для низложения Чавеса. Вскоре пришло сообщение, что она преуспела в этом: Чавеса сбросили. New York Times, описывая события в Венесуэле, предложила читателям небольшой экскурс в историю, а также сообщила, кто играл роль Кермита Рузвельта в сегодняшней Венесуэле:

«В ходе холодной войны и после ее окончания Соединенные Штаты… поддерживали авторитарные режимы в Центральной и Южной Америке, обеспечивая защиту своих экономических и политических интересов.

В небольшой Гватемале Центральное разведывательное управление в 1954 году организовало путч, в результате которого демократически избранное правительство было низвергнуто; ЦРУ поддерживало и пришедшие на смену правительства правой ориентации в их борьбе против левых повстанческих групп в течение четырех десятилетий. Примерно 200 тысяч гражданских лиц погибли.

В Чили путч, поддержанный ЦРУ, привел к власти генерала Пиночета, правившего страной с 1973 года по 1990-й. В Перу еще неустойчивое демократическое правительство продолжает расследовать роль ЦРУ, которое почти десять лет поддерживало отстраненного от власти и скомпрометировавшего себя президента Альберто К. Фухимори и пользующегося сомнительной репутацией главу его разведки Владимиро Л. Монтесиноса.

В 1989 году Соединенным Штатам пришлось вторгнуться в Панаму, чтобы убрать ее наркодиктатора, Мануэля А. Норьегу, который в течение почти 20 лет был ценным информатором для американской разведки. А попытки в 1980-е годы любыми средствами (включая продажу оружия Ирану с целью получения денег) развернуть невооруженную оппозицию в Никарагуа, где в это время у власти были левые, привели к тому, что под судом оказались высокопоставленные сотрудники администрации Рейгана.

Среди тех, в отношении кого проводились расследования, — Отто Рейч, ветеран латиноамериканских сражений. Ему не были предъявлены обвинения. Впоследствии он стал послом США в Венесуэле, а сейчас служит помощником госсекретаря по межамериканским делам. Это назначение было сделано президентом. Падение Чавеса — еще один охотничий трофей Рейча».

Если мистер Рейч и администрация Буша отмечали свержение Чавеса, то вечеринку им пришлось свернуть. События приняли неожиданный оборот: Чавес собрал силы и одержал победу. Меньше чем через 22 часа он снова был у власти. В отличие от Моссадыка в Иране, Чавесу удалось удержать военных на своей стороне, несмотря на все попытки настроить руководство армии против него. Кроме того, на его стороне была мощная нефтяная компания. Petroleos de Venezuela проигнорировала забастовки рабочих и вернулась на сторону Чавеса.

Когда страсти улеглись, Чавес взял под жесткий государственный контроль служащих нефтяной компании, избавился от нескольких нелояльных военных, предавших его, и заставил ряд своих противников покинуть страну. Он потребовал 20 лет тюремного заключения для двух ключевых лидеров оппозиции, которые совместно с шакалами руководили общенациональной забастовкой.

В конечном итоге вся последовательность событий обернулась для администрации Буша дополнительной головной болью. Los Angeles Times писала:

«Чиновники администрации Буша признали во вторник, что в течение нескольких месяцев они проводили переговоры с военными и гражданскими лидерами Венесуэлы о свержении президента Венесуэлы Уго Чавеса… Действия администрации в связи с провалившимся путчем изучаются особенно внимательно».

Было очевидно, что потерпели поражение не только ЭУ, но и шакалы. Венесуэла 2003 года очень сильно отличалась от Ирана 1953 года. Я думал о том, предвещало ли это какие-то изменения или было просто аномалией и каков будет следующий шаг Вашингтона.

Я думаю, что в Венесуэле, по крайней мере, на какое-то время был предотвращен серьезный кризис, и Чавес был спасен Саддамом Хусейном. Администрация Буша не могла одновременно заниматься Афганистаном, Ираком и Венесуэлой. В тот момент она не обладала ни достаточной военной силой, ни политической поддержкой для этого.

Однако я знал, что столь благоприятное для Чавеса стечение обстоятельств может быстро измениться, поэтому венесуэльскому президенту наверняка придется столкнуться с сильнейшей оппозицией в ближайшем будущем. Тем не менее Венесуэла была напоминанием о том, что немногое изменилось за последние 50 лет — кроме результата.

Когда я писал эти слова в первом издании книги, я и предположить не мог, что Чавеса не станет уже через несколько лет. Соединенные Штаты завязнут в бесконечных войнах на Среднем Востоке. Россия вновь вступит на мировую сцену. Китайские ЭУ перехитрят западных коллег и превратятся в серьезную угрозу американской гегемонии на каждом континенте. Корпоратократия возглавит первую в нашей истории глобальную империю. По сути, следующие 12 лет расскажут совершенно новую историю.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 36. Мятеж в Эквадоре

Восстанавливаясь после операции, я не переставал думать о том, что меня могли отравить.

Мне не хотелось верить, что Агентство национальной безопасности или ЦРУ пытались убить меня — последствия были бы слишком ужасающими для меня. Я пытался убедить себя, что правительство достаточно дальновидно, чтобы понимать, что моя смерть лишь повысит продажи книги — а это последнее, чего бы им хотелось. Если меня отравил тот «журналист», который угощал обедом, то он сделал это из личной мести; вероятно, он разделял мнения тех, кто обвинял меня в предательстве. Как бы то ни было, из этих писем я знал: многие люди ненавидят меня за то, что я совершил. Как мне с этим жить?

Жгучее чувство вины заставило меня вспомнить те далекие времена, когда я жил в лесах Амазонки в Эквадоре с шуарами.

Я тогда сильно заболел. Не мог ни есть, ни пить, стремительно терял вес. Ближайшая дорога была в двух днях пути пешком через густые джунгли (для здорового человека), а потом еще два дня трястись в старом автобусе до врача — невыполнимая задача, учитывая то, что я едва стоял на ногах. Я решил, что мне конец. И тогда шуарский целитель — шаман по имени Тундуам, вылечил меня.

Во время шаманских ритуалов, длившихся целую ночь, я осознал, что рос на пресных нью-гемпширских продуктах. Здесь же была совершенно другая пища. Среди всего прочего, из-за большого количества органики (гумуса и разлагающихся растений) в местных реках люди добавляют в воду некое подобие пива, которое готовится с примесью человеческой слюны.

У меня не было выбора: я ел их пищу и пил их пиво. В ту ночь я понял, что каждый раз, когда я ел или пил, мой внутренний голос нашептывал мне, что эта еда и вода убьют меня. Еще я понял, что шуары невероятно сильные и здоровые. Ближе к утру меня осенило, что я погибаю не от пищи и питья, а от своих мыслей. На следующий день я полностью выздоровел.

Несколько дней спустя Тундуам сказал мне, что теперь я в долгу у него и должен стать его учеником. Подобная перспектива мало радовала меня. Я окончил бизнес-школу и не видел никакого будущего в шаманстве. Но он спас мне жизнь, и я действительно был у него в долгу.

Беседуя с Тундуамом, изучая силу мыслей, я понял смысл старой поговорки: «Если можешь вообразить, то можешь и сделать».

В моей голове были только паранойя и чувство вины. Настало время измениться.

* * *


Вскоре после операции, гуляя в лесу неподалеку от дома, я присел у огромного дуба, прислонился спиной к стволу и закрыл глаза. Я вспомнил Тундуама и почувствовал свою связь с природой. Шуары, как многие самобытные народы, верят, что ключ к изменению мыслей следует искать в сердце. Я прижал руки к груди.

Я просидел так, молча, несколько минут, пока меня не осенило: существует единственный путь к спасению — посвятить себя тому, чтобы изменить мир к лучшему. Я ошибся, когда решил, что достаточно написать книгу, признаться. Теперь я понял, что искупление требует активных действий. Мне не следовало прерывать работу даже после операции. Говард Зинн был прав. Нужно взбодриться и с новыми силами взяться за книги и выступления. Нужно стать активистом. Я решил, что лучший способ — участвовать в работе некоммерческих организаций, которые я основал.

Компания Dream Change многого добилась за 15 лет своего существования. Мы возили людей к шаманам, живущим в лесах Амазонки, Андах, Азиатских степях, Африке и Центральной Америке; провели семинары в Соединенных Штатах и Европе; совместно с Институтом «Омега» организовали в США ежегодные собрания шаманов из самобытных народов со всего мира с сотнями участников. Однако после моей операции мы с директором Dream Change Лин Робертс решили притормозить. Лин занималась своими книгами (Shamanic Reiki; Shapeshifting into Higher Consciousness). А у меня был напряженный график после выхода «Исповеди экономического убийцы».

Некоммерческая организация, названная «Союз Пачамама» (Мать-Земля), напротив, трудилась невероятно активно. Его история тесно переплелась с моей.

В1994 году мой эквадорский друг Даниэль Куперманн уговорил меня встретиться с ачуарскими лидерами, жившими в глубине лесов Амазонки. Ачуары, как Тундуам и шуары, верят, что мир такой, каким мы его себе представляем, и у них была одна мечта. Они просили меня помочь организовать товарищество с людьми из тех стран, чьи нефтяные и другие корпорации грозят уничтожить ачуарские земли и культуру — и все человечество, как они сказали.

Недавно я познакомился с человеком, который поразил меня своей целеустремленностью и активностью — Линн Твист, именно ей я и передал просьбу ачуаров. В 1995 году мы с ней и ее мужем Биллом отвезли небольшую группу людей в джунгли, к ачуарам. В конце поездки эти люди пожертвовали более 100 тысяч долларов на Союз Пачамама.

После этого я занялся другими делами, но Билл и Линн продолжали трудиться с удивительным упорством. Это самые преданные и самоотверженные люди, каких я встречал, и им все удалось. К тому времени, когда я избавился от своего депрессивного мышления после операции, то есть к 2005 году, Союз Пачамама не просто помогал ачуарам; его дочерняя эквадорская некоммерческая организация Fundacion Pacham-ama не пускала нефтяные компании на земли многих туземных племен. Симпозиум Awakening the Dreamer — четырехчасовая программа с вдохновляющими видео — становится невероятно популярным и скоро пройдет более чем в восьми странах.

Я позвонил Билл и Линн и сказал, что хочу активно участвовать в их работе. Они с радостью согласились.

Вскоре я вернулся в Эквадор. Офис Fundacion Pachamama в Кито кипел. За последнее время страна пережила много политических потрясений — восемь президентов за десять лет. А теперь появился совершенно другой человек.

Его звали Рафаэль Корреа. Он происходил из низших слоев среднего класса и не стыдился признавать это; когда ему было пять, его отец попал в тюрьму за торговлю наркотиками. Он говорил, что все же понимает таких людей, как его отец, хотя и не оправдывает подобных противозаконных действий, ведь они оказались в тяжелом положении и «были готовы на все, чтобы прокормить семью».

Он получил стипендию в католическом университете Гуаякиля (Эквадор), затем в Бельгии, где защитил кандидатскую по экономике. Затем отправился в Иллинойский университет, где получил степень доктора экономически наук.

Этот новый кандидат в президенты был настоящим космополитом. Привлекательный, образованный, харизматичный, он владел английским, французским и языком кешуа, помимо родного испанского. Его жена была бельгийкой, а сам он прекрасно разбирался и в европейской, и в американской политике. Он понимал опасности системы, с которой ему пришлось столкнуться, когда он ратовал за реформы, призванные сдерживать крупные нефтяные компании и защищать ливневые леса.

Прочитав политическую программу Корреа перед выборами 2006 года, я вспомнил другого эквадорца — моего бывшего клиента, президента Хайме Рольдоса. Меня мучили угрызения совести: я уверял его, что нефть поможет стране выплатить долги ее прежних военных диктаторов; я убеждал его, что отказ от выплаты займов Всемирного банка — не выход из ситуации, что он обязан подписать соглашение с Texaco. Он не слушал меня. Вместо этого он потребовал долю в прибыли Texaco и настоял на том, чтобы компания применяла те же методы защиты окружающей среды, какие действуют в США.

В гостиничном номере Кито я смотрел видеозапись проникновенной речи Рольдоса, которую он произнес на футбольном стадионе столицы в мае 1981 года. Он призывал людей считать свою страну «героической» — мировым лидером в борьбе за свободу и независимость от всех притеснителей. В конце речи он произнес последние слова, сказанные на публике: «Viva la patria!» (Да здравствует родина!). Я чувствовал себя безмерно виноватым, глядя на фотографии обломков его частного самолета, разбившегося в горах.

Всего через три месяца после гибели Рольдоса другого моего клиента, Омара Торрихоса, постигла та же участь.

Теперь — Корреа, который так напоминал Хайме Рольдоса. Вторя «Исповеди экономического убийцы», Корреа сказал, что к нему уже наведывались ЭУ, и он прекрасно понимает опасность, которую представляют собой шакалы.

Билл, Линн, Даниэль и я решили устраивать ежегодные поездки для основных жертвователей Союза Пачамама. Мы возили их в Капави — базу экологического туризма, которую ачуары построили в ливневых лесах в рамках нашего партнерства.

Дорога к ачуарам представляет собой удивительное по красоте путешествие из Кито до Шелла — пограничной заставы и военной базы, построенной посреди джунглей для обслуживания нефтяной компании, в честь которой она и была названа. Дорога тяжелая, конечно, но поражает воображение. Она спускается почти на 8 тысяч футов — с вершины Анд в глубь ливневых лесов. С одной стороны — голые утесы, украшенные каскадами водопадов и ярко-красными бромелиями. С другой стороны — крутой спуск в бездну, где река Пастаса змеится вплоть до Атлантического океана в 3 тысячах миль отсюда.

Направляясь по шоссе от Кито к Шеллу, я часто вспоминаю, как впервые увидел эту часть света, и думаю, как сильно все здесь изменилось. В 1968 году Texaco только что открыла месторождение нефти в эквадорской части бассейна Амазонки. Сегодня нефть составляет примерно половину экспорта страны. Утечка нефти из трансандского нефтепровода, который был сооружен вскоре после моего первого визита, которая попадает в ливневые леса с их хрупкой экологией, достигла более полумиллиона баррелей, вдвое больше, чем пролито Exxon Valdez. Сегодня новый 300-мильный нефтепровод стоимостью 1,3 миллиарда долларов, пролоббированный экономическими убийцами, обещает ввести Эквадор в десятку крупнейших мировых экспортеров нефти в Соединенные Штаты. Обширные площади ливневых лесов погибли, попугаи и ягуары почти исчезли, три эквадорские туземные культуры на грани исчезновения, а древние реки превращены в сточные канавы.

За последние годы при поддержке Fundacion Pachamama аборигены стали сопротивляться. Так, 7 мая 2003 года группа американских адвокатов во главе со Стивом Донзигером от имени более чем 30 тысяч индейцев Эквадора подала иск на сумму 1 миллиард долларов против Chevron Texaco. В иске утверждается, что в период между 1971-м и 1992-м годом нефтяной гигант сливал на открытое пространство и в реки более 4 миллионов галлонов ядовитых отходов в день, загрязненных нефтью, тяжелыми металлами и канцерогенами; кроме того, эта компания оставила после себя почти 350 открытых ям-коллекторов, из-за которых продолжают погибать люди и животные.

Удручающий символ изменений на дороге Кито — Шелл — гигантская серая стена, возвышающаяся над Пастасой. Раскаленный под солнцем бетон кажется настолько неестественным, неуместным и несообразным с окружающей природой. Это агойянский гидроэнергетический комплекс, обслуживающий промышленные предприятия немногочисленных богатых семей Эквадора.

Каждый раз, проезжая мимо, я вспоминаю, что это всего лишь один из проектов, реализованный благодаря моим усилиям. Эти проекты финансировались таким образом, что к тому времени, когда Корреа решил баллотироваться в президенты, Эквадор тратил значительную долю бюджета на выплату долгов. Международный валютный фонд заверил Эквадор, что единственный способ выйти из долгового рабства — продать нефтяным компаниям крупное месторождение в ливневых лесах.

Рафаэль Корреа обещал все изменить, если его изберут президентом.

И он выиграл выборы, получив почти 60 процентов голосов.

Вступив в должность в 2007 году, Корреа принялся выполнять предвыборные обещания. Он отказался платить многие долги Эквадора, заявив, что их брали военные диктаторы, пришедшие к власти при поддержке ЦРУ и подкупленные экономическими убийцами (так оно и было). Он закрыл крупнейшую военную базу США в Латинской Америке, прекратил поддерживать борьбу ЦРУ с мятежниками в соседней Колумбии, приказал эквадорскому центробанку направить на внутренние проекты деньги, которые инвестировались в Соединенные Штаты, изменил конституцию, сделав Эквадор первой страной, где закон встал на защиту природы (что угрожало прибыли крупных корпораций), и вступил в ALBA — альтернативу Вашингтонскому плану насаждения американской гегемонии через Соглашение о зоне свободной торговли в странах Америки (FTAA).

Но самым смелым решением Корреа стал пересмотр нефтяных контрактов. Он настоял на том, чтобы компании не рассчитывали долю Эквадора в нефтяной прибыли на основе «дохода» — как обычно делают крупные нефтяные компании в развивающихся странах, обманывая их с помощью сфабрикованных финансовых отчетов. Нефть должна принадлежать Эквадору, а компании будут получать плату за каждый добытый баррель.

Всех ЭУ выслали из страны. Они предлагали взятки президенту и его приближенным — законные и противозаконные — чтобы он отступился. Но он отказался.

Вскоре шакалы свергли президента Гондураса Мануэля Селайю.

Этот переворот повлиял на всю Латинскую Америку — особенно на президента Корреа.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 37. Гондурас: ЦРУ наносит удар

Я прилетел в Панаму в 2009 году, сразу после свержения демократически избранного президента Мануэля Селайи в результате государственного переворота. Мне хотелось лично встретиться с влиятельными лицами Панамы и теми, кто хорошо знаком с тонкостями латиноамериканской политики.

Я беседовал с предпринимателями, государственными и общественными деятелями Аргентины, Колумбии, Гватемалы, Панамы и Штатов. А также с учителями, таксистами, официантами, владельцами магазинов и профсоюзными активистами. Большинство считали, что Селайю свергли, потому что он ратовал за 60 %-ный рост минимальной оплаты труда, что привело в ярость американские компании Chiquita Brands International (бывшая United Fruit) и Dole Food Company.

Солнце почти скрылось за мачтами кораблей, ожидавших входа в Панамский канал; я сидел в уличном кафе с «Джоэлом», панамским бизнесменом, который согласился побеседовать со мной анонимно. Он интересовался своим кумиром — Омаром Торрихосом, который погиб, когда Джоэл учился в пятом классе. В тот вечер горечь и раскаяние терзали меня с новой силой. Джоэл сказал, что они с друзьями знали, как и большинство латиноамериканцев, что крушение самолета, в котором летел Торрихос, организовано ЦРУ, и возненавидели Соединенные Штаты.

— Но многое изменилось, — добавил он. — Вы простили Японию и Германию, а мы простили вас. — Он потупил взгляд. — А теперь Гондурас… навевает воспоминания, пробуждая старую неприязнь.

Джоэл рассказал, что его друга из МВФ направили в Гондурас уговорить Селайю изменить политический курс.

— Мой приятель такой же, как и те — в вашей книге. Все перепробовал. Предлагал кредиты Всемирного банка, чтобы утопить страну в долгах и провести проекты, которые принесут деньги самому Селайе и его друзьям. Когда это не сработало, он перешел к запугиванию… — Джоэл не отрывал взгляд от своего пива. — Селайе стоило послушаться. Но он отказался. Тогда в игру вступили шакалы, как вы их называете. — Наши взгляды встретились. — По крайней мере, они не убили Селайю. Торрихосу повезло меньше. — Он натянуто улыбнулся. — Дело ведь не только в Гондурасе. Американские управленцы знают, что если поднимется почасовая оплата труда в Гондурасе, то же самое произойдет во всех странах Латинской Америки. Гондурас и Гаити устанавливают планку минимальной оплаты. Никто не станет платить меньше.

Мы обсудили либеральную политику Гондураса в период более чем трехлетнего правления Селайи. Это и субсидии мелким фермерам, и бесплатное образование и питание для детей из бедных семей, и сокращение процентной ставки на ипотеку, и кредиты местному бизнесу, а также бесплатное электричество для тех, кто не в состоянии оплачивать его, и повышение минимальной оплаты труда. Эти нововведения принесли результат; уровень бедности в стране сократился примерно на 10 процентов.

Джоэл взглянул на корабли, стоящие на якоре.

— У американцев короткая память, — сказал он. — В отличие от Латинской Америки. Мы не забыли, что ваш президент, Тедди Рузвельт, украл — он подчеркнул это слово — те земли в 1903 году, чтобы построить канал для прохода ваших кораблей. Мы не забыли, какую роль ваши корпорации и Вашингтон сыграли в политике нашего континента. Ваше правительство, ваш бывший госсекретарь Генри Киссинджер признали, наконец, свою ответственность за перевороты и убийства, хотя и отрицали это столько лет. Мы всегда знали то, что стало теперь общеизвестным фактом, — что демократически избранный президент Гватемалы Хакобо Арбенс был свергнут в 1954 году ЦРУ, потому что противостоял United Fruit; что переворот, осуществленный ЦРУ с целью свержения демократически избранного президента Чили Сальвадора Альенде в 1973 году, был инициирован ITT (International Telephone and Telegraph, одной из самых могущественных глобальных корпораций в то время). — Он махнул рукой в сторону кораблей. — Мы не забыли Гренаду, и Гаити, и Аргентину, и Бразилию, где ЦРУ ставило своих диктаторов, а еще Гватемалу, Никарагуа и Эль-Сальвадор. Мы не забыли Торрихоса, Рольдоса и неудачную попытку в 2002 году убрать президента Чавеса. — Он взглянул на меня. — Продолжать?

Я сказал, что знаю обо всем этом, и добавил:

— Именно по этой причине я пишу книгу, именно по этой причине я сейчас здесь, в Панаме.

— И еще, — сказал он, — вам, конечно, известно, что переворот в Гондурасе возглавил генерал Ромео Васкес, очередной выпускник вашей небезызвестной школы ЦРУ.

— Школа двух Америк.

— Да, или как назвал ее Торрихос, — школа убийц. — Он снова показал на Канал. — Раньше она была там, в зоне Канала. Пока Торрихос не выгнал их. Теперь она где-то в Штатах.

— В Форт-Беннинге, штат Джорджия, — сказал я.

* * *


Вернувшись в свой номер после встречи, я зашел в Интернет и прочитал несколько статей на испанском языке, подтверждающих слова панамского бизнесмена. Рост минимальной оплаты труда на 60 процентов радикальным образом отразился бы на всех корпорациях — владевших шахтами, гостиницами, магазинами и ресторанами или торгующих товарами, которые произведены на фабриках и заводах в любом месте континента. Эти факты напомнили мне слова того сейсмолога, с которым я ужинал в первые дни своей работы в Корпусе мира в далеком 1968 году, — слова, которые не выходят у меня из головы: «Эта страна принадлежит нам».

Ведущие американские СМИ, принадлежащие корпоратократии, ограничились лишь обвинениями в адрес Селайи: они утверждали, что переворот был спровоцирован попыткой президента внести изменения в конституцию, что позволило бы ему баллотироваться во второй раз. Селайя предложил провести референдум, но, судя по тому, что я читал и слышал в Панаме и в испаноязычных СМИ, переворот был связан не с реформой конституции, а с твердым решением президента повысить минимальную оплату труда.

Вернувшись из Панамы в Соединенные Штаты, я обнаружил, что и на английском все же можно было найти достоверную информацию о событиях в Гондурасе, несмотря на игнорирование реальных фактов официальными СМИ. Британский Guardian заявлял:

«Двое из главных советников временного правительства Гондураса тесно связаны с американским госсекретарем. Один из них — Денни Дэвис, влиятельный лоббист, личный адвокат президента Билла Клинтона, а также сторонник Хилари… Второй — эксперт, нанятый временным правительством, опять-таки связан с Клинтоном, — лоббист Беннетт Ретклифф».

Democracy Now! сообщала, что компанию Chiquita представляет вашингтонская юридическая фирма Covington&Burling; что генеральный прокурор президента Обамы, Эрик Холдер, был партнером Covington и защищал Chiquita, когда компанию обвинили в найме «террористических групп» в Колумбии; и что во время судебных разбирательств Chiquita признала, что нанимала организации, которые состоят в списке террористических групп, составленном американским правительством. В Колумбийском суде Chiquita была признана виновной и согласилась выплатить штраф в размере 25 миллионов долларов. Когда корреспондент Democracy Now! Эми Гудмен брала интервью у Мануэля Селайи 21 мая 2011 года, бывший президент сказал:

«Заговор организовали тогда, когда я присоединился к ALBA, Боливарианской альтернативе для стран Латинской Америки. Против меня началась подлая психическая война. Ее инициатором стал Отто Рейх (бывший посол США в Венесуэле и помощник госсекретаря по делам Латинской Америки). Бывший заместитель госсекретаря США Роджер Норьега, Роберт Кармона и Arcadia Foundation, созданная ЦРУ, примкнули к правому крылу вместе с военными группировками, они и устроили этот заговор. Объявили, что я коммунист и угрожаю безопасности континента».

В декабре 2009 года я спросил Говарда Зинна, как, на его взгляд, свержение Селайи повлияет на Эквадор.

— Что ж, — задумался он, — на месте Корреа я бы почувствовал себя следующей жертвой.

Его слова оказались пророческими.

Говард умер от сердечного приступа 27 января 2010 года в возрасте 87 лет, и ему не довелось увидеть попытку переворота с целью свержения эквадорского президента Рафаэля Корреа 30 сентября 2010 года. Его возглавил выпускник Школы двух Америк, налицо были все признаки участия ЦРУ. Однако, в отличие от других латиноамериканских переворотов, этот спровоцировала полиция, а не военные. В решительном бою на улицах Кито полиция столкнулась с военными. Солдаты одержали верх. Корреа остался у власти.

Многие наблюдатели считают, что неудавшийся переворот — это предупреждение, а не настоящая попытка свержения президента. Как бы то ни было, Корреа практически сразу развернул свою политику в сторону крупных нефтяных компаний. Он объявил, что выставляет на аукцион огромную территорию ливневых лесов.

В те дни я часто вспоминал Говарда. Мне так хотелось услышать его мнение о событиях в Эквадоре. Его ум и юмор всегда превращали самые катастрофические новости во вполне сносные. Лишившись его, мир потерял блестящего мыслителя — мудрого наблюдателя и проницательного толкователя уроков истории. Я потерял друга и наставника, источник вдохновения. С удвоенной решимостью я стал следовать его советам.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 38. Ваш приветливый банкир — экономический убийца

Весь следующий год, пока Эквадор готовился выставить на торги свои драгоценные ливневые леса, я вел несколько блогов, в которых осуждал решение Корреа. В конце 2011 года среди полученных ответов было одно письмо — от топ-менеджера банка Chase, расположенного неподалеку от моего дома в Южной Флориде.

— Вы возмущаетесь, — писал он, — теми ужасами, что творятся в Эквадоре. А как же то, что происходит в вашей собственной стране? — В конце письма он приглашал меня на ужин.

Мы встретились на веранде ресторана «Ривер Хаус» в Палм-Бич-Гарденс. От нашего столика открывался вид на Береговой канал и парад многомиллионных яхт, устремившихся на юг, чтобы провести зиму на островах Флорида-Кис.

— Я прочил «Исповедь» и слежу за вашими блогами, — сказал банкир, пока официант аккуратно разливал вино в наши бокалы. — По правде сказать, я был удивлен: почему вы не написали, что мы, банкиры, творим здесь, у нас? Мы ведь используем те же методы, что ваши ЭУ — только на своих же людях.

И он рассказал, что в последние годы банкиры нередко убеждали клиентов покупать дома дороже, чем те могли себе позволить:

— Приходят молодожены, к примеру, — начал он, — и просят кредит в 300 тысяч долларов на покупку дома. Мы убеждаем их купить дом за 500 тысяч. — Он взболтал вино в бокале и принялся разглядывать осадок. — Мы говорим: «Конечно, вам придется затянуть пояса, но скоро ваш дом будет стоить миллион долларов». — Он грустно покачал головой. — Их учили доверять банкиру. Раньше такие люди, как я, уговаривали клиентов сократить кредит, а не раздуть его. Раньше мы делали все возможное, чтобы не допустить лишения клиента права собственности на заложенное имущество. Но все изменилось.

— Почему?

— Я не раз задавал себе этот вопрос. Не знаю, что сказать. Все началось уже в новом тысячелетии. Может, это как-то связано с 11-м сентября, повышением уровня мирового океана, таянием ледников, страхом, ощущением собственной смертности. Делайте деньги — как можно больше, как можно быстрее, и наплевать на всех. — Он поднял бокал. — Пить, танцевать, потреблять и веселиться. Для нас, банкиров, главная цель — деньги. Мы стремились внушить клиентам, что завтрашнего дня просто не существует. Бен-Ладен убьет нас всех. Так что залезайте в долги, покупайте огромные дома, крутые машины… — Он сделал глоток. — Когда на рынке разразился кризис, клиенты не смогли выплатить долг, заложенное имущество перешло к банкам, они реструктурировали кредиты и получили гигантскую прибыль, а та молодая пара и тысячи таких, как они, разорились.

Он показал рукой в сторону Берегового канала.

Мимо нас проплывала яхта. Помимо двух загорелых блондинок в микроскопических бикини и двух мускулистых мужчин, на палубе стоял ярко-красный «Мини Купер».

— Показательно, не так ли? — спросил он. — Спорим, владелец этой яхты заработал деньги, выманив их у других. Все держится на долгах. — Он открыл свой кейс и достал папку. — Вот статья о моем компаньоне. Думаю, вам будет любопытно.

Он протянул мне статью из New York Times, озаглавленную «Признания раскаявшегося банкира» (A Banker Speaks, with Regret). В ней говорилось о вице-президенте Chase Home Finance Джеймсе Текстоне, который признался, что он со своей командой выдал 2 миллиарда долларов на ипотеку. Он признался, что некоторые кредиты были выданы без необходимых документов, и добавил, что «в заявлении клиенты не указывали должность, доход или имущество… Сложно поверить, но банки специально создают программы для выдачи таких кредитов».

Принесли ужин. За едой мы обсуждали экономический кризис, который затронул не только нашу страну, но и большую часть мира.

— Знаете, — сказал банкир, — вся эта система прогнила. Начиная с раздутой ипотеки и заканчивая кредитами на обучение — весь смысл в том, чтобы поработить человека. Нет ничего плохого в покупке дома и получении образования. Конечно, нет. Проблема в другом: мы считаем, что обязаны сделать все, чтобы добиться «хорошей жизни». Все ради американской мечты. Ради этого готовы даже похоронить себя в долгах.

Я рассказал ему о женщине, которая недавно участвовала в моем семинаре. Она окончила юридический колледж и собиралась заняться защитой бездомных людей и детей, подвергшихся жестокому обращению. Но когда она обнаружила, что ее долг по кредиту за обучение составил 200 тысяч долларов, то поняла, что придется искать работу в крупной юридической фирме и в течение многих лет выплачивать этот долг.

— И только после того, как она расплатится с долгами, — добавил я, — она намерена приступить к воплощению своей мечты.

— Намерена, — усмехнулся он. — На самом деле, стоит попасть в систему — и ты на крючке. Она выйдет замуж, возьмет ипотеку, которую они с мужем не смогут выплатить, родит детей, возьмет ещё кредиты… ее затянет так, что она душу продаст этому банку.

Мы расстались, когда уже совсем стемнело. Мы стояли под фонарями на парковке, и он протянул мне руку.

— Знаете, — сказал он, — я сочувствую Эквадору и всему, что вы пишете о нем. Я был в числе волонтеров, которые очищали пляжи от нефтяных разливов ВР. Я видел последствия. Поймите меня правильно. Думаю, план Корреа продать леса Амазонки нефтяным компаниям — ужасная ошибка, преступление. Вероятно, это та же болезнь, которая заразила и нас здесь в Америке. Включите это в свою книгу.

После нашей встречи я был смущен, подавлен и — хотя мне не хотелось в этом признаваться — разочарован. Я поехал к ближайшему пляжу. Глядя на лунную дорожку в океане и любуясь прибоем, я вспомнил брата своей бабушки — дядю Эрнеста. Он был президентом банка в Уотербери (штат Вермонт). В 1950-е годы я с родителями и бабушкой каждое лето ездил к нему и его жене Мэйбл в гости. Дядя Эрнест возил нас по городу и гордо показывал дома и предприятия, которые существовали только благодаря кредитам его банка.

После пятого класса во время летних каникул я прочитал книгу о фондовой бирже. Когда мы приехали в Уотербери, я спросил об этом дядю Эрнеста.

— Это казино, — фыркнул он, — игорный дом. Не хочу иметь с этим ничего общего. Наши деньги — только от местных жителей и возвращаются обратно в нашу же экономику. Все, до последнего пенни. — Он сказал, что считает каждого, кто берет кредит в его банке, своим партнером. — Я даю им совет. Если у кого-то возникают трудности с выплатой, я воспринимаю это как укор собственному профессионализму. Я делаю все, чтобы помочь им. Мы вместе решаем все проблемы.

Я сидел на песке и смотрел на лунную дорожку. Мой дядя не просто не хотел лишать клиентов их имущества. Он считал, что быть движущей силой местной экономики — его задача и долг. А также величайшая радость в жизни.

Мой дядя и банкир, с которым я встречался в «Ривер Хаус», — оба американцы, однако они олицетворяли собой совершенно разные системы ценностей. Дядя Эрнест считал, что кредит — средство достижения цели, партнерство между кредитором и должником. С точки зрения современного банкира, долг клиента — это путь к безграничной прибыли. Он втягивает людей в систему ЭУ.

Я вздрогнул: ведь я сам способствовал натиску современных банкиров. Я чувствовал, как дядя смотрит на меня с небес…

Через несколько месяцев после той ночи разразился чудовищный скандал, словно в доказательство того, как далеко готовы зайти банкиры, наживаясь за счет других. В 2012 году были обнародованы факты о лондонской межбанковской ставке предложения (Libor), которые показали, что Barcleys, UBS, Robobank, The Royal Bank of Scotland и другие международные банки способны вероломно предать общественное доверие.

Ставка предложения используется для расчета платежей по займам и другим инвестициям на сотни триллионов долларов. Она признана объективным и математически точным мерилом для установки процентной ставки. Однако оказалось, что с 1991-го по 2012 год банки нелегально манипулировали ставкой предложения. В результате банкиры получили баснословные суммы незаконной прибыли. Их признали виновными и присудили штраф в 9 миллиардов долларов. На момент написания книги ни один банковский служащий (кроме одного трейдера UBS) не был осужден.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 39. Вьетнам: тюремные уроки

В 2012 году меня попросили принять участие в программе помощи людям, пострадавшим от взрыва противопехотных мин и других неразорвавшихся снарядов в Южной Азии. До сих пор я отклонял приглашения подобных организаций, потому что все свое время посвящал Dream Change, Союзу Пачамама и устным выступлениям. Однако на этот раз мне показалось, что у меня появилась еще одна возможность искупить вину за прошлое.

Снаряды остались со времен Вьетнамской войны. Если б не эта война, я бы не прятался от призыва целых восемь лет и, вероятно, не окончил бы колледж, не попал бы в Управление национальной безопасности, не вступил бы в Корпус мира, не провел бы столько времени в лесах Амазонки и Андах и не стал бы экономическим убийцей. Вьетнам был также символом тех мест, где ЭУ и шакалы потерпели неудачу и вместо них в игру вступили американские военные —…своего рода предвестник сегодняшней ситуации на Среднем Востоке. Хотя эта война сыграла важную роль в моей жизни, я никогда не был во Вьетнаме. Поэтому с радостью согласился принять участие во встречах, которые должны были пройти там в марте 2013-го.

В мой последний день в Ханое, поздним вечером, после завершения всех встреч, я решил пойти в музей Хао-Ла. Когда-то это место называли «Ханой Хилтон», во время войны именно здесь держали в плену многих американских солдат. На встречах я познакомился с женщиной по имени Джуди, моей ровесницей, на чью жизнь тоже повлияла война; она решила составить мне компанию.

Приехав в Хао До, мы с Джуди с грустью обнаружили, что музей закрыт; человек, не говоривший по-английски, кое-как на пальцах предложил нам прийти в другой день.

Незадолго до этой поездки я повредил колено и опирался на трость. Колено разболелось. Я присел на скамейку неподалеку и положил трость на колени.

Джуди присела рядом со мной.

— Очень жаль, — сказала она. — Вы так хотели попасть туда. — И вдруг она оживилась. — Можем прийти завтра утром, до нашего рейса в Банкок.

— Завтра воскресенье, — ответил я. — Вряд ли музей работает.

И тут человек в военной форме подошел к кассе под аркой возле входа в музей и сел на стул.

— Я спрошу. — Опираясь на трость, я осторожно поднялся и, прихрамывая, направился к нему. — Извините, — начал я.

Он взглянул на меня.

— Не говорить по-английски.

Его грубость не отпугнула меня, я дружелюбно улыбнулся, показал на дверь и, помахав тростью в воздухе, показал на Джуди.

— Завтра, — сказал я, — воскресенье…

Он отодвинул свой стул, вскочил и отдал мне честь. Затем показал на мою трость и на подошедшую ко мне Джуди.

— Миссус, — сказал он и поклонился ей. Затем схватил себя за ногу, скорчил гримасу, как будто от боли, печально покачал головой, чуть ли не всхлипнул, выпустил ногу и махнул нам рукой, чтобы мы шли за ним.

Я взглянул на Джуди. Мы оба пожали плечами.

Он снова махнул нам, на этот раз еще решительнее, и сказал что-то по-вьетнамски. Мы пошли за ним через небольшой залитый солнцем двор к высоким металлическим воротам. Он отпер ворота и пригласил нас внутрь.

Там был полумрак. Когда глаза привыкли к темноте, я обнаружил, что мы стоим в коридоре, с одной стороны которого тянулись темные камеры. Он достал из кармана вьетнамскую банкноту, равнозначную примерно десяти долларам. Показал на банкноту, на Джуди, затем на меня и поднял два пальца. Я понятия не имел, сколько стоит билет, но 20 долларов на двоих показались мне вполне разумной суммой.

— Наверняка он думает, что вы бывший заключенный, — сказала Джуди, — а я ваша жена.

Эта мысль поразила меня.

— Думаю, вы правы.

Сторож просто посочувствовал мне. Он решил, что я хочу показать жене место, которое отняло у меня столько лет жизни и оставило калекой.

Я заплатил ему, и он повел нас по коридору в просторную комнату. Гигантское сооружение выступало в полумраке, словно доисторическое чудовище. Я решил, что это кран. Однако быстро понял свою ошибку; это таинственное устройство оказалось чудовищем иного рода. Я застыл, как громом пораженный: передо мной высилась гильотина.

— Боже мой! — воскликнула Джуди. Она показала на надпись на стене.

По-английски было написано, что изначально Хао До была французской тюрьмой, построенной в конце 1800-х годов, где французы обезглавили на гильотине сотни вьетнамцев. Походив по комнате, я прочитал другие надписи на стенах. В этом отсеке тюрьмы французы когда-то держали вьетнамских женщин. Сотни были замучены и изнасилованы. Проход в одной из стен вел в одиночную камеру, размером примерно с собачью будку. Манекен, на удивление правдоподобный, сидел, согнувшись на бетонном полу, втиснутый в это узкое пространство, как кукла в коробку.

Я застыл на месте, уставившись на манекен и размышляя, что заставляет человеческих существ творить такие ужасные вещи друг с другом. Как могли французы, так гордившиеся своим искусством, литературой — своей человечностью — быть такими жестокими? Что заставило их установить здесь гильотину? Насиловать и пытать вьетнамок? Я вспомнил, что они оправдывали свои действия религиозными идеалами. Насаждали католицизм. Но истинная цель была коммерческой, как и у современных экономических убийц. Французский высший класс отправлял юношей из бедных семей на поле битвы Индокитая, чтобы их корпорации богатели на опиуме, чае, кофе и индиго.

Эти молодые французы сами стали жертвами войны: она не только заставила их убивать, но и превратила в садистов и насильников. Я огляделся. Ни сторожа, ни Джуди нигде не было.

Я поспешил выйти из комнаты с гильотиной, насколько позволяло больное колено, и двинулся дальше по коридору к огоньку света, где была дверь во двор. Справа от меня оказался темный проем в стене. Я достал свой iPhone, включил свет и заглянул внутрь. Камера походила на пещеру. Хотя там было абсолютно пусто, я четко представил себе ее набитой напуганными женщинами — изнасилованными и подвергнутыми пыткам или еще ожидавшими своей участи. Я взглянул вдоль коридора в сторону выхода.

Тень перечеркивала пополам кайму света, выступавшего из-за двери.

— Я уже насмотрелась. — Голос Джуди эхом отдавался от стен. — От этого места у меня мурашки забегали по спине. Я возвращаюсь в гостиницу.

— Хорошо. Я еще задержусь. Увидимся за ужином.

Ее тень исчезла. Я обернулся к темным камерам. Меня бросило в дрожь. Я повернулся обратно к двери, глубоко вздохнул и пошел по коридору, стуча тростью об пол.

Оказавшись во дворе под яркими лучами солнца, я передумал. Я тоже насмотрелся. Я направился к выходу, и тут появился сторож в форме. Он торжественно кивнул мне в сторону другого коридора. Я колебался. Он снова кивнул, более решительно. Я послушно последовал за ним.

Мы вошли в темную комнату, и я с ужасом увидел два ряда людей, сидевших лицом друг к другу. И тут я понял, что это тоже манекены — вьетнамцы с прикованными к полу ногами. Я прошел между двумя рядами. Каждый манекен отличался от остальных и казался живым. Некоторые, несмотря на кандалы на ногах, заботливо поддерживали других, видимо, утешая отчаявшихся товарищей. Один перевязывал рану соседа. Все были истощены; торчащие ребра красноречиво свидетельствовали о том, что этим людям знаком голод.

С одной стороны комнаты находился помост с двумя дырками в полу и ведрами под ними — туалет. Я задумался, как часто этим людям снимали кандалы и вели, в цепях, к этим дыркам.

Я стоял мрачный, одинокий. Я взглянул на дверь, через которую вошел. Охранника не было. Я действительно остался один. Мне отчаянно захотелось бежать из этого места. Но я заставил себя в последний раз взглянуть на эти два ряда манекенов. Я почувствовал их скорбь и отчаяние и вместе с тем несломленную волю к жизни. Подняв трость в знак приветствия и уважения, я вышел.

Сторож ждал меня во дворе, у металлической лестницы, которая вела на верхний этаж, над гильотиной. Несмотря на ноющее колено, я все же вскарабкался вслед за ним наверх. Он открыл дверь и включил тусклый свет. Я вошел.

Комната была увешана фотографиями, которые были сняты спустя много лет после ухода французов. В призрачном свете я разглядел на них американских военных, в основном пилотов. Одни стояли в строю по стойке смирно; другие трудились в тюрьме. Особо трогательными были фотографии солдат, готовящих ужин в честь Дня благодарения и празднующих его за длинным столом. Затем шли фотографии конца войны: заключенные выходят на свободу в присутствии американских представителей. Ни на одной фотографии не было попытки приукрасить тот факт, что заключенные представляли собой мрачное, печальное зрелище; однако разница между ними и гильотиной с манекенами в нижней комнате четко говорила: вьетконг обращался с американскими заключенными намного гуманнее, чем французы с вьетнамцами. Я не знал, насколько эта догадка соответствует истине. Но я точно знал, что американских солдат под пытками заставляли признаваться в том, что их действия, как и действия их страны, — преступление.

Глядя на эти фотографии, я вспомнил известную фотографию голого вьетнамского ребенка, бегущего из разбомбленной деревни, и сравнительно недавно снятые фото людей в капюшонах в тюрьме Абу-Грейб в Ираке — в наручниках, окровавленных, избитых, на цепи, за которую их волочили по полу, искусанных собаками. И все это — дело рук американских солдат и агентов ЦРУ. Я поспешил в другую комнату.

Ее стены были увешаны фотографиями разрушений, произведенных американскими военными в Ханое перед эвакуацией Сайгона. Правительственные здания, школы и даже буддистские храмы превратились в развалины. Я вспомнил, как в то время Никсон заявлял, что этот штурм — последний шаг на пути к победе, махал рукой в камеру и кричал, что «мы загоним их обратно в каменный век». Однако, судя по тому, что я увидел и узнал, Соединенные Штаты уже тогда понимали, что проиграли войну. Эти фото рассказывали историю мести, а не триумфального шествия.

Я снова взглянул на развалины буддистского храма. О чем вообще думали наши лидеры, когда творили такое? Разве они не понимали, что столь безжалостное пренебрежение к людям и их культуре подрывает репутацию страны, которая завоевала уважение тем, что помогла выиграть Вторую мировую войну?

Я покинул комнату с фотографиями разрушенного Ханоя и направился в следующий отсек. Там стояла кромешная тьма. Некоторое время я смотрел в темноту. Затем включил iPhone и зашел внутрь, чтобы осмотреться. Там оказалось пусто; видимо, очередная камера для заключенных. Я прислонился к прохладной стене и опустился на пол. Я сидел там, глядя на тонкую полоску света от своего телефона, и пытался разобраться в захлестнувших меня чувствах. Да, мне было стыдно, грустно — и я злился. Но было и еще что-то.

Я жалел этих людей, пострадавших от войны и этой тюрьмы, вьетнамских женщин и мужчин, американских солдат — всех, кого замучили, посадили в тюрьму, искалечили или убили — и их семьи. Я жалел даже тюремных надзирателей, которые пытали этих людей, и солдат, которым пришлось жить с сознанием того, что они убивали людей — отнимали чужую жизнь, лишали детей отцов и причинили самую страшную, невообразимую боль родителям убитых. Я жалел людей с искалеченной психикой — многие из них покончили с собой в психиатрических лечебницах.

Я не сводил глаз с лучика света от своего мобильного телефона, движущегося по моим ногам и по каменному полу, и вдруг осознал, что я чувствую. Благодарность. Я испытывал благодарность за то, что сумел избежать этой войны. Я никого не убил. Я не бомбил города, не сбрасывал «оранж»[28] и не устанавливал противопехотные мины.

Внезапно чувство вины пронзило меня с новой силой. А как же люди, которых я подкупал? Угрозы и взятки? Ресурсы, которые я расхищал во имя прогресса? Можно ли сравнить это с убийствами, увечьями и изнасилованиями? Как уничтожение ливневых лесов соотносится с противопехотными минами, разрушенными храмами и несчастными детьми — голыми, орущими, бегущими по горящим деревням? Меня терзали эти вопросы и весь ужас моей вины. Вдруг я услышал шум, заставивший меня замереть.

Дверь захлопнулась. Удар эхом пронесся по «Ханой Хилтону». Металлическая дверь. Я вскочил на ноги — в страхе, что меня запрут в таком месте на всю ночь. Заставив себя успокоиться, я прислонился к холодной бетонной стене, надеясь, что сторож про меня не забудет. Я ведь американец.

И эта мысль — что я американец, и, следовательно, меня не запрут в таком месте — словно нож вонзилась мне в сердце. Почему американцы чувствуют себя такими привилегированными? Мы пытались уничтожить эту страну, но при этом самоуверенно полагаем, что нас не оставят на ночь в бывшей тюрьме. Разве это справедливо? И я, тот, кто опутывал страны долгами, угрожал и подкупал их президентов… какое право я имел чувствовать себя в безопасности где бы то ни было?

Холодная бетонная стена заставила меня содрогнуться. Как я мог сравнивать свои действия с тем, что творили солдаты и палачи? Но тут я понял, что дело не в сравнении.

Одно работало на другое. Экономические убийцы действовали смело, зная, что военные всегда наготове. В конце концов самое важное — нам нужно измениться, нужно найти другой путь. Другой путь, чтобы побороть страхи, заполучить новые территории и ресурсы. Необходимо отказаться от таких разрушительных методов, как эксплуатация и кровавый беспредел. Пора сбросить с себя оцепенение.

Я выключил свет. Сидя в темной камере, где страдали люди, я задумался о методах экономических убийц и шакалов — о том, как они изменились со времени окончания войны во Вьетнаме и начала моей карьеры ЭУ.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 40. Стамбул: инструменты современной империи

В 1970-е годы экономические убийцы работали топ-менеджерами и консультантами в немногочисленных транснациональных корпорациях и консалтинговых компаниях. Сегодня это топ-менеджеры и консультанты тысяч транснациональных корпораций, консалтинговых фирм, инвестиционных фондов, отраслевых групп и объединений, а также армия лоббистов, которые представляют всех их.

Сходства и различия между ЭУ прошлых лет и сегодняшними стали предметом моего пристального изучения в апреле 2013 года. Прошло меньше месяца после поездки во Вьетнам. Я стоял у окна гостиничного номера в Стамбуле и смотрел на старинные здания и минареты города, который был сердцем империй и жертвой империй на протяжении столетий. После издания «Исповеди экономического убийцы» меня несколько раз приглашали в Стамбул, чтобы выступить на конференциях управленцев. Этот исторический город превратился в центр международных конференций.

Я размышлял о ключевых инструментах, которыми мы, ЭУ, пользовались в прошлом: фальшивая экономика, то есть искаженный финансовый анализ, ложные прогнозы и фальсифицированные бухгалтерские отчеты; тайны, обман, угрозы, взятки и извращение фактов; обещания, которые никто не собирался выполнять; порабощение через кредиты и запугивание. Те же инструменты используются и сегодня. Сейчас, как и раньше, многие элементы присутствуют в каждом «нападении», хотя это заметно только тому, кто хочет вникнуть в то, что скрывается под ними. Сейчас, как и раньше, все держится на одном принципе: оправданы любые средства для достижения желаемого результата.

Важное изменение заключается в том, что сегодня система ЭУ действует не только в развивающихся странах, но и в Штатах. Она везде. К тому же каждый метод обрел новые воплощения и вариации. Существуют сотни тысяч экономических убийц по всему миру. Они создали поистине глобальную империю. Они действуют и открыто и тайно. Система стала такой обширной и настолько укоренилась, что превратилась в привычный метод ведения бизнеса и, следовательно, не беспокоит практически никого.

ЭУ убеждают официальные власти предоставить им налоговые льготы и законодательные послабления. Они вынуждают страны соперничать друг с другом за возможность разместить у себя их производства. Заводы в одной стране, безналоговое банковское обслуживание в другой стране, телефонный центр в третьей стране, а штаб-квартира в четвертой — все это обеспечивает им беспроигрышную ситуацию. Страны состязаются друг с другом, предлагая им максимально мягкие и гибкие экологические и социальные условия, максимально низкую оплату труда и мизерное налогообложение. Во многих случаях государства топят себя в кредитах, чтобы предоставить привилегии корпорациям. Десять лет назад мы видели, как это происходит в Исландии, Испании, Ирландии и Греции, помимо развивающихся стран, где подобная система действует уже давно. Если эти изощренные подходы не приносят результата, начинается шантаж официальных лиц: им угрожают обнародовать дискредитирующую информацию, касающуюся их личной жизни, а в некоторых случаях даже сфабриковать ее.

Можно выделить еще одно новое оправдание методов ЭУ. Раньше экономические убийцы защищали мир от коммунистов, вьетконговцев и других революционных формирований или от любой угрозы нашему преуспевающему американскому образу жизни. Сегодня ЭУ оправдываются тем, что борются с террористами и исламистскими экстремистами, а также способствуют экономическому росту страны или оберегают наш преуспевающий образ жизни.

В тот день я встретился с Улуч Озулкером, бывшим турецким послом в Ливии, уважаемым дипломатом и ученым, представлявшим страну и в Европейском Союзе, и в Организации экономического сотрудничества и развития.

Мы заказали турецкий кофе в бистро с потрясающим видом на Босфор — водный путь, обеспечивающий транспортное сообщение между Средиземным и Черным морями и отделяющий Азию от Европы. Мы обсуждали критическую роль Босфора в торговле Древней Греции, Древней Персии и Древнего Рима.

— Напишите об этом в своей книге, — сказал Улуч. — Экономика — ключ к власти.

Я показал на проплывающее мимо нас грузовое судно.

— Торговля.

— Да, — улыбнулся он. — И кредиты. — Он сделал глоток крепкого кофе, поданного официантом. — Вы подчеркиваете, что в ваши обязанности входило опутывание стран кредитами. — Он взглянул на меня поверх своей чашки. — Страхом и кредитами. Двумя самыми могущественными оружиями империи. — Он поставил чашку на столик. — Большинство считает, что военная мощь — движущая сила империи, но война имеет большое значение только по одной причине — она внушает страх. Люди настолько напуганы, что готовы расстаться со своими деньгами. И влезают в новые долги. — Он снова улыбнулся. — Каким бы ни был наш долг — деньги или обязательства, мы все равно скованы им. Вот почему методы экономических убийц так эффективны. Даже эффективнее, чем война.

Когда я попросил рассказать о его работе в Ливии, он ответил, что правление Муаммара Каддафи представляет собой блестящий пример строительства современной империи.

— Он был жестоким диктатором, однако, на мой взгляд, людям жилось хорошо при нем. В отличие от многих других лидеров, о которых вы пишете, — в Индонезии, Эквадоре и других местах — он использовал нефтяные деньги Ливии для улучшения условий жизни народа. Но его симпатия к СССР расстраивала Штаты.

Улуч рассказал, что после развала Советского Союза Каддафи оказался совершенно один, без поддержки, в очень опасном положении. В итоге он решил примириться с Западом. — Он продался Великобритании и Штатам, когда признал, какую роль сыграла Ливия во взрыве самолета «Пан Американ» над городом Локерби (Шотландия). Он также заверил Лондон и Вашингтон в том, что их компании получат нефть его страны. Это стало причиной отмены большинства экономических санкций против него.

— Почему же тогда Штаты и Британия поддержали повстанцев, которые выступили против Каддафи?

— Это сложный, запутанный вопрос. — Улуч сделал еще глоток кофе. — В двух словах: французы не одобрили англо-американо-ливийский союз и свои потери на нефтяных контрактах.

Он рассказал, что президент Саркози предложил поддержку недовольным вождям племен в Египте и других арабских странах, а также в самой Ливии, которые стремились свергнуть Каддафи. В итоге Великобритания и США осознали, что их защита режима Каддафи, который они активно осуждали в прошлом, вызовет протест мирового сообщества.

— Кроме того, — добавил он, — Каддафи призывал другие арабские страны продавать нефть за ливийские золотые динары вместо долларов.

— Как Саддам Хуссейн, а теперь и Иран.

— Да. Как вы знаете, Вашингтон и Уолл-стрит рассматривают угрозу доллару и Федеральному резерву практически как акт агрессии. Поэтому США и Британия присоединились к Франции и другим странам НАТО в «гражданской войне», которая в конце концов свергла и убила Каддафи. Классический пример всего того, о чем вы пишете, мистер Перкинс. Экономические убийцы, шакалы и военные объединили свои усилия — сначала тайно, а потом открыто.

Он взглянул на проплывающий мимо корабль.

— Здесь произошло то же самое. Штаты сыграли решающую роль в перевороте 1980 года в нашей стране.

Мы говорили о том, что президент Картер отправил 3 тысячи пехотинцев, чтобы поддержать этот переворот, и выделил на это 4 миллиарда долларов. Как свойственно системе ЭУ, часть денег осела в НАТО и Организации экономического сотрудничества и развития. Неудивительно, что после переворота МВФ вступил в игру, чтобы поддержать приватизацию и крупный бизнес.

— Турция, — сказал Улуч, — втянута в игру, которую ведет корпоратократия.

Я отметил, что глобальная корпоративная сеть дестабилизировала мировую экономику, которая теперь опирается на войны, кредиты и расхищение природных ресурсов — то есть превратилась в экономику смерти.

— Менее 5 процентов населения мира, — сказал я, — живет в Штатах, потребляя более 25 процентов ресурсов, в то время как полмира нищенствует. Это не модель для подражания. Ее невозможно копировать — в Китае, Индии, Бразилии, Турции и в любой другой стране, как бы сильно они ни старались».

— Да, — сказал Улуч. — Страх, долги и еще одна важная стратегия: разделять и властвовать.

Мы поговорили о расколе между суннитами и шиитами и о том, как гражданские войны и племенные распри создают вакуум власти, открывая двери для эксплуатации.

— В таких конфликтах, — продолжал он, — обе стороны погрязают в долгах, покупают еще больше вооружений, разрушают ресурсы и инфраструктуру, а потом снова берут кредиты, чтобы финансировать реструктуризацию. Мы видим это на Среднем Востоке, в Сирии, Ираке, Египте, Афганистане… Столько стран превратились в строительный материал для миллиардеров.

Я спросил, что нужно сделать, чтобы превратить экономику смерти в экономику жизни.

— Нужно заняться бизнесменами, топ-менеджерами и основными акционерами транснациональных корпораций всего мира. Они — источник проблемы.

* * *

На следующий день, возвращаясь домой из Стамбула и глядя на Средиземное море из иллюминатора самолета, я внезапно осознал, что помимо чувства вины меня захлестнул гнев. Наши корпоративные и государственные лидеры вывели систему ЭУ на совершенно новый уровень, абсолютно невообразимый в мое время — или в эпоху феодальных императоров, правивших в так называемые Темные века территориями, над которыми как раз пролетал мой самолет.

Возможно, историки будущего назовут эпоху после 11-го сентября еще более темными веками.

Мой гнев подогревала мысль о том, что нас, в Штатах, приучают бояться возникновения дефицита, нехватки, поэтому нужно покупать больше и больше, работать дольше и дольше, накапливать материальные блага, погружаться в новые долги. Подобное мышление выходит за рамки каждой отдельной личности и становится одним из принципов национального патриотизма — наша страна должна поглощать чудовищные объемы мировых ресурсов. Нас заверяют в том, что кредиты, которые финансируют военных, необходимы ради нашего же блага — тот же аргумент использовали феодальные императоры прошлого.

С особым гневом я вспоминал, что на наше возмущение тем, что траты на военный сектор урезают наши льготы и пособия, нам отвечают, что социальные программы поощряют лень и праздность, тогда как программы, которые поддерживают армию, субсидируют разовую прибыль и позволяют корпоративным хищникам спекулировать нашими налогами, способствуют экономическому росту — и эта иерархическая экономика все еще работает, несмотря на очевидные факты прошлого десятилетия, свидетельствующие об обратном.

Глядя сверху на Ла-Манш, некогда разделявший двух заклятых врагов — протестантскую Англию и католическую Францию, я поразился, насколько окрепла система с тех пор, когда я был экономическим убийцей, и как после 11-го сентября система ЭУ угодила в яму, которую сама же копала для других. Кредиты и запугивание, Закон о борьбе с терроризмом в США, милитаризация полиции, огромное количество новых технологий слежки и наблюдения, саботаж движения Occupy и распространение частных тюрем — все это укрепило способность американского правительства вытеснять и уничтожать всех, кто будет противостоять ему. Гигантские комитеты политических действий, финансируемые корпорациями при поддержке общественной организации Citizens United, судебных органов и таких миллиардеров, как братья Кох, которые содержат такие группы, как Американский законодательный совет (ALEC), подрывают демократию и побеждают на выборах, наводняя СМИ пропагандой. Они нанимают целый штат юристов, лоббистов и стратегов, чтобы легализовать коррупцию и влиять на правительство на всех его уровнях.

Вернувшись в Штаты, я узнал новости, которые лишь усилили мой гнев. Хотя президент Эквадора Рафаэль Корреа удержал власть и объявил о продаже прав на добычу нефти в Амазонском регионе, он снова подвергся атаке со стороны одной из компаний, которые действуют по принципу «Разделяй и властвуй». Его душили те, кого Улуч называл «причинами проблемы», — люди, возглавляющие крупные корпорации.

Буддийская мудрость 2. Будда Шакьямуни (560–480 гг. до н. э.)

Будда Шакьямуни — основоположник буддизма. Слово "будда" является производным от санскритского корня "будх" ("будить", "пробуждаться") и обозначает переход от спящего, затемнённого сознания к пробуждению, к просветлённому состоянию. Синонимами слова "будда" являются такие слова, как "просветлённый", "озарённый", которые также объясняют то высшее состояние сознания, которого достигает Будда.
Будда Шакьямуни родился в царской семье рода Шакья, который правил небольшим государством, расположенным на границе Непала и Индии. Мальчику дали имя Сиддхартха Гаутама (санскр.), или Готама (пали). Первый период жизни он провёл как царевич. Отец построил для сына три дворца, дабы оградить его от неприглядных сторон окружающей жизни. Царевич возмужал, в шестнадцать лет он женился, у него родился сын, названный Рахулой, и дальнейшая жизнь сулила одни радости. По сказаниям, Боддхисаттва с самых ранних лет проявлял необычайное сострадание и зоркость ко всем явлениям жизни. Сердце его отзывалось на каждое человеческое горе, и личное счастье не могло удовлетворить огненный дух Шакья Муни.
Предание рассказывает, что наблюдательный и впечатлительный Гаутама во время трёх своих переездов из одного дворца в другой познал, что люди болеют, стареют, умирают. Так он обрёл знание о существовании трёх неизбежных зол — старости, страданий и смерти — и задумался о смысле жизни. Выйдя из дворца четвёртый раз, царевич встретил нищего монаха, тот был просветлён лицом и спокоен. Этот случай указал Гаутаме решение мучавшего его вопроса. Он осознал, что все радости кругооборота бытия имеют природу страдания. Гаутама решил помочь людям в поисках истины и, по легенде, в двадцать девять лет ушёл из дома, став отшельником.
Шесть лет он бродил по долине Ганга, уходил в горы, беседовал с мудрецами и бродячими проповедниками, вёл строгий аскетический образ жизни, но, убедившись, что умерщвление плоти не ведёт к освобождению из круга сансары, отказался от подобного рода подвижничества. Тогда он уселся под смоковницей (деревом "Боддхи", т. е. деревом просветления) и решил не двигаться с места, пока не достигнет Просветления. Гаутама погрузился в медитацию, в которой пребывал, по одной версии, четыре недели, по другой — семь недель без еды и питья. Он выдержал натиск божества Мары, воплощающего Смерть и Зло, и однажды на рассвете Гаутама стал Буддой, которому открылись законы Мироздания. В Бодх-Гае около Бенареса он произнёс первую проповедь перед пятью аскетами — указал им путь достижения полного Просветления, изложив доктрину о четырёх благородных истинах, — и совершил первый поворот колеса Учения. Необыкновенно прекрасен был приход царя в облике нищего. "Идите, вы, нищие, несите спасение и благо народам" — так сказал он после проповеди нищим аскетам. В этом напутствии — нищие — заключена целая программа жизни.
Жизнеописания Будды повествуют о путешествиях Владыки в мир небожителей, его беседах с ними и о посещении богами земной кельи Будды. Эти истории описаны в "Джатаках" и являются духовными уроками пути совершенствования.
В течение сорока пяти лет Будда ходил по стране и проповедовал Учение. Согласно палийским сутрам, он никогда не утверждал своего всезнания, которым наделили его ученики и последователи. "Те, кто говорят, что Учитель Готама знает всё, утверждает своё обладание безграничною мощью предвидения и знания и говорит: хожу ли я или недвижим, бодрствую или сплю, всегда и во всём присуще мне всезнание, те люди не говорят то, что я сказал — они обвиняют меня вопреки всякой истине…"
Великий Будда, основоположник мировой общины, завещал своим ученикам не оставаться долго вместе, но постоянно расходиться и посещать новые страны, и общаться с разными людьми. Избирая учеников, он прежде всего испытывал их на вмещение так называемых пар противоположностей. Если ученик не мог осилить этого, Будда не приобщал его к дальнейшему знанию, ибо это было бы не только бесполезно, но и вредно.
В нашу эпоху слова Владыки Будды — "невежество есть величайшее преступление, ибо от него все бедствия человечества" — огненными буквами врезаются в сознание народов.
Великую жертву принял на себя Благословенный, нёсший тяжкий и великий подвиг учительства для утверждения великого Закона. Такую же великую жертву принимали на себя и другие Учителя человечества. И нельзя определить, чья жертва была больше. В одной восточной притче говорится: "Если спросят: кто выше, Христос или Будда? Отвечайте: “Невозможно измерить дальние миры, можем лишь восхищаться их сиянием”". Приведём также слова великого индийского философа Вивекананды: "Человечество потому так запомнило Будду и Христа, что они были счастливы иметь сильных врагов".
Умер Татхагата в возрасте 80 лет. В сказании о Великой Нирване говорится, что Учитель, умирая, оставался верным завету помогать людям. Он говорил ученикам, чтобы они не плакали о нём: "В природе вещей лежит, что мы должны расстаться с тем, что нам дороже всего, покидая его, отделять себя от него". Ибо всё, что рождается, уже носит в себе семя смерти, и всякая встреча уже начало расставания. "Вы сами, — говорил он, — должны быть себе светильниками, и светильником вам должно быть учение, которое я вам оставил". Последние слова Учителя, вступившего в Паранирвану, были следующими: "Внемлите, братья, говорю вам: всё, что составилось, то и разложится. Бдите, стремитесь к спасению".
Сборник изречений Благословенного начинает отрывок из Бенаресской проповеди перед пятью аскетами в Оленьей роще близ Варанаси. Именно эта проповедь называется "поворотом колеса Дхармы", вокруг неё объединяются все буддийские школы, с неё начинается путь каждого к Просветлению и Пробуждению.
*

Есть две крайности, в которые не должен впадать вступивший на Путь. В какие же две? Одна их них — желания, стремление к наслаждению, страсти — она низменная, недостойная, постыдная, свойственная человеку не просвещённому, она ведёт к новому рождению. Другая обращена к самоистязанию и связана с тщетностью, она — скорбная, грубая, бесполезная. Татхагата избежал этих крайностей и избрал срединный путь, далёкий от двух крайностей, путь, отверзающий очи, просветляющий разум; и ведёт этот путь к душевному миру, к возвышенной мудрости, к совершенству просвещения, к Нирване!
Каков же тот срединный путь? Прежде всего надо познать четыре святые истины: первая истина о страдании — существование есть страдание; вторая о возникновении страдания — жажда жизни, наслаждения и страсти есть источник существования; третья о прекращении страданий — уничтожение жажды жизни ведёт к прекращению страданий; четвертая о пути преодоления жажды жизни и земных страстей — есть восьмеричный благородный путь: помыслы, направленные к истине, высокое стремление, праведная речь, добродетельное поведение, праведная жизнь, праведные усилия, ведущие к истине, праведное созерцание, истинное самоуглубление. (43, 87)
*

Хорошо платить добром за добро, но платить добром за зло — в этом истинная, высшая жизнь, это благородный путь. (35, 20)
*

Кто стяжал Веру и Мудрость,
Того, хорошо снаряжённого,
движет вперёд разум его.
Сознание — дышло, а Ум — запряжённая пара,
Бдительность — осторожный возничий.
Праведная жизнь — Колесница;
Радость — ось, Энергия — колёса.
Спокойствие — союзник уравновешенного Ума.
Отсутствие желаний — его украшения.
Доброжелательность, непричинение вреда и
отрешённость —
Его оружие.
Терпение — броня Порядка.
Колесница эта движется к Миру.
Самим человеком она строится,
его внутренним "Я" создаётся.
Она лучшая из всех колесниц.
Мудрецы на ней покидают этот мир
И, поистине, они достигают победы. (50, 4)
*

Есть люди, чьё духовное око застлано толстым слоем пыли, есть люди другие, чьё духовное око лишь слегка припорошено, и есть третьи, чьё духовное око свободно от всякого сора. (10, 213)
*

Существует, о ученики, нерождённое, невозникшее, несотворённое, неоформленное. Не будь его, о ученики, нерождённого, невозникшего, несотворённого, неоформленного, то был бы невозможен выход из мира рождения, возникновения, сотворения, оформления. (41, 32)
*

Тот, кто рассматривает мир, как мыльный пузырь, тот действительно способен не замечать царства смерти. (10, 167)
*

В муках рождается человек, он страдает, увядая, страдает в болезнях, умирает в страдании. Союз с немилым — страдание, страдание — разлука с милым; и всякая жажда, неудовлетворённая, сугубо мучительна. И все пять совокупностей, возникающих от привязанностей, — мучительны.
Зачаток страдания лежит в жажде, обрекающей на возрождение, — в этой ненасытной жажде, что всё влечёт человека то к тому, то к другому, связана с плотскими усладами: в вожделении страстей, в вожделении будущей жизни, в вожделении продления настоящей.
Разрушение страдания есть уничтожение жажды, победа до конца над страстями, исцеление, освобождение, бесстрастность. (43, 88)
*

Враг твой, если только ты любишь его, это есть тот человек, который может помочь тебе достичь совершенства. (35, 22)
*

Сложное должно рано или поздно распасться, родившееся — умереть. Явления исчезают одно за другим, прошлое, настоящее и будущее уничтожаются, всё преходяще, над всем закон разрушения. Быстрая река течёт и не возвращается, солнце безостановочно совершает свой путь, человек переходит из предшествовавшей жизни в настоящую, и никакие силы не в состоянии возвратить его прошедшую жизнь. Утром мы видим какой-нибудь предмет, к вечеру уже его не находим. Зачем гнаться за призрачным счастьем? Иной стремится изо всех сил достигнуть его в настоящей жизни, но тщетны его усилия; он бьёт палкой по воде, думая, что, расступившись, вода останется в таком же положении навсегда. Смерть владычествует над всем миром, и ничто: ни воздух, ни моря, ни пещеры, никакое место во Вселенной — не скроет нас; ни богатства, ни почести не защитят нас от неё; всё земное должно рассеяться, исчезнуть. Перед смертью все равны — богатый и бедный, благородный и низкий; умирают и старые, и молодые, и люди средних лет, младенцы и даже зародыши в утробе матери; умирают все без разбора и срока. Мы идём к смерти прямой и верной дорогой. Тело человека, произведение четырёх стихий, есть сосуд, распадающийся на части при первом сильном толчке. В течение всей жизни оно служит источником страстей, волнений и мучений. Наступает старость, а вместе с ней являются и болезни — старик мечется в предсмертных судорогах, как живая рыба на горячей золе, пока, наконец, смерть не закончит его страдания. Жизнь то же, что созревший плод, готовый упасть при первом порыве ветра; каждое мгновение мы должны опасаться, что течение её прекратится, подобно тому, как прекращаются гармонические звуки арфы, когда струны её лопаются под рукою музыканта. (12, 120)
*

Ложь — это желание приобрести какую-нибудь выгоду или причинить обиду, разорение, когда у нас не хватает смелости сделать это открыто. Или это есть желание избежать посредством лжи заслуженного нами наказания, потерь. (35, 22)
*

После беспрестанного круговорота в бесчисленных формах существования, после бесчисленных перемен состояний, после всех трудов, беспокойств, волнений, страданий, неразлучных с переселениями душ, мы, наконец, свергаем с себя узы страстей, освобождаемся от всякой формы существования, времени и пространства, и погружаемся в покой и безмолвие, в убежище всех печалей и страданий, в ничем не нарушаемое благополучие — Нирвану. (12, 121)
*

Внимание — это путь, который ведёт к освобождению от смерти, отсутствие размышления ведёт к смерти. Внимательные не умирают. Лишённые внимательности уже подобны мёртвым. (10, 167)
*

Пока братья не будут связаны с промыслами, не будут любить их, не будут предаваться им; пока не в обычаях братьев будут праздные толки, пока они не будут принимать в них участия, не будут любить их; пока не будут братья причастны к жадности, не будут любить её, не будут отдаваться ей; пока не будут братья влечься к людской толпе, не будут любить её, не будут сливаться с ней; пока пребудут братья вдалеке от грешных желаний, не подчинятся им; пока не будут братья ни друзьями, ни товарищами, ни близкими злым людям; пока в своём пути не приостановятся братья, достигшие первых ступеней, — до тех пор не клониться к упадку они будут, а преуспевать. (43, 95)
*

Убивая своё тело, мы лишаем разум, наш единственный светоч в этой жизни, возможностей освещать нам путь. О теле мы должны заботиться, а не убивать его, но заботиться мы должны настолько, чтобы ярче горела жизнь разумения, чтобы заботы о теле не мешали разумной жизни. (35, 23)
*

Доколе в братьях будет теплиться вера, и будут они смиренны сердцем, и будет в их сердцах страх перед греховным, доколе дух их бодр и устойчив, доколе будут они исполнены мудрости, — до тех пор не к упадку будут клониться братья, а преуспевать. (43, 96)
*

Доколе будут братья трудиться над семеричным пониманием должного для совершенного разума: над пониманием непрочности земной жизни, тщетности личного, над пониманием того, что есть вред, над пониманием опасности от зла, над пониманием совершенства, чистоты сердца, Нирваны, — до тех пор не к упадку будут клониться они, но преуспевать. (43, 96)
*

К человеку, раненному отравленной стрелой, позвали врача. Станет ли раненый, прежде чем позволить лечить себя, расспрашивать, из какого сословия врач, кто он такой… Станет ли он, прежде чем начать лечиться, узнавать, кто был ранивший человек, каково то орудие, из которого он стрелял, как натянута была тетива… Поэтому пусть останется не открытым то, что не открыто нашим разумом, и открытым то, что доступно постижению разума. Надо жить и делать дело жизни. (35, 24)
*

Великий океан глубок, неизмерим, непостижим. То же самое можно сказать, если применять к Совершенному подобные определения телесных форм: он глубок, неизмерим, непостижим, как великий океан. (41, 32)
*

Велик плод, велик прибыток от глубокого размышления, усовершенствованного в праведной жизни. Велик плод, велик прибыток от разума, усовершенствованного в глубоком размышлении. Дух, расцветший в мудрости, свободен от великих зол: от чувственности, от обольщения, от ослепления, от личности! (41, 33)
*

Три вещи сияют в миру и их нельзя скрыть: солнце, небесные светила и Истина. В них нет тайны. (35, 33)
*

Того, кто удалился на покой, нельзя измерить
никакой меркой.
О нём нельзя сказать ни единым словом.
Улетучилось всё то, что ухватывала мысль.
И загорожен всякий доступ к речи. (41, 32)
*

Чёрное отличается чёрным, белое — белым. Дело — начало и причина всякого существования. (54, 124)
*

Пятерична, о домовладетели, потеря творящего злое, та потеря, что постигает его, потерявшего совесть. Во-первых, неправедный человек впадает в крайнюю нищету через свою нерадивость; во-вторых, худая молва о нём разносится с шумом повсюду; в-третьих, куда бы ни пришёл он — к брахманам ли, к благородным, к домовладельцам или к отшельникам, — он входит боязливо и в смущении; в-четвёртых, он истомлён страхом перед смертью; и, наконец, по разрушении тела, по смерти, он вновь возрождается в состоянии тоски и страдания. (43, 99)
*

Размышление — путь к бессмертию, легкомыслие — путь к смерти. Бодрствующие в размышлении не умирают никогда; легкомысленные, неведующие подобны мёртвым.
Пробуждай сам себя, тогда, защищённый собою и бодро внимающий божественному голосу в себе, ты будешь неизменен и вечен. (35, 33)
*

Дхаммы обусловлены разумом, их лучшая часть — разум, из разума они сотворены. Если кто-нибудь говорит или делает с нечистым разумом, то за ним следует несчастье, как колесо за следом везущего. Если кто-нибудь говорит или делает с чистым разумом, то за ним следует счастье, как неотступная тень. (47, 5)
*

Человека, причиняющего мне вред, я поставлю под защиту моей незлопамятной любви, и чем более зла он мне наносит, тем более добра я ему окажу. (54, 138)
*

Кто сдерживает свой возникающий гнев, как врач останавливает силу яда, проникшего в тело, — тот монах покинет оба берега, как змея сбрасывает с себя изношенную кожу. (54, 33)
*

"Он оскорбил меня, он ударил меня, он одержал верх надо мной, он обобрал меня". У тех, кто таит в себе такие мысли, ненависть не прекращается.
"Он оскорбил меня, он ударил меня, он одержал верх надо мной, он обобрал меня". У тех, кто не таит в себе таких мыслей, ненависть прекращается.
Ибо никогда в этом мире ненависть не прекращается ненавистью, но отсутствием ненависти прекращается она. (47, 5)
*

Пятерична, о домовладетели, прибыль добродетельного, живущего праведным путём. Во-первых, добродетельный, окрепший в справедливости, справедливым путём стяжает себе немалое богатство; во-вторых, добрая молва далеко разносится о нём; в-третьих, куда бы ни пришёл он — к благородным ли, к брахманам, или собственникам, или к отшельникам, — он приходит смело и в самообладании; в-четвёртых, он умирает без страха перед смертью; и, наконец, по разрушении тела, по смерти, он возрождается на небесах, в обителях счастья. (43, 100)
*

Кто имеет сынов, тот имеет и заботу от сынов; кто имеет стада, тот имеет и заботу от стад, ибо звенья бытия — причина людских забот; у кого нет их, у того нет и заботы. (54, 36)
*

Некоторые не знают, что нам суждено погибнуть. У тех, кто это знает, сразу прекращаются ссоры. (47, 5)
*

Есть остров спасения для тех, кто занесён бурным течением на середину реки, захвачен смертью. Остров этот — вечная жизнь, то состояние, в котором ничего не желают, ни к чему не стремятся. (35, 33)
*

Из близости к людям возникают страсти и печаль возникает, всегда идущая за страстями; поняв, что в страстях коренятся страдания, ты иди одиноко, подобно носорогу. (54, 36)
*

Мнящие суть в не-сути и видящие не-суть в сути, они никогда не достигнут сути, ибо их удел — ложные намерения.
Принимающие суть за суть и не-суть за не-суть, они достигнут сути, ибо их удел — истинные намерения. (47, 6)
*

Кто в своём преходящем, в своей личности и в своей телесности не видит себя — тот познал истину жизни. (35, 34)
*

Где бы ни избрал себе жилище человек благоразумный, пусть он питает добрых людей, обуздавших себя и праведных. Пусть он приносит дары всем божествам, которые будут в том месте: почтённые им, они почтят и его, и честью воздадут ему за его честь. Как любит мать своё единственное дитя, так и они полюбят его. И тот человек, к которому благосклонны боги, получит благую судьбу. (43, 101)
*

Кто близкою дружбой связан с людьми, тот лишается своей прибыли, ибо дух его закован в цепи. (54, 36)
*

Поняв разрушимость сотворённого, ты узришь вечно неизменное. (35, 35)
*

Как в дом с плохой крышей просачивается дождь, так в плохо развитый ум просачивается вожделение. Как в дом с хорошей крышей не просачивается дождь, так в хорошо развитый ум не просачивается вожделение. (47, 6)
*

Разнообразные плотские наслаждения, они сладки и пленительны, то в том, то в другом виде они колеблют наш дух. (54, 37)
*

Не думайте, что благо ваше может прийти извне. Благо внутри вас и зависит только от вас. Не рождаются волны в глубине моря, там всё в покое, — не допускайте и вы в себя волн внешнего мира, не стремитесь ни к чему внешнему — и вы будете обладать благом. (35, 36)
*

В этом мире сетует он и в ином — сетует. В обоих мирах злочинец сетует. Он сетует, он страдает, видя зло своих дел.
В этом мире радуется он и в ином — радуется. В обоих мирах творящий добро радуется. Он радуется не нарадуется, видя непорочность своих дел. (47, 6)