January 1st, 2018

С. Бэчелор - Исповедь буддийского атеиста 19. Палийский канон

«Палийский канон» – это собрание текстов, приписываемых Сиддхаттхе Готаме, записанных на языке пали. Пали – идиоматическая форма (пракрит) санскрита, языка классических текстов брахманизма, таких как Веды, Махабхарата и Упанишады. Пали относится к санскриту так же, как разговорный итальянский к латыни. Та форма пали, которая дошла до нас, не является, однако, языком, на котором говорил Будда. Готама, по всей видимости, был знаком со многими пракритами, так что он использовал ту или иную диалектную форму в зависимости от того, где и кому он преподавал. Пали, что означает просто «текст», является более литературной версией этих диалектов, которая развилась в течение столетий после смерти Будды и использовалась монахами из различных уголков Индии как общий язык, на котором распространялась и, таким образом, запоминалась Дхамма.

Палийский канон сохранялся в устной традиция, в совместных чтениях целых монашеских общин в течение трех или четырех столетий, прежде чем был впервые записан на Шри-Ланке. Не существует палийского шрифта. Везде, где тексты палийского канона обретали письменную форму, они записывались тем шрифтом, который использовался в той или иной стране. В Шри-Ланке Канон написан сингальским шрифтом, в Бирме – бирманским, и так далее. Аналогичным образом, когда его стали изучать на Западе, Канон был транскрибирован и опубликован Обществом палийских текстов на латинице.

Беседы, сохранившиеся в палийском каноне, также обнаруживаются в канонической литературе других буддийских традиций. Самый полный свод таких бесед находится в китайском переводе ныне утраченной санскритской версии Канона. Эта версия, известная как Агамы, по содержанию и организации материала очень близка палийскому варианту. Сравнение палийского канона с Агамами показывает, что, хотя два свода текстов и не полностью идентичны, но все же представляют собой изложение одних и тех же первичных материалов. Это указывает на существование общего корпуса ранних буддийских текстов, один вариант которого сохранился на пали и обрел законченную форму на Шри-Ланке, а другой – на буддийском «гибридном» санскрите, который использовался в Северной Индии. То, что эти два собрания текстов настолько похожи, несмотря на то, что их читателей разделяют века и пространства, означает, что устная передача более надежна, чем могут себе вообразить люди, воспитанные в письменных культурах.

В то время как полная версия раннего буддийского канона была переведена на китайский язык, этого не произошло в случае с тибетским языком. Тибетский буддийский канон (Кангьюр) содержит относительно небольшое количество бесед, содержащихся в палийском каноне и в Агамах. Однако тибетские переводы сохранили кодекс монашеских правил (Виная), который во многом подобен палийским текстам.

Палийский канон разделен на «три корзины» (Типитака). Это: (1) Сутта, то есть беседы Будды; (2) Виная, то есть свод правил монашеской общины, и (3) Абхидхамма, то есть экзегетические трактаты, в которых предпринята попытка систематизировать и пояснить беседы Готамы и его учеников. Традиционно все три «корзины» считаются Словом Будды. В настоящее время ученые считают Абхидхамму более поздним добавлением к Канону.

Беседы (sutta), содержащиеся в палийском каноне, как полагают, произнес сам Сиддхаттха Готама или в некоторых случаях некоторые из его выдающихся учеников в различных областях Северной Индии при жизни Будды. Современные ученые считают, что не все эти беседы одинаково древние, хотя проблема датировки различных слоев текста Канона все еще ждет своего решения.

Наставления палийского канона разделены на пять «собраний» (Nīkāya)

1 Средние наставления, Мадджхима-никая (Majjhima Nīkāya).

2 Длинные наставления, Дигха-никая (Dīgha Nīkāya).

3 Сгруппированные наставления, Самьютта-никая (Samyutta Nīkāya).

4 Наставления, возрастающие на один, Ангуттара-никая (Anguttara Nīkāya).

5 Краткие наставления, Кхуддака-никая (Khuddaka Nīkāya) – сюда входят Дхаммапада, Удана, Сутта Нипата, Стихи старцев (Theragāthā и Therīgāthā) и другие тексты.

Со времения основания Общества палийских текстов в 1881 г. все эти тексты были переведены на английский язык, по крайней мере, однажды, а иногда и несколько раз. Постоянно появляются новые переводы. Чтобы получить представление о размерах Канона, нужно учесть, что английский перевод всех этих наставлений занимает приблизительно 5500 пронумерованных страниц. Однако в текстах присутствуют обширные повторы.

Тексты монашеского устава (Виная) не столь пространны, как собрание бесед. В дополнение к Сутта-вибханге, в которой перечисляются все монашеские правила и объясняются их основания, существуют два

основных собрания: Больший раздел (Mahāvagga) и Меньший раздел (Cūlavagga). Эти два раздела содержат обсуждения монашеской жизни, описания ключевых эпизодов жизни Будды, несколько бесед и проповедей, рассказы о встрече Готамы с учениками и последователями, а также богатую информацию о повседневной жизни в Северной Индии в пятом столетии до н. э. Все тексты Винаи в английском переводе занимают приблизительно 1000 страниц.

Сутты и монашеские правила палийского канона – единственные источники, которые я использовал при изложении учения Будды во второй части этой книги.

Моя реконструкция жизни Будды также основана, прежде всего, на этих же текстах. Все же для рассказа об определенных эпизодах – особенно о событиях, приведших к падению царства Шакья – я должен был обращаться к палийскому Комментарию к Дхаммападе (Dhammapadātthakathā). В этом любопытнм тексте за каждым из 423 стихов Дхаммапады – одого из самых популярных текстов из собрания Кратких наставлений – следует прозаический «комментарий», который, в лучшем случае, лишь незначительно касается содержания стиха. Кажется, что Дхаммапада, текст которой множество монахов знают наизусть, используется здесь в качестве мнемонического средства, когда каждый ее стих служит «стержнем», на который можно нанизать мало связанный с ним «кусок» прозы. Наряду с другими системами запоминания, декламация стиха могла выступать в качестве «заголовка» для воспоминания прозаического пассажа. В то время как некоторые из этих отрывков в прозе – это пространные легенды, которые должны объяснять обстоятельства, в которых произносился тот или иной стих, в других описываются эпизоды из жизни Готамы, которые засвидетельствованы лишь частично или полностью отсутствуют в суттах и текстах Винаи. Так как такие эпизоды в Комментарии к Дхаммападе согласуются с остальной частью биографического материала, представленного в Каноне, кажется вероятным, что они обращаются к тому же самому изначальному сюжету, который по прошествии долгого времени разрушился, был утрачен или забыт.

Связь и последовательность биографических эпизодов, встречаемых повсюду в суттах, монашеском уставе и Комментарии к Дхаммападе, укрепляют мою уверенность в надежности палийского канона в качестве источника исторической информации о Будде и его учении. Самое простое объяснение такой связи и последовательности состоит в том, что во всех этих текстах описываются одни и те же исторические персонажи и события. С другой стороны, если эти свидетельства были бы позднейшими вымышленными добавлениями к Канону, нужно было бы ответить на следующие вопросы:

1. В чьих интересах было бы составлять такое человеческое и трагическое описание жизни Будды, когда преобладающая тенденция – встречающаяся уже в некоторых суттах – состояла в том, чтобы представить его совершенной фигурой, наделенной сверхчеловеческими способностями?

2. И как затем кто-то умудрился вставить подробные детали этого сюжета без определенной системы среди тысяч страниц текста?

Когда буддисты действительно составляли беседы и приписывали их Сиддхаттхе Готаме, поражает, что их тексты (то есть махаянские сутры) лишены каких-либо исторических, социальных или географических реалий. Кроме того, Будда, которого они считают автором этих наставлений, богоподобен в своем совершенстве, так что у читателей не может возникнуть ощущения, что он был человеком, жившим в мире конфликтов и непостоянства.

Корзины сутт и винаи палийского канона для буддизма то же, что Новый завет для христианства или Коран и хадисы для ислама. Хотя было бы наивно считать содержание этих разделов Канона дословной записью сказанного самим Буддой, они, тем не менее, предоставляют нам обширный материал, который знакомит нас настолько близко, насколько это для нас возможно, с тем миром, в котором жил и проповедовал Сиддхаттха Г отама.

Для получения дальнейшей информации о палийском каноне и его формировании, см.: Richard Gombrich.What the Buddha Thought и. Norman К. R. A Philological Approach to Buddhism.Многие тексты палийского канона доступны бесплатно в английском переводе по адресу www.accesstoinsight.org. Публикации Общества палийских текстов: www.palitext.com .
promo anagaminx august 23, 2020 07:23 Leave a comment
Buy for 100 tokens
Стив Павлина - Почему мне так нравится моя жизнь? «Решить проблему денег раз и навсегда» - вот над чем я работал много лет! Я немного подумал в своем дневнике о том, почему мне так нравится моя жизнь. Вот что я придумал: Пространство для размышлений Мне нравится, что моя жизнь не перегружена…

С. Бэчелор - Исповедь буддийского атеиста 20. Бывал ли Сиддхаттха Готама в Таксиле?

Как Сиддхаттхе Готаме удалось обрести индивидуальный голос и развить собственное учение, которое отличается от того, что мы видим в уже существовавшей до него индийской культуре, отраженной, например, в Упанишадах?

К тому времени, когда он начал свою проповедь в возрасте тридцати пяти лет, Готама, как кажется, уже развил просвещенное, но вместе с тем, критичное, уверенное и ироничное отношение к брахманским и другим верованиям своего времени. С самого начала он вводит такие понятия (например, обусловленное возникновение, памятование, Четыре Благородные Истины), которые кажутся беспрецедентными среди традиций, распространенных в долине Ганга.

Палийский канон проливает очень мало света на этот вопрос. До того времени, как в возрасте двадцати девяти лет Готама ушел из дома, нет никаких указаний на то, какое образование он получил, какую работу или другие обязанности он выполнял, какие вопросы и проблемы его занимали. В рассказе содержится большая лакуна: нам просто не говорят о том, чем он занимался в годы своего становления. И за эти шесть лет между уходом из дома и пробуждением все, что мы знаем, – это то, что он учился у двух учителей, которые учили его созерцать «ничто» и «ни-восприятию, ни-не-восприятию» соответственно (то есть седьмую и восьмую джханы), и потратил неопределенный промежуток времени на практику самоумервщления. И то, и другое он в итоге отверг как неудовлетворяющее его запросам. В отчаянии от неспособности посредством аскетизма разрешить свое затруднение, он вспоминает время, когда он сидел «в прохладной тени миртового дерева», пока его «отец из клана Сакьев был занят работой», и «вошел и пребывал в первой джхане, сопровождаемой рассудительной и непрерывной мыслью, с восторгом и удовольствием, рожденными от уединения» (М1Ч. 36,1. 246, р. 340). Это воспоминание приводит его к мысли, что этот путь и есть путь к пробуждению (хотя, тем не менее, для тех, кто освоил седьмую и восьмую джханы, довольно странно не быть знакомыми с первой).

Мы должны принять на веру, что, согласно каноническому описанию, вся деятельность Готамы до его пробуждения состояла в изучении и последующем отвержении двух нормативных религиозных практик своего времени – беспредметного сосредоточения и самоумервщления. В каноническом рассказе не придается значение философским и религиозным вопросам, которые Готама мог обсуждать со своими товарищами-аскетами, так что мы не можем составить себе представление о развитии его идей. Такое жизнеописание отвечает интересам тех, кто настаивает, что пробуждение Будды – по сути, результат индивидуального духовного развития. Оно выходит за пределы традиции Упанишад, но. тем не менее, остается по сути внутренним мистическим опытом. Одного только мистического проникновения, однако, кажется недостаточно, чтобы объяснить своеобразие его учения. Традиционно буддисты полагают, что бодхисатта прожил многие жизни на пути к полному пробуждению и было только вопросом времени, чтобы он преодолел последнее препятствие к становлению Буддой. Однако для агностиков или тех, кто отвергает идею перевоплощения, этот ответ также неубедителен. Это всё равно что сказать, что его пробуждение было результатом божественной благодати, с точно такой же [слабой] объяснительной силой.

Если эти традиционные объяснения для вас не подходят, то как можно по-другому объяснить уникальность учения Сиддхаттхи Готамы? Одна гипотеза говорит о том, что в течение нескольких лет до пробуждения он знакомился с богатой культурой, которая не была исключительно брахманской. В то время единственным местом, где у него была возможность получить такое знакомство, был город Таксила (пали, ТаккавПа). Но находим ли мы в Каноне какие-либо основания для подобной гипотезы?

Таксила

В пятом веке до н. э. Таксила была столицей Гандхары (вапсШага), самой восточной сатрапии Персидской империи Ахеменидов, самой великой мировой державы того времени, чья территория распространялась далеко на запад вплоть до Египта. Город лежал приблизительно в 1100 километрах, то есть на расстоянии двухмесячного пути каравана, от Капилаваттху, где родился Будда. Располагаясь на перекрестке главных торговых маршрутов Азии, Таксила была заполнена персами, греками и прочими народами из других частей империи Ахеменидов. Этот космополитичный город был западным окончанием Северного пути, который начинался к югу от Ганга в Раджагахе, столице царства Магадхи, и затем проходил через Весали, Кусинару, Капилаваттху и Саваттхи, чтобы затем достигнуть границ Персидской империи. Примерно в то же время, когда родился Будда (около 480 г. до н. э), индийские солдаты из Гандхары сражались в рядах персидской армии в сражении ири Фермопилах, к северо-западу от Афин. Несмотря на примитивное развитие транспортных средств, люди могли и были готовы путешествовать на большие расстояния.

Таксила также славилась своим университетом, который сделал город самым великим центром учености в регионе. Предположительно в Таксиле преподавались ведические знания и восемнадцать «наук» (виджджа), хотя в Каноне упоминаются только военное искусство, медицина и хирургия, а также магия. При поступлении в университет студенты платили взнос учителю и поселялись у него в доме. Они должны были исполнять тяжелую работу по хозяйству для своего учителя взамен на его наставления, хотя, вероятно, более богатым студентам помогали слуги.

Известно, что некоторые из ключевых фигур в жизни Сиддхаттхи Готамы учились в Таксиле. Это три его современника: царь Косалы Пасенади, его друг и основной благотворитель, который женился на дочери кузена Сиддхаттхи Маханамы; Бандхула, знатный житель Кусинары в царстве Малла, южного соседа царства Сакия, который возвысился до командующего армией Пасенади, но был в конце концов убит царем (также в Кусинаре умер Будда); Махали, принц личчхавов из Весали, который ходатайствовал перед царем Магадхи Бимбисарой, чтобы пригласить Будду в город. Двумя другими, хорошо известными членами ближнего круга Будды, получившими образование в Таксиле, были Ангулимала, сын брамина из Саваттхи, который обучался в «черных искусствах» и затем хотел убить тысячу человек, чтобы погасить задолженность своему учителю в Таксиле, и Дживака, придворный доктор из Раджагахи, изучавший медицину в Таксиле. Дживака ухаживал за Готамой во время болезни и помог ему подняться в манговой роще в конце его жизни.

Если вы посмотрите на карту в Приложении IV, то вас должно удивить, что в университет Таксилы отправляли юношей из благородных семей всех главных городов вдоль Северного пути по долине Ганга (Саваттхи, Кусинара и Весали), кроме одного. Единственным городом, из которого не посылали туда знатного юношу, оказывается Капилаваттху, дом Готамы, который расположен на полпути между Саваттхи и Куеинарой. Трудно предположить, что Суддходана, отец Будды, не думал о том, чтобы отправить в Так силу и своего одаренного сына и преемника. Готама не только бы получил там образование; он учился бы рядом с такими же знатными отпрысками (Пасенади и Бандхулой), которых подготавливали для передачи им власти в царстве Косала. Дружественные отношения между Готамой и Пасенади, которые ясно видны по откровенному и интимному тону их диалогов, также можно было бы объяснить давней дружбой молодых людей, начавшейся, возможно, во времена их обучения в Таксиле. Даже если бы Готама никогда лично не присутствовал в Таксиле, он должен был проводить время в компании тех, кто там учился, и, таким образом, знакомиться с идеями, которые бытовали в том регионе бассейна реки Ганг.

Ассалаяна

Кроме того, мы знаем из диалога с ученым брамином Ассалаяной (МК 93, И 149, рр. 764-5), что Готама был знаком с районом Гандхары и бытовавшими там обычаями. В этой сутте мы видим Готаму, участвующим в дебате с Ассалаяной о претензиях браминов на то, что они – самая высокая каста. «Что ты скажешь на это, Ассалаяна, – говорит Готама. – Ты слышал, что в Йоне, Камбодже и в других отдаленных странах существуют только две касты, хозяева и рабы, и что хозяева там становятся рабами, а рабы – хозяевами?» «Йона» – палийская форма «Ионии», то есть названия греческой Малой Азии (нынешней Турции). Здесь оно относится к региону возле Так силы, населенному греческими переселенцами, общины которых появились здесь раньше Александра Македонского (возможно, они были сосланными поклонниками бога Диониса). «Камбоджа» подобным же образом обозначает регион в той же самой области Северо-Западной Индии, возможно в Бактрии (территория современного Афганистана). Могло случиться так, что Готама, как и Ассалаяна, только слышал об этих местах, но распространенные в них обычаи, должно быть, были хорошо известны, чтобы использоваться в качестве примера в ученых дебатах. Однако, если бы Готама побывал в Таксиле и лично посетил эти регионы, он получил бы информацию из первых рук об обществах, которые не признавали божественное происхождение каст, что послужило бы сильным эмпирическим основанием для его идеи отказа от кастовой системы.

Город

В другом каноническом пассаже (Б., 105-7, стр. 603-4) Готама говорит: «Предположим, монахи, некий человек блуждал по лесу и увидел древний путь, по которому путешествовали люди в прошлом. Он пошел по нему и увидел древний город, древнюю столицу, которую населяли люди в прошлом, с парками, рощами, водоемами и крепостными валами, восхитительное место». Притча продолжается рассказом, как этот человек отправляется к местному правителю и предлагает восстановить древний город, который он нашел в лесу. Царь принимает это предложение и восстанавливает город так, чтобы он снова стал «процветающим и богатым, населенным, растущим и расширяющимся».

Дидактическая сила метафоры состоит в приведении примера чего-то конкретного и знакомого для сравнительной иллюстрации чего-то менее конкретного и знакомого. Этот отрывок, как и большая часть бесед Будды, был произнесен в Саваттхи, то есть на севере долины Ганга. Но в то время не было никаких разрушенных дорог и городов в лесах этого региона, с которыми аудитория Готамы могла быть знакома. Первыми городами, появившимися в этом регионе, были те, которые были построены за несколько десятилетий до описываемых событий или около того: Саваттхи, Весали и т. д. Кроме того, эти города строили из недолговечных материалов (обожженный на солнце кирпич и древесина), которые после разрушения очень быстро превращаются в прах. Тогда где и как слушатели Готамы могли познакомиться с идеей восстановления останков древних дорог и городов, скрытых в лесах? Существует только один возможный ответ: в Гандхаре, расположенной не так далеко от Таксилы, где были найдены оставленные города хараппской цивилизации долины Инда. Эта цивилизация процветала с 2600 до 1900 гг. до н. э., хотя некоторые хараппские поселения, возможно, все еще были населены и в 900 г. до н. э., то есть за четыреста лет до Будды. В отличие от зданий долины Ганга, эти древние города возводили из обожженных в печах кирпичей (эта технология была впоследствии утеряна и была открыта вновь лишь в маурийский период истории Индии, спустя столетие после смерти Будды).

Использование этой метафоры Готамой не означает, что он или его слушатели видели эти руины лично. Но, как и в споре с Ассалаяной о кастах, подразумевается, что разрушенные города, должно быть, были достаточно хорошо известны образованной общественности, чтобы служить материалом для дидактических наставлений. Это означает, что люди, населявшие грубо построенные города в долине Г анга, имели представление о великой, но исчезнувшей цивилизации на западе, где возводились города из удивительного материала, который не разрушался с каждым муссоном. Вызывая в памяти эту исчезнувшую цивилизацию и сравненивая себя с человеком, который стремится убедить царя восстановить древний город, Будда хочет сказать, что его восьмеричный путь – общественная задача, исполнение которой могло бы восстановить город, то есть возродить цивилизацию, сопоставимую с цивилизацией долины Инда, на тот момент лежащей в развалинах.

Все же, если Готама действительно провел несколько лет в Таксиле, возможно, что, когда он использовал эту метафору, он вспоминал собственный опыт: возможно, охотясь со своими друзьями Пасенади и Бандхулой, он наткнулся на разрушенную дорогу, которая привела их к заброшенному городу. Возможно, это событие оказало такое мощное впечатление на молодого человека, что позже он обращался к воспоминанию о нем в риторических целях, чтобы дать своим последователям представление об «успешной и богатой» цивилизации, основанием для возрождения которой, как он надеялся, могла быть его Дхамма.

Мара

Есть ли какая-либо уникальная доктрина в учении Будды, о которой можно было бы достоверно сказать, что она возникла вне сферы классических общеиндийских идей? Если да, в особенности, если ее происхождение окажется где-то на западе, то можно было бы предпологать не только то, что он, возможно, лично был в Таксиле, но также, что на него оказали влияние не-индийские идеи, с которыми он мог там познакомиться.

Концепция мары (дьявола), которую можно встретить уже в Суттанипате, одной из самых ранних частей палийского канона, могла бы оказаться именно таким случаем. Каноническое описание мары как подобной обманщику персонификации зла не имеет прецедента в индийской традиции. Мара не перечисляется среди многочисленных индийских богов. Только в буддизме мы встречаемся с этой фигурой, обычно появляющейся как отрицательный противообраз пробужденного Будды. В течение всей жизни Готамы мара присутствует как своего рода тень, которая преследует Будду. Многочисленные диалоги, встречающиеся повсюду в Каноне, между Буддой и марой обычно завершаются осознанием Буддой природы мары (то есть дьявольской

игры или его собственного разума или мира), после чего Мара исчезает. Хотя Готама, как говорят, победил мару при достижении пробуждения, мара продолжает взаимодействовать с Буддой до конца его жизни. Две фигуры кажутся движущимися в танце друг с другом, символизирующем якобы вечную борьбу между силами добра и зла.

Часто проводились параллели между христианской идеей сатаны и буддийским понятием «мара». Вероятно, в обеих традициях заимствовали эту концепцию из общего источника, который предшествовал им: а именно: зороастризма, религии, основанной Заратустрой и получившей распространение во времена Персидской империи Ахеменидов. Заратустра учил, что Ор-мазд (Бог) родил двух близнецов. В то время как один из них хотел следовать за истиной, другой – Ахриман (дьявол) – избрал путь лжи. В Зороастрийских текстах описывают Ахримана «разрушителем… проклятым разрушительным духом, полным греха и смерти, лжецом и обманщиком». (Слово мара (тага) буквально означает «убийца».) Говорится, что из-за противостояния Ахримана Ормазду человеческое существование укоренено в изначальной войне между добром и злом, светом и тьмой. В то время как подобный язык полностью чужд философии Упанишад, он поразительным образом совпадает с описанием противопоставляемых друг другу фигур Будды и Мары. Если Готама в своем учении испытал влияние подобных идей, где он мог встретиться с ними? Поскольку к тому времени зороастризм стал придворной религией персидских императоров, вероятно, что он получил представление о подобных идеях или от своих знакомых, бывавших в Таксиле, или от учителей, которых он сам там встречал.

Ничто из вышесказанного не служит достаточным основанием для того, чтобы уверенно утверждать, что Сиддхаттха Готама бывал в Таксиле. Учитывая отсутствие сохранившихся документов того времени, также нельзя исключить возможность, что отрывки из сутт, которые я процитировал, были добавлены к Канону позднее, вероятно, монахами из Гандхары, где буддизм, как мы знаем, впоследствии получил широкое распространение. Тем не менее, допустив, что эти фрагменты относятся ко времени Будды или чуть позже, и объединив их вместе, мы увидим, что они указывают на возможность того, что в течение лет своего становления Готама мог путешествовать в Таксилу и даже учиться там.

Несколько лет обучения в Таксиле, возможно, предшествовали периоду военной или государственной службы в Косале, что также объяснило бы, почему Готама, как кажется, отсутствовал на своей родине (Сакия) в течение третьего десятка лет своей жизни. Как вытекает из канонических текстов, его первый ребенок родился, когда ему было около двадцати восьми лет, что очень поздно по нормам того общества, когда знатные мужчины женились еще в подростковом возрасте. Если моя гипотеза верна, то уход Готамы из дома в двадцать девять лет (один из немногих фактов, для которого существует авторитетное свидетельство канона: П 16, п 151, р. 268) открывается в новом свете. Знакомство Готамы с культурой Персидской империи в Таксиле, возможно, послужило решающим поводом сформулировать проблемы человеческой жизни и общества в более универсальных терминах, чем те, которые он мог знать только у себя на родине. Его возвращение в царство Сакия, возможно, было связано с обязанностью исполнения семейного долга – рождением преемника. Поскольку вскоре после того, как его сын родился, он снова покинул дом, хотя, на этот раз отправившись на юго-восток, а не северо-запад, чтобы исследовать духовные традиции браминов и других не-ортодоксальных индийских учителей центральных областей долины Ганга. Таким образом, возможно, что его пробуждение не вневременное мистическое и внезапное проникновение в суть вещей, но результат, по крайней мере, пятнадцати лет путешествий, размышлений, споров, медитаций, обучения и аскетизма.

С. Бэчелор - Исповедь буддийского атеиста 21. Запуск колеса Дхаммы

В этом приложении я привожу свой перевод первой проповеди Будды, для которой глава двенадцатая, «Принять страдания», служит современным комментарием.

Вот что я слышал. Он пребывал в Варанаси в Оленьем парке у Исипатаны. Он обратился к пяти монахам:

«Ушедший вперед не возвращается на два тупиковых пути. На какие же? На путь страсти, которая груба, нецивилизованна и бессмысленна. И умервщления, которое болезненно, нецивилизованно и бессмысленно.

В пробуждении я встал на срединнй путь, который не ведет к тупикам. Это – путь, который порождает проникновение и понимание. Он ведет к спокойствию, проникновению, пробуждению и освобождению. У него есть восемь ответвлений: правильные воззрение, мысль, речь, действия, образ жизни, усердие, памятование и сосредоточение.

Вот – страдание: рождение болезненно, старение болезненно, болезнь болезненна, смерть болезненна, встреча с нелюбимым болезненна, расставание с любимым болезненно, неполучение того, что хочешь, болезненно. Это психо-физическое состояние болезненно.

Вот – жажда: жажда возрождается, она погрязает в привязанности и жадности, ненасытно влечет то к тому, то к этому: жажда услад, жажда существования, жажда несуществования.

Вот – прекращение: бесследное исчезновение и прекращение этой жажды, избавление и отказ от нее, свобода и независимость от нее.

Вот – путь: путь с восемью ответвлениями: правильные воззрение, мысль, речь, действие, образ жизни, усердие, памятование и сосредоточение.

«Таково страдание. Оно может быть полностью познано. Оно было полностью познано».

«Такова жажда. Ее можно искоренить. Она была искоренена».

«Таково прекращение. Оно может быть осуществлено. Оно было осуществлено».

«Таков путь. Его можно пройти. Он был пройден».

Таким образом, пришло ко мне озарение о вещах ранее неизвестных.

Пока мое познание и видение двенадцати аспектов этих Четырех Благородных Истин не полностью прояснились, я не утверждал, что обрел несравненное пробуждение в этом мире людей и духов, богов и демонов, отшельников и священников. Только тогда, когда мое познание и видение прояснились относительно всего этого, я утверждаю, что обрел такое пробуждение.

«Свобода моего разума непоколебима. Не будет больше повторного существования».

Вот что он сказал. Вдохновенные, пятеро возрадовались его словами. Когда он говорил, беспристрастный, безупречный глаз Дхаммы открылся у Конданни: «Все, что началось, может остановиться».

Согласно традиции, Сиддхаттха Готама произнес свою первую проповедь, Запуск колеса Дхаммы, в Исипатане (Сарнатх) около Баранаси (Варанаси) для пяти своих бывших товарищей по аскетической жизни, спустя несколько недель после своего пробуждения в Урувеле (Бодхгайя). Приблизительно семнадцать версий этой проповеди существуют на пали, санскрите, китайском и тибетском языках. Мой перевод первой проповеди основан на тексте из Большего Раздела (Mahavagga) монашеских текстов (Винаи) палийского канона (Му. I, 9-10, рр. 15–17; с/. 5. V, 420-4, рр. 1844-5). Я переводил Запуск колеса Дхаммы в соответствии с принципами, изложенными в этой книге. Пытаясь показать, чем выделяется учение Будды, я удалил из текста все пассажи, которые подразумевают распространенные в Древней Индии представления о перерождении. Самые заметные пропуски – классические названия этих четырех истин: то есть «благородная истина о страдания», «благородная истина о происхождении страдания», «благородная истина о прекращении страдания» и «благородная истина о пути, который приводит к прекращению страдания». Вместо этого я представляю каждую истину с точки зрения того, что наиболее ей соответствует: (1) страдание, (2) жажда, (3) прекращение и (4) путь. Ближе к концу текста Будда заключает: «Свобода моего разума непоколебима. Это – последнее рождение. Не будет больше повторного существования». В своем переводе я исключил фразу «Это – последнее рождение».

П. Вашингтон - Бабуин мадам Блаватской 6. ВТОРОЕ ПОКОЛЕНИЕ

Каковы бы ни были теософские основания для смены курса Анни Безант, за ее разрывом с Джаджем и союзом с Олькоттом стояли серьезные причины. Джадж советовал ей не ездить в Индию, но первый визит Анни в эту страну в 1893 г. стал для нее настоящим откровением и началом большого дела, которому она посвятила всю оставшуюся жизнь. В страданиях индийского народа и в величии его древней культуры миссис Безант наконец увидела цель, достойную самых высоких устремлений. Уверенность Анни в том, что ей удастся с честью осуществить свое служение, подкрепилась приемом, который ей оказали в Индии. В середине ноября она приехала в Коломбо, где ее встретил Олькотт с внушительной свитой, состоявшей из буддистов и крупных британских должностных лиц. Путешествие миссис Безант по субконтиненту напоминало королевский кортеж. Вслед за 18-м съездом Теософского Общества, прошедшим в Мадрасе после Рождества, Олькотт устроил своей гостье экскурсию по индийским теософским ложам, где Анни выступила с многочисленными речами, превратив свое путешествие в настоящий лекционный тур: ее аудитория достигала шести тысяч человек – цифра, сравнимая с численностью всего Американского филиала Общества. Такой роскошный прием пробудил в миссис Безант все миссионерское рвение, которое она некогда посвящала мирским проблемам контрацепции или школьной реформе.

Однако по иронии судьбы ее популярность покоилась на ложных представлениях, общих для Анни и большинства ее публики, а именно на неумении провести грань между индуизмом и индийским национализмом. Проповедь духовного освобождения в терминах местной религии, которую предлагала миссис Безант, казалась ее слушателям призывом к национально-освободительной революции, и она ничуть не старалась это опровергнуть. Имперское правительство Индии и Теософское Общество встревожились в равной степени. Разумеется, теософия неофициально выступала на стороне националистических движений еще со времен прибытия в Индию Олькотта и Блаватской; однако до сих пор она не породила ни одной крупной политической фигуры. Деятельность Олькотта на Цейлоне была локальной, а А.О.Хьюм, беззаветно трудившийся над организацией Конгресса, вышел из Теософского Общества прежде, чем националистическое движение, в котором он участвовал, по-настоящему набрало силу. Однако с Анни Безант избранной наследницей Блаватской и яркой политической деятельницей – все обстояло иначе.

При дворе вице-короля Индии отлично знали об ирландском происхождении миссис Безант и о ее прошлом участии в радикальных кампаниях, а также о речах за независимость Ирландии и, что еще хуже, за реформы в колониальной империи [1]. Само собой, британское правительство было не в восторге от того, что в постоянно напряженную атмосферу индийской политики вторгся белый борец за права местного населения. Беспокойство колониальных властей было вполне оправданным. Националистические газеты, ознакомившиеся с политическим кредо Анни Безант, восхитившиеся ее талантом агитатора и польщенные ее симпатией к индуизму, превозносили ее как свою спасительницу и призывали ее возглавить кампанию против колониального правительства. Иногда местные журналисты даже величали ее божеством – аватарой индийской богини-матери.

Ситуация еще больше осложнялась тем, что при всем своем радикализме Анни была также членом правящей элиты в Индии – благодаря своему статусу англичанки из верхних слоев среднего класса и политическому влиянию на своих старых друзей, которые сейчас стали крупными фигурами в Британской Либеральной партии (среди них был, например, виконт Халдейн – будущий лорд-канцлер). Эти социальные и политические связи миссис Безант всерьез смущали вице-короля и его двор, тем более что Анни, в свою очередь, пользовалась ими без колебаний.

Олькотт тоже обеспокоился. Помимо проблем с правительством, которые могла создать Анни, существовал еще и деликатный вопрос межрелигиозных отношений, который нельзя было сбрасывать со счетов. На практике игнорируя ислам и христианство, теософия тем не менее декларировала религиозный нейтралитет. В общем-то сам Олькотт смог несколько отдохнуть от проблем с ЕПБ и Джаджем, развязав кампанию за распространение экуменического буддизма по всему Востоку. Полковник мечтал объединить северных и южных буддистов под эгидой единого учения. Эта мечта довела его до Японии, где он побывал дважды – в 1889 и 1891 годах, – встретившись с премьер-министром. Но несмотря на свои личные пристрастия (и на свою кампанию в пользу неприкасаемых, отчужденных от высших каст), Олькотт был твердо убежден в том, что теософия – это религиозное и общественное движение, а не политическая партия. Поэтому он попросил миссис Безант следить за своими словами.

Как и прежде в жизни Анни, в эту ситуацию был снова вовлечен мужчина. В 1893 г., незадолго до отбытия в Индию, миссис Безант посетила Всемирный Религиозный Парламент в Чикаго как личный представитель Олькотта. В этой поездке ее сопровождал еще один делегат от Теософского Общества Гьянандра Нат Чакраварти, брамин и профессор математики, по пути из Адьяра заехавший в Лондон. Блестящий оратор, ревностный индуист и привлекательный мужчина, Чакраварти очаровал Анни точь-в-точь как Мохини когда-то покорил мисс Леонард и миссис Кингсфорд. Миссис Безант сообщила своим друзьям, что наконец-то нашла своего личного гуру. Она настолько потеряла голову, что даже стала говорить, будто дочь Чакраварти является реинкарнацией недавно умершей мадам Блаватской [2]. И то, что Чакраварти жил в Индии, возможно, и стало основной причиной того, что Анни не последовала совету Джаджа и отправилась на родину своего "гуру". Зная о чрезмерной впечатлительности миссис Безант, Джадж обвинил Чакраварти в том, что тот загипнотизировал ее. Но на самом деле очаровательный брамин был лишь очередным в ряду, включавшем Брэдлоу, Стеда, Эвелинга, Шоу, Берроуза и, может быть, самого Джаджа.

Итак, Джадж отвернулся от миссис Безант из-за того, что она переметнулась на сторону Олькотта, а Олькотт – из-за ее политической деятельности. Анни оказалась в одиночестве. Она поселилась не в Адьяре, а в Бенаресе, где купила дом на деньги своего друга. У Анни был настоящий талант добывать деньги и привлекать богатых покровителей; вероятно, именно эта способность принесла ей влиятельное положение в Теософском Обществе. Бенарес вскоре превратился в штаб– квартиру Индийского филиала Общества, Адьяр же остался международным теософским центром. Олькотт управлял Обществом и боролся за распространение буддизма, а миссис Безант укрепляла Эзотерическую школу, сделавшись теперь ее Внешней Главой. Кроме того, она начала учить санскрит и основала в Бенаресе Центральный индуистский колледж, национальный курс обучения в котором приобрел западный теософский оттенок: в колледже преподавали естественные науки и прикладные искусства. Этот колледж поддерживали махараджи Кашмира и Бенареса, а также различные благотворители, число которых резко возросло, когда имперское правительство обвинило колледж в поощрении индийского национализма [3].

В десятилетие, прошедшее от поселения Анни в Бенаресе в 1896 г. до смерти Олькотта в 1907 г., миссис Безант поровну делила свое время между теософией, социальным реформаторством и политикой. Такое сочетание было постоянным источником конфликтов, особенно среди ветеранов Общества. Многие теософы, уже давно обозленные собственническим отношением миссис Безант к ЕПБ, пришли в настоящую ярость, когда Анни взяла в свои руки контроль над литературным наследием Основательницы, опубликовав следующий том "Тайной доктрины", отредактированный ею самой на скорую руку. Кроме того, большинство британских теософов были представителями среднего класса, верными империалистической политике, и не имели ни малейшего желания связываться с индийским национализмом. Братство всех людей было достойным девизом, однако теософы не видели причины, по которой это братство должно быть менее иерархичным, чем Великое Братство, на котором покоилась их вера.

Олькотт старел, молча уступая Анни все большую власть, и жалобы становились все громче. Основным предметом полемики был вопрос о наследстве. Кого можно считать полноправным наследником Блаватской? Миссис Безант полагала, что знает ответ на этот вопрос, и в доказательство предъявляла завещание ЕПБ, назначавшее ее главой Эзотерической школы. Однако другие придерживались иной точки зрения. В результате возникло несколько движений под лозунгом "Назад – к Блаватской", развернувшихся в полную силу незадолго до смерти Олькотта. Их возглавляли ученики ЕПБ, появившиеся в Теософском Обществе до Анни Безант, – в том числе Элис Клизер и ее друг Уильям Кингсланд, ведшие в Британии постоянную борьбу против миссис Безант [4]. Клизер и Кингсланд утверждали, что преждевременная смерть Блаватской нанесла непоправимый ущерб Теософскому Обществу, павшему жертвой причуд Анни Безант, с легкостью дарившей свою преданность то одному, то другому мужчине.

Однако они были еще не самыми могущественными врагами Анни. В 1895 г. Элис Клизер примкнула к более успешной сопернице миссис Безант американке Кэтрин Тингли, сменившей Джаджа на посту главы Американского филиала [5]. Тингли и Безант были ровесницами. Во многом схожие друг с другом по характеру, они составили бы весьма интересное трио с Анной Кингсфорд. Тингли родилась в 1847 г., рано вышла замуж, вскоре оставила мужа и стала актрисой в захудалом театре, где приобрела вкус к пышным нарядам и дешевым украшениям. Второй ее брак в 1880-е годы с железнодорожным инспектором оказался бездетным, и Кэтрин усыновила детей своего первого мужа от его второй жены, но это не принесло ей счастья. Когда очередной сирота, которого она пыталась опекать, удрал из дому, Тингли – с несколько большим успехом – взялась за благотворительную деятельность в тюрьмах и больницах, а затем обратилась к спиритуализму.

В 1888 г. она вышла замуж в третий раз – за мистера Фило Тингли; однако встреча, резко изменившая всю ее жизнь, произошла лишь шесть лет спустя, в 1894 г., когда Кэтрин познакомилась с Уильямом Куаном Джаджем на благотворительной кухне для бастующих рабочих в Нью-Йорке. Почти сразу же она вступила в Теософское Общество. Несчастная в личной жизни, Тингли нашла в теософии приложение для всех своих духовных, материнских и филантропических потребностей. Кроме того, она и Джадж почувствовали нужду друг в друге и не скрывали этого. Джадж обеспечил миссис Тингли организацию, в которой она могла воплотить свои честолюбивые планы, а Тингли оказала ему моральную поддержку. Кроме того, в дневниках Джаджа говорится, что Кэтрин, применив свои психические силы, помогла ему войти в контакт с ЕПБ (это стало серьезным преимуществом в войне с Адьяром).

К моменту встречи с Тингли вице-президент Теософского Общества уже был серьезно болен и жить ему оставалось недолго. Когда в следующем году Джадж отделился от Адьяра, забрав с собой около шести тысяч членов Общества, Тингли уже была самой доверенной его помощницей, и после смерти Джаджа в марте 1896 г. она немедленно взяла в свои руки контроль над Американским Теософским Обществом. Она столкнулась с мощной оппозицией, но отстояла свое право на апостольскую преемственность от ЕПБ на том основании, что Блаватская (никогда с ней не встречавшаяся) однажды спросила у Джаджа в письме: "Как насчет появления нового чела?" [6]. Кто еще мог подразумеваться под новым чела, спрашивала Тингли, как не она сама?! Кроме того, Кэтрин утверждала, что покойный Джадж продолжает общаться с ней из потустороннего мира и требует лишь одного – чтобы все его бывшие последователи повиновались Тингли. Слова Джаджа передал его приверженцам Огаст Нерешаймер – нью-йоркский торговец бриллиантами, к тому времени практически превратившийся в покорного раба Тингли (по схеме, которая будет неоднократно повторяться на протяжении последующих тридцати лет).

Тингли укрепила свои позиции еще больше, добившись во время своего визита в Индию аудиенции с одним из Учителей. Другие члены группы, путешествовавшие вместе с ней (особенно ее главный соперник, Эрнест Харгроув), хотели также принять участие в этой аудиенции, однако Тингли не собиралась делить с кем бы то ни было свою исключительную привилегию. Однажды утром, когда путники стояли лагерем близ Дарджилинга, Харгроув проснулся – и обнаружил, что Кэтрин исчезла. В это время она находилась на личной встрече с Кут Хуми, позднее описанной ею в книге "Боги ждут".

Вскоре Харгроув вместе с другими недовольными последователями Джаджа вышел из общества Тингли и организовал свое собственное. Однако Пурпурную Мать (как теперь звалась миссис Тингли) это уже не беспокоило, поскольку теперь она добилась известности и прочно держала под контролем своих приверженцев. Среди них был Готфрид де Пуруккер – юный швейцарско-американский теософ, которому предстояло сменить Кэтрин на посту главы Общества тридцать пять лет спустя. Учтивый, педантичный и аскетичный Пуруккер, бывший почти на тридцать лет моложе Тингли, быстро сделался ее правой рукой и заменил ей сына [7].

В течение следующего десятилетия Кэтрин завоевала полную власть над Американским филиалом (теперь носившим имя "Универсальное Братство и Теософское Общество"), устранив соперников и закрыв большую часть лож, фонды которых были экспроприированы на реализацию ее собственных планов. Кроме того, Тингли начала всемирный крестовый поход за укрепление позиций Универсального Братства за рубежом. Несмотря на все таланты Кэтрин, эта кампания не принесла успеха. Более того, она даже нанесла вред американскому Братству, когда Анни Безант в ответ также стала выступать с речами в других странах. Анни была куда более красноречивым оратором, и вскоре ей удалось перенести борьбу на территорию самой Тингли – в Соединенные Штаты, где в первую же свою поездку миссис Безант завербовала около тысячи неофитов для Адьяра. Восхищенные американские журналисты назвали эту борьбу "Битвой прекрасных теософок" [8]. Тингли ответила на удар новыми поездками по Европе и даже смогла сделать особо удачный ход, приобретя бывший дом Безант на Эвенью-роуд. Однако зарубежные путешествия добавили ей немного приверженцев. Впрочем, это не имело особого значения для главного плана Тингли, заключавшегося в создании новой общины в Америке.

Тингли разделяла озабоченность Анни Безант социальными реформами, однако ее целью было не усовершенствование существующих общественных институтов, а создание некоего альтернативного общества, которое послужило бы основой для преображения всей американской жизни. Это должен был быть "белый город", жители которого приняли бы для себя новые религиозные и политические обязательства. Альтернативные общества стали традиционной чертой Америки XIX века. Можно сказать даже, что вся Америка сама по себе была своего рода альтернативным обществом. Однако утопия Тингли, воплотившаяся на Пойнт-Лома (на калифорнийском побережье близ Сан-Диего), была самой продуманной и искусной из всех, более напоминавшей Голливуд, чем Иерусалим.

Формально провозглашенная на большом конгрессе в апреле 1899 г., включившем в себя религиозные обряды, лекции, выставки, спектакли и закладку ирландского краеугольного камня, новая община расположилась на живописном мысе, вдававшемся в Тихий океан. Это романтическое место вскоре покрылось столь же романтическими постройками. По распоряжению Тингли на склонах холмов выросли мусульманские мечети и индуистские храмы вперемешку с египетскими арками и греческими театрами. Смысл такой пестрой мешанины состоял в идее, по которой универсальная религия должна отражаться в универсальной архитектуре.

Строительными работами занимались сами члены растущего общества, культурное и эстетическое процветание которого Тингли принимала столь же близко к сердцу, как и духовное развитие. Образцом для Пурпурной Матери служил театр Вагнера в Бэйрете и вагнерианские представления о художественном синтезе музыки, текста, движения и пластики во всеобъемлющем духовном опыте. Центром общественной жизни на Пойнт-Лома стал театр как святилище, директором, верховной жрицей и примадонной в котором была Кэтрин Тингли.

Кроме того, Тингли удалось удовлетворить свою давнюю тягу к воспитанию молодежи. Детей на Пойнт-Лома окружали особой заботой. Тингли открыла несколько школ, применяя в них новые оригинальные методы обучения. Здесь ей еще раз пригодился опыт работы в театре. Главными предметами в школах стали театральное искусство, музыка, йога и танцы; особый упор делался на постижение прикладных искусств, развитие творческих способностей и медитацию. К 1910 г. в школах на Пойнт-Лома насчитывалось около трехсот учеников, среди которых были взятые на воспитание "трудные подростки" и малолетние правонарушители. Учиться в таких школах было непросто. Хотя телесные наказания к ученикам не применялись, от детей требовали строгой дисциплины. Работать и есть они должны были в полном молчании. Тем не менее эта система оказалась популярной – не только среди родителей, но и среди детей. Участие в организации медицинской помощи пострадавшим на Кубе после испано-американской войны 1898 г. подсказало Тингли идею принять в свою школу нескольких кубинских сирот, а затем и открыть несколько подобных школ (получивших название "школы раджа-йоги") на самой Кубе. Заведующей этими школами стала английская последовательница Джаджа Нэн Герберт, дочь крупного английского политика Оберона Герберта. Помимо этого, Тингли основала приюты для нищих детей, а в 1919 г. открыла Теософский университет.

Одной из основных целей общины стала деятельность Школы Древности, соединявшей серьезные археологические исследования с теософскими фантазиями. Один из ученых, работавших на Пойнт-Лома, Уильям Гейтс, изучал иероглифы майя и надеялся воспользоваться Школой Древности как базой для научных исследований. Тингли всячески поддерживала его, но ее интерес к науке был довольно поверхностным. Вернувшись к тому, с чего в свое время начинала Блаватская, Тингли решила, что Египет был куда более древней цивилизацией и более важным оккультным центром, чем Индия. Это мнение хорошо сочеталось с ее решимостью сократить до минимума влияние Адьяра.

К тому же Тингли подхватила модные идеи, связанные с ранними американскими поселениями и миграцией рас. Она была уверена, что раскопки в местах, где когда-то обитали майя и другие народы Центральной Америки, рано или поздно докажут, что "американская" цивилизация – древнейшая в мире; древность же можно приравнять к эзотерической значимости. Учитывая одно положение теософии, восходящее к рассуждениям Блаватской о "коренных расах", – о том, что Калифорния могла находиться неподалеку от одного из центров мировой цивилизации (а следовательно, и космической эволюции), местонахождение Пойнт-Лома становилось еще более важным. Но, как и в прочих направлениях деятельности Тингли, серьезная работа в Школе Древности со временем заглохла и свелась к изощренным ритуалам (пристрастие Тингли к ним все росло и росло).

Сравнение с Адьяром, также находившимся в живописном месте на берегу моря, было неизбежным, но утопия Тингли без труда выдерживала его. Некоторое время ее школы процветали, их методики обучения приобрели популярность за пределами общины, а сама община чрезвычайно разрослась и стала весьма динамичной и разнообразной. Кроме построек, на Пойнт-Лома были большие сады, орошавшиеся специально созданной ирригационной системой. Члены общины так увлеклись плодоводством, что разработали новые методы в этой области и вывели новые сорта фруктов в собственных сельскохозяйственных лабораториях. Ничего подобного в Адьяре не было, не говоря уже об обширной промышленной программе, включавшей ткачество и окраску тканей, производство черепицы и частную типографию.

Однако за блестящим фасадом скрывалось множество проблем. Страсть Пурпурной Матери к грандиозным проектам превышала ее способность финансировать их; большинство видов деятельности, к которым она обратилась, требовали больше вложений, чем приносили дохода; и все планы Тингли осуществлялись лишь до тех пор, пока их кто-нибудь спонсировал.

К примеру, несмотря на все усилия и достижения в области сельского хозяйства, община не могла обеспечивать себя питанием, и даже процветающие плодовые фермы были убыточными, поскольку на ирригацию приходилось тратить очень много денег. Закрытие большей части лож в Обществе Тингли на некоторое время спасло положение, но на поверку оказалось катастрофой, поскольку община лишилась основного источника дохода. Пришлось полагаться на пожертвования от богатых членов общества – таких, как Нерешаймер, который со временем финансировал проекты Тингли все более неохотно.

Корень проблемы следовало искать в чересчур властном характере Пурпурной Матери. Она не терпела никакой оппозиции внутри общины и нередко по своей прихоти устанавливала непопулярные законы. Например, дети на Пойнт-Лома получали блестящее образование, но только при условии, что они будут жить отдельно от родителей под непосредственным наблюдением Тингли. С другой стороны, жители Сан-Диего стали возмущаться слишком сильным влиянием общины на их жизнь. А влияние это было весьма значительным. Когда в 1901 г. Олькотт попытался остановиться в местном отеле, Тингли заставила управляющего отказать ему под угрозой своей немилости. Кроме того, она выступала против духовенства и ссорилась с владельцами местных газет за то, что они представляли Пойнт-Лома в невыгодном свете (впрочем, ее нападки только подогревали их антипатию к общине).

Более того, Тингли тиранизировала даже своих близких друзей, взваливая на них ответственность за собственные ошибки. С годами Тингли приобрела привычку надолго уезжать за границу, оставляя своих помощников расхлебывать финансовые и хозяйственные проблемы, возникшие по ее вине. А возвращаясь, она заставляла их проводить сложные ритуалы, единственной целью которых было прославление Пурпурной Матери. Эти церемонии обязаны были посещать все обитатели Пойнт-Лома; одеваться им следовало при этом в нелепые греческие одеяния – всем, кроме самой Тингли, которая всегда наряжалась по моде.

Общинники возмущались и бунтовали, а некоторые даже покидали Пойнт-Лома. Один разочарованный последователь Тингли подытожил чувства многих своих единоверцев по поводу "этого капризного Восточного Двора на Пойнт-Лома... Некоторое время я все это выдерживал. Я носил в ее присутствии длинные юбки и нелепые шляпы и пытался участвовать в дурацких церемониях, веря, что в них есть какой-то смысл. Но очень скоро я понял, в чем состоит этот смысл: все мы должны ползать перед миссис Тингли на четвереньках..." [9].

К началу Первой мировой войны дела общины уже неостановимо катились под гору. Школы на Кубе закрылись, попытка производить шелк на Пойнт-Лома оказалась неудачной, сады пришлось вырубить из-за недостатка средств, строительные работы почти прекратились. Впрочем, Пурпурная Мать продержалась еще пятнадцать лет, опираясь на веру в свои силы и на необходимость соперничества с Анни Безант. Всего через несколько лет после смерти Тингли община прекратила свое существование. И стало понятно, что энергия и честолюбие Тингли не только воздвигли Пойнт-Лома, но и разрушили его.

Тем временем Анни Безант обрела нового помощника. Ее дружбе с Чакраварти мешала неспособность Анни разделить его рьяный индийский национализм, а также то, что он был женат. Подобно Кэтрин Тингли, миссис Безант мечтала о мужчине, который стал бы для нее одновременно мужем и сыном; но у нее была более чувствительная и ранимая душа, чем у Пурпурной Матери, и желания ее были, соответственно, более утонченными. Тингли либо становилась госпожой над мужчиной, либо прогоняла его. А Безант нуждалась в сотрудничестве с партнером, в возможности подчиниться ему в некоторых отношениях, но удержать за собой инициативу в других. В частности, она хотела контролировать ход событий, предоставив партнеру создавать идеологическую основу для них. И встреча с Ч.У.Ледбитером стала ответом на ее молитвы [10].

По словам самого Чарльза Уэбстера Ледбитера, он родился в 1847 г. – в том же году, что Анни Безант и Кэтрин Тингли [11]. Его рассказ о своей жизни звучит так. Чарльз был выходцем из аристократической семьи, его фамилия восходила к нормандскому роду Ле Батр. Детство у него было вполне счастливым и обеспеченным; в 1859 г. отец Ледбитера – директор железнодорожной компании, – перевез Чарльза и его брата Джеральда в Южную Америку. Там мальчики пережили много приключений: они помогали поймать беглого преступника-кассира в скоростном локомотиве, пытались найти золото инков и подвергались нападению индейцев в Бразилии.

Атаку индейцев они отразили успешно, однако затем их поймали повстанцы и потребовали, чтобы отец и двое сыновей присоединились к их отряду. Мистер Ледбитер-старший отказался, заявив, что англичанину не пристало участвовать в мятеже. Он бежал в джунгли, и тогда повстанцы убили Джеральда и подвергли Чарльза пытке – жгли стопы его ног. Несмотря на испытываемые страдания, Чарльз держался благодаря поддержке духа его брата, который советовал ему не поддаваться на требования мятежников. Б конце концов Чарльза спас его отец, которому помогал преданный слуга-негр. Втроем они напали на мятежников и победили их главаря генерала Мартинеса в сражении на мечах. Мартинеса расстреляли, а Ледбитеры получили награду от благодарного правительства. Вернувшись в Англию, Чарльз учился в Оксфорде (в другом варианте – в Кембридже) и однажды встретился с волками-оборотнями на Оркнейских островах. В 1866 г. его семья обнищала в результате банкротства банка "Оверенд Гарни", и Чарльз был вынужден оставить университет. Через некоторое время он принял сан священника и стал викарием в Гемпшире.

Действительности соответствует только последний факт этого красочного повествования, хотя детали его в различных версиях неоднократно фигурировали в официальных изданиях Теософского Общества. На самом деле жизнь Ледбитера была куда менее экзотической. Чарльз родился в 1854 г. в Стокпорте, в семье железнодорожного служащего. Затем семья переехала в Лондон, где отец Чарльза умер в 1862 г. Юного Ледбитера растила мать, и жили они в весьма стесненных условиях. Сменив несколько черных работ, он наконец добился рукоположения и в 1878 г. стал викарием в Брэмшотте благодаря приходскому священнику, который был дядей его жены.

Последователи Ледбитера по-разному объясняют расхождения между вымышленной и действительной историей его жизни. Некоторые ссылаются на оккультное вмешательство; другие предполагают одновременное существование двух Чарльзов Ледбитеров, жизни которых неким причудливым борхесианским образом сплелись между собой. Но правда значительно проще. Подобно тому как Блаватская рассказывала диковинные сказки, а Безант сменяла одну за другой экзотические роли, так и Ледбитер попытался перекроить свою жизнь на более привлекательный лад. Даже его противники (а их было немало) признавали за ним необычайный дар рассказчика. Ледбитер умел заворожить детей историями о привидениях и приключениях, и этот талант сказочника оказал влияние на всю его жизнь.

Он любил общаться с детьми, посвящая им много времени. В Брэмшотте Ледбитеру удалось сочетать все свои увлечения: ритуализм, спиритизм, тягу к элитарности и к молодому поколению. Он вступил в Братство Благословенного Причастия – тайное общество, верившее в реальное присутствие Христа при причастии [12] и запрещенное англиканской церковью. Он вел занятия в воскресной школе, читал много оккультной литературы и долго жил под впечатлением от "Оккультной доктрины" Синнетта. Помимо всего он особо заинтересовался двумя братьями, проявлявшими необычайные психические способности.

Все эти увлечения Ледбитера превратились в настоящую страсть после смерти его матери в 1882 г. А на следующий год Синнетт пригласил его стать членом Теософского Общества. Как и многие другие теософы, Ледбитер стремился войти в личный контакт с Учителями. Сначала он попробовал посещать сеансы знаменитого медиума Эглинтона, чей духовный проводник Эрнест согласился принимать сообщения для него. Ледбитер оставил письмо, вложенное в несколько конвертов, и через несколько дней ему вернули эти конверты с нетронутой печатью. Письма внутри не было; оказалась лишь записка, говорившая, что Учитель Кут Хуми получил послание и в должное время ответит на него.

Разочаровавшись в посредничестве медиума, Ледбитер набрался храбрости и обратился непосредственно к Блаватской. ЕПБ быстро устроила ему послание от Учителей, ободрив молодого викария. Учителя сообщили ему, что он принят в ученики и, в качестве особой милости, избавлен от обычных семи лет послушания. Вместо этого он должен выдержать испытание подмастерья сопроводить Блаватскую в Адьяр. Ледбитер направился было в Лондон, где должен был совершить богослужение, но ЕПБ передала ему еще одно письмо от Кут Хуми, предписывавшее немедленно отплывать в Индию. Ледбитер оставил место викария, уладил свои дела и сел на пароход до Каира, где встретился с Блаватской, чтобы доставить ее в Адьяр.

Это испытание оказалось сложнее, чем он предполагал. Правда, Кут Хуми милостиво передал еще одно сообщение, велев ЕПБ: "Скажите Ледбитеру, что я доволен его рвением и преданностью" [13]; а Учитель Двадж Кхул даже материализовался перед ним, когда Ледбитер сортировал бумаги в каюте ЕПБ на пароходе; однако Блаватская оказалась суровой надсмотрщицей. Она обращалась с Ледбитером почти как с рабом и поручала ему трудные задания. К примеру, она заставила его пройтись по палубе на глазах у всех пассажиров с ночным горшком в руках.

Позднее Ледбитер описал жизнь в Адьяре как идиллическую картину. Однако письма его говорят совсем о другом [14]. Он чувствовал себя одиноким и жалким, другие обитатели теософской штаб-квартиры игнорировали его или обходились с ним покровительственно. Не спасали положения даже несколько европейцев, оставшихся в Адьяре после скандала с Куломбами. Когда в 1886 г. Ледбитера послали на Цейлон, он наверняка вздохнул с облегчением. Он прожил на Цейлоне три года в крайней нищете, издавая еженедельную антихристианскую газету "Буддист", посвященную честолюбивым планам Олькотта сделать Цейлон царством теософии.

Там же, на Цейлоне, Ледбитер познакомился с красивым мальчиком по имени Курупумулладж Джинараджадаса. Он так увлекся этим подростком, что даже попытался похитить его у бдительных родителей, вплавь добравшись с ним до лодки, ожидавшей их в гавани Коломбо. В последнюю минуту родители мальчика настигли их и принялись угрожать Ледбитеру револьвером и судебным преследованием; однако услышав заверения Ледбитера в том, что он заботится лишь о благе мальчика и намеревается отвезти его в Англию и дать ему достойное образование, родители смягчились и отпустили обоих [15].

Вернувшись в Англию в 1889 г., Ледбитер стал наставником сына Синнетта и Джорджа Арундейла – племянника Франчески Арундейл, когда-то принимавшей ЕПБ в своем доме. Он учил этих двух мальчиков и Курупумулладжа, пока не разразился скандал. Что его вызвало – осталось неясным. Одни говорили, что Синнетту просто стал не по карману наставник для сына, но другие обвиняли Ледбитера в аморальности. Впрочем, как бы то ни было Ледбитер и его цейлонский ученик остались ни с чем и снова оказались в крайней бедности. Вдобавок от него отвернулась ЕПБ. Слишком развившиеся психические силы Ледбитера становились угрозой для ее собственного авторитета. С присущими ей грубоватым чувством юмора и склонностью к розыгрышам, она прислала ему экземпляр "Голоса безмолвия", подписанный: "У.Ч.Ледбитеру"(1).

---------------------------------------
(1) "W.C. Leadbeater"...

https://cont.ws/@inactive/811550

П. Вашингтон - Бабуин мадам Блаватской 7. МАЛЬЧИКИ И БОГИ

Теософия – духовная наука в двух смыслах этого слова. Она представляет собой корпус религиозных знаний (или догм), полученных оккультными методами, и учит духовным техникам, нацеленным на достижение просветления (в них входят изучение эзотерической мудрости, молитвы и медитация). Ледбитер развивал оба эти аспекта; однако, поощряя членов Общества практиковать преданность и послушание, развитие психических способностей он оставлял в основном для себя. Подобно Блаватской, он понимал, насколько важен контроль над контактами с Учителями.

В основе его учения лежала идея "пути", следуя по которым человек может развиваться духовно [1]. Эта идея всегда играла важную роль в теософии, даже во времена Блаватской. Но если ЕПБ была склонна подчеркивать, как трудно простому смертному следовать "пути", то Ледбитер искусно вывернул эту формулу наизнанку, заявив, что ни один тесно связанный с ним человек не может быть простым смертным и что, следовательно, все его окружение фактически следует "пути". Таким образом среди теософов появилась своего рода система духовных достоинств, к которым должны были постоянно стремиться друзья и ученики Ледбитера. К огорчению противников Ледбитера внутри Общества (а таковых было немало), Анни Безант не только мирилась с этим, но и всячески поощряла Ледбитера.

Сама же она предалась собственной страсти создавать внутри Общества новые организации. За период от выбора ее на пост президента в 1907 г. до начала Первой мировой войны в 1914 г. Анни Безант сформировала или активно поддержала следующие общества: "Теософский Орден Служения", "Сыны Индии", "Дочери Индии", "Комитет Теософской Деятельности", "Орден Восходящего Солнца", "Орден Звезды Востока", "Комитет помощи нуждающимся индийским студентам", "Храм Розы и Креста", "Теософский Орден Санньясис", "Подготовительная Лига Целителей", "Лига св. Христофора", "Слуги Слепых", "Лига Современной Мысли", "Орден мира во всем мире", "Братство Искусств", "Молитвенная Лига", "Искупительная Лига", "Лига Исследований Человека", а также не меньше дюжины буддийских школ и Теософский Банк в Финляндии.

Результатом энтузиазма миссис Безант в отношении нарождающихся организаций и интереса Ледбитера к посвящениям, орденам и ритуалам стало гигантское разрастание теософской символики. Хотя в своих ранних книгах Анни Безант (подобно Анне Кингсфорд) ставила акцент на внутреннем развитии человека и рекомендовала не принимать внешнее за реальность, к своей внешности она относилась весьма внимательно и обожала украшать себя регалиями различных теософских орденов, основанных ею совместно с Ледбитером. Чем дальше, тем больше они увлекались церемониями и ритуальными одеяниями, обрядами и значками.

Не менее свободно Ледбитер обращался с чудесами и предсказаниями. ЕПБ, не устававшая производить оккультные феномены, становилась осторожнее, когда речь заходила о пророчествах, касавшихся крупных духовных событий. Она утверждала: "Ни один Учитель Мудрости с Востока не появится в Европе или в Америке и никого не пошлет туда... до 1975 года" [2]. К этому времени, разумеется, уже никто не смог бы призвать ЕПБ к ответу за несбывшееся предсказание. Но ее самозванный ученик не внял ее запретам и без всякого смущения оспорил авторитет Основательницы. Он заявил, что Господь Майтрейя (отождествлявшийся им с Иисусом) вот-вот объявится среди людей, чтобы возвестить начало новой эры, и что он, Ледбитер, ищет орудие для предстоящей манифестация нового Мессии – Учителя Мира [3]. Это дало ему возможность испытать множество привлекательных мальчиков, подходивших на такую роль. Одному из них – Хьюберту ван Хуку – стали поклоняться как будущему Спасителю.

Отец Хьюберта, доктор ван Хук, живший в Чикаго, был самым преданным защитником Ледбитера в Америке во время суда над ним в 1906 г. А в ноябре 1909 г. миссис ван Хук привезла юного Хьюберта в Адьяр, чтобы тот приступил к исполнению своей миссии. Это требовало постоянного общения с Ледбитером, который должен был руководить каждым шагом мальчика. Но к тому времени, когда ван Хуки вместе с миссис Руссак добрались до Мадраса, события уже успели опередить их, и Хьюберту пришлось обучаться вместе с другим мальчиком, появившимся раньше его. Ледбитер обнаружил другой, более многообещающий, "сосуд", чтобы вместить Мессию.

История появления на сцене Кришнамурти – один из центральных эпизодов теософской мифологии. Он излагается следующим образом. Вскоре после возвращения Ледбитера в Адьяр из Европы в феврале 1909 г. Анни надолго уехала в Лондон, поручив ему заботиться о штаб-квартире. Два его помощника – Эрнест Вуд и Иоганн ван Манен – обычно купались по вечерам в море, и Ледбитер иногда ходил на море вместе с ними, оставаясь на берегу, пока они плавали. В число его оккультных способностей входило умение воспринимать ауру – окрашенное в различные цвета силовое поле, которое, согласно Месмеру, окружает все предметы, оставаясь невидимым для обычного человеческого зрения. Одним весенним вечером 1909 г. Ледбитер увидел, что одного индийского мальчика, плескавшегося на мелководье, окружает совершенно необычная аура. Мальчик был грязный и неухоженный. Кроме того, он, словно сумасшедший, пытался без причины ударить нескольких человек, включая Вуда, прежде помогавшего ему делать уроки. Поэтому не исключено, что в тот момент гомосексуальные предпочтения Ледбитера уступили место подлинному прозрению. Так или иначе, мальчик привлек его внимание, и через несколько дней Ледбитер сообщил своим последователям, что именно этому ребенку предстоит стать великим Учителем – даже более великим, чем сама миссис Безант.

Джидду Кришнамурти был сыном отставного государственного служащего Джидду Нарьяньяха – увлеченного теософа, который жил в крайней бедности на окраине Адьяра. Ледбитер попросил Нарьяньяху как-нибудь в субботу привести к нему в гости юного Кришну (как все называли этого мальчика). Мальчик и его новоявленный покровитель уселись рядом на диване, и Ледбитер положил Кришне ладонь на голову, чтобы изучить его прошлые воплощения. Эти исследования продолжались несколько суббот, и в конце концов Ледбитер сообщил Анни Безант, а затем и в Европу, что у Кришны "лучший набор воплощений, чем даже у Хьюберта, хотя, по-моему, не столь сенсационный" [4]. Решив, что мальчик действительно является аватарой Господа Майтрейи, Ледбитер немедленно взял его под свою опеку. Кришну вымыли, одели подобающим образом и принудили к строгому режиму обучения и гигиены. Кроме того, мальчик стал проходить оккультное послушничество у Учителя Кут Хуми, которого он посещал каждую ночь в астральном теле для пятнадцатиминутных наставлений.

Тем временем Ледбитер диктовал результаты своих субботних исследований Буду и ван Манену. Так появилась серия статей под названием "Прорези в покрывале времени", публиковавшиеся в журнале "Теософ". Позднее эти статьи были изданы в виде книги "Жизнь Алсиона". Эти "прорези" далеко превосходили по своей важности все, с чем когда-либо прежде сталкивался Ледбитер, и вскоре все Теософское Общество с увлечением принялось обсуждать его открытие. В общей сложности воплощений Кришнамурти насчитывалось тридцать; они охватывали период от 22662 г. до н.э. до 624 г. н.э. Каждое было представлено в форме биографии Алсиона (имя, которое Ледбитер дал сущности, ныне занимавшей, по его мнению, тело Кришнамурти) и снабжено рассказом о его знакомых и друзьях. Оказалось, что в каждой из этих предыдущих жизней фигурировали все нынешние соратники Ледбитера в различных воплощениях. Некоторые были выдающимися историческими личностями, а кое-кто даже жил на Луне или на Венере.

Так, в 40000 г. до н.э. Ледбитер был женой Анни Безант, а Кришнамурти – их ребенком; а в 12000 г. до н.э. Ледбитер сочетался браком с Франческой Арундейл в Перу и детьми их были Бертран Кейтли и А.П. Синнетт. В другие эпохи миссис Безант имела двенадцать мужей, которым готовила на обед жареных крыс; а Юлий Цезарь состоял в браке с Иисусом Христом. Короче говоря, Ледбитер породил грандиозную мыльную оперу космических масштабов, в которой действовало более двух сотен персонажей. Неудивительно, что в такой сложной системе время от времени попадались противоречия и несоответствия. Как только ассистенты Ледбитера находили нечто подобное, они сообщали ему об этом. Тогда Ледбитер немедленно впадал в легкий транс и исправлял ошибку.

Результаты его исследований стали так популярны, что члены Теософского общества даже обеспокоенно спрашивали друг друга: "А есть ли вы в "Жизнях"?" – а порой соперничали между собой за место в свите бессмертных духов, из века в век сопровождавшей Господа Майтрейю, время от времени принимая материальную форму. В связи с системой Ледбитера возник ряд проблем.

Никто не хотел выступать в качестве отрицательных персонажей – и обычно в них угадывались те, кто выступал против Ледбитера во время скандала 1907 г. Некоторые недоброжелатели заметили поразительные несовпадения [5]. Стоило Ледбитеру заинтересоваться новым мальчиком, как он сразу появлялся в "Жизнях"; со временем роль Кришнамурти возрастала – в соответствии с тем, как рос к нему интерес Ледбитера – и число его инкарнаций все увеличивалось. Однажды Вуд и Маннен обнаружили в комнате своего начальника доказательства подлога – листы бумаги с заранее сочиненными текстами "акашических откровений". Они были так взволнованы этой находкой, что убедили издательство Теософского Общества приостановить публикацию книги на неопределенный срок. (Преданный Джинараджадаса полностью опубликовал "Жизни" в 1923 г., но к тому времени интерес к ним был уже утерян.) Энтузиазм Ледбитера по отношению к Кришнамурти не нашел отклика у остальных. Он был нетерпеливым и властным учителем, для которого Кришнамурти являлся лишь предметом фантазий, если так можно выразиться. Другие учителя часто жестоко наказывали мальчика за его глупость и невнимательность. Однажды сам Ледбитер ударил ею, и Кришнамурти запомнил этот эпизод на всю жизнь. Он явно не отличался особенными способностями к обучению. Через двадцать лет он признался, что никогда не мог прочитать ни одну теософскую книгу от начала до конца, не говоря уже о том, чтобы понять содержание. Хотя для тех, кто сам пробовал продираться через премудрости "Тайной доктрины" или "Астрального света", это вряд ли покажется удивительным.

Однако у Кришнамурти оказался талант к общению с Учителями, которых он видел постоянно, начиная с первого сеанса с Ледбитером до того дня, когда он намеренно прошел через одного из них и те решили больше не появляться. Из-за этой способности Ледбитер был готов простить ему многое. В декабре 1910 г. появилась книжечка "У ног Учителя", в которой повествуется о встречах Кришны с Кут Хуми и о тех наставлениях, которые тот ему преподал, – поразительный подвиг для отсталого шестнадцатилетнего паренька, с трудом говорившего по-английски. Объяснить этот факт можно только участием сверхъестественных сил (если, конечно, не знать, что большую часть книги написал за него Ледбитер). Как заметил позже Вуд, книга "напоминала написанное мистером Ледбитером по своему стилю" [6], хотя его бывший начальник говорил о том, что это довольно естественно ведь мальчик находился под его руководством – и что это вовсе не умаляет собственных заслуг автора. Читатели с ним согласились. За очень короткий промежуток времени книжечка "У ног Учителя" пять раз была переиздана по-английски и двадцать два раза на других языках; имя Кришнамурти стало известно широкой аудитории. Она издается и сейчас, через восемьдесят лет после ее написания.

Оккультные способности Кришнамурти развивались с поразительной быстротой. Менее чем через пять месяцев испытания он стал полноправным учеником – "самый быстрый период испытания, о котором я когда-либо слыхал", заявлял Ледбитер [7]. Под бдительным руководством своего наставника, Кришна "вспомнил" и описал некоторые из визитов Учителя специально для миссис Безант, которая предусмотрительно вернулась из Англии в Адьяр для того, чтобы увидеть новую знаменитость. Казалось, оккультные предчувствия вновь не обманули дорогого брата Ледбитера: перед ними в действительности был Мессия, Учитель Мира.

По возвращении в 1909 г. Анни сразу же привязалась как к Кришне, так и к его брату Нитье, который жил вместе с ним в Адьяре. Кришна сполна платил ей признательностью. Она так давно не видела своих детей, а он потерял свою мать в возрасте десяти лет. Несмотря на дальнейшие политические и идеологические разногласия, оба брата всегда любили Анни Безант, вплоть до самой ее смерти двадцать пять лет спустя.

Но если Кришнамурти и Нитья смогли найти в Анни вторую мать, то вряд ли это можно сказать про Ледбитера – на роль отца он совсем не годился, тем более что у них был настоящий отец. Новый образ жизни отдалил их от Нарьяньяха. Этот человек, будучи членом Теософского Общества, оставался также и набожным индуистом, и его немало волновали нарушения священных норм и ритуалов, которые неминуемо влекло за собой подобное образование. Европейские представления об умывании, например, противоречили как индуистской традиции, так и естественному чувству стыда. Нарьяньях знал о скандальной репутации Ледбитера и потому вдвойне беспокоился от того, что тот руководил жизнью его детей. В довершение всего, чрезмерное почтение, оказываемое Кришнамурти теософами по вине Ледбитера, могло выставить на посмешище всю его семью в глазах индусов, которые лучше всяких европейцев были знакомы со своими богами.

Серьезные затруднения начались в марте 1910 г., когда Анни убедила Нарьяньяха отказаться от опеки над Кришной и его братом. Нарьяньяха почти сразу же пожалел о содеянном и принялся жаловаться на чрезмерную зависимость своих детей от Ледбитера.. Анни не обратила внимания на его жалобы и увезла детей в Шанти Кунья, в свой дом возле Бенареса, где их окружили заботой ее избранные компаньоны. Их обучали такие учителя, как Ледбитер, Джордж Арундейл, ставший ректором Центрального индуистского колледжа, и А. Е. Вудхауз, брат П. Дж. Вудхауза, преподаватель английского языка в колледже. В свободное от занятий время мальчики играли в теннис и крикет, ездили на велосипедах и читали Киплинга, Шекспира и баронессу Орси. За исключением оккультных дисциплин их образование строилось по образцу английских школ: много развивающих игр, немного классики и легкого развлекательного чтения.

Верная своей склонности к основанию новых организаций, Анни основала в Бенаресе "Группу Желтой Шали", а в ее составе – "Пурпурный Орден". Роль руководителя обеих организаций исполнял Кришна. Каждый член носил знаки отличия – желтую шаль и пурпурную ленту, что давало немало поводов для насмешек со стороны. Предполагалось, что в них входят те немногие посвященные, которые должны способствовать Кришнамурти в выполнении его миссии на Земле в качестве Учителя Мира. В 1911 г. был основан еще более претенциозный "Орден Восходящего Солнца", который позже переименовали в "Орден Звезды Востока" (ОЗВ). В него посвящались те, кто верил в особое предназначение Кришнамурти – необязательно члены Теософского Общества, хотя, как правило, они входили в ряды обеих организаций.

Для более успешного выполнения миссии Анни решила отвезти мальчиков в Лондон. Для этого требовалось разрешение их отца. Легко себе представить чувства Нарьяньяха, когда Анни обратилась к нему с подобной просьбой. Мало того что у него отобрали сыновей и воспитывали в традициях чужой культуры – теперь их собирались увезти на другой конец света, то есть навсегда отдалить от него. Однако им предоставлялся шанс преуспеть в жизни, и потому Нарьяньях хоть и неохотно, но дал согласие на две поездки в 1911 и 1912 гг., поставив условие, что их будут держать как можно дальше от сомнительного влияния Ледбитера. Анни Безант согласилась на его условия, чтобы почти сразу нарушить их.

Ледбитер взял Кришнамурти и его брата под свою опеку, стараясь осуществлять свое руководство практически в любой стороне их жизни. Он предписывал им диету, распределял дневные обязанности, учил плаванию. Когда-то было обнаружено, что они страдают от недоедания; тогда диета и определенный образ жизни помогли им. Но теперь, когда их здоровье и внешний вид, в общем, улучшились, не все перемены оказались благотворными. Безант и Ледбитер старались давать им "укрепляющую" пищу (по английским меркам) – овсяную кашу, яйца и много молока. В результате у мальчиков появились симптомы несварения желудка, поскольку они не привыкли к такой плотной пище. Вездесущий Ледбитер также наблюдал и за их гигиеной. Принимая во внимание, что инициируемые должны быть абсолютно чисты, Ледбитер следил за их физической и духовной чистотой. Он требовал, чтобы они как можно меньше общались с лицами женского пола, и даже сам следил за их умыванием. Неудивительно, что Нарьяньях жаловался.

Все эти события достигли критической точки, когда мальчики вернулись из первой поездки в Англию. На собрании "Ордена Звезды Востока" в декабре 1911 г. было объявлено, что Кришнамурти как первый председатель Общества должен вручать присутствовавшим свидетельства о членстве в Обществе. Согласно Ледбитеру, собравшиеся были свидетелями чудесной трансформации, подобной сошествию Святого Духа на апостолов в день Пятидесятницы; и обычное земное собрание стало причастным к Божественным таинствам. Многие члены, в том числе и Нитья, пали ниц перед стопами Кришнамурти, осознав случившееся, хотя нашлись и такие, которые просто смотрели на "смущенного индийского юношу, протягивающего бумажки странно ведущим себя людям" [8], а некоторые даже заметили, как миссис Безант жестами призывала других пасть ниц, тогда как сами они с Ледбитером продолжали сидеть на своих местах.

В феврале 1912 г. Анни Безант и мальчики отправились во вторую поездку по Англии – с еще более неохотного согласия Нарьяньяха; к фарсу, разыгравшемуся на собрании нового Общества – а Нарьяньях был свидетелем добавились укрепившиеся подозрения в том, что Ледбитер по-прежнему контролирует жизнь его сыновей. Отец решил действовать. К этому его подстрекали экстремистски настроенные индийские националисты, которые теперь выступали против Теософии, воспринимая ее как очередное средство культурного угнетения. Некоторые из них рассматривали политическую кампанию Анни Безант как компромиссную и чересчур покровительственную. Со своей точки зрения они были правы. Пылкие мечты об автономии Индии умерялись в ней британским патриотизмом и упорным стремлением поступать по-своему. Поддерживаемый националистической газетой "Пионер", Нарьяньях решил снова добиться опеки над сыновьями. Последовало странное и безуспешное судебное разбирательство, в котором фигурировали такие обвинения, как "обожествление" и содомский грех.

Анни Безант, всегда питавшая уважение к законным формам выяснения отношений, с удовольствием взялась за дело. Она знала законы, обладала опытом, да и к тому же немалые средства Общества были на ее стороне. Она ни на мгновение не задумалась о том, можно ли отбирать детей у отца; она верила в свою правоту и потому не задумывалась о нормах морали. Несмотря на действительно прочувствованные заявления о приверженности идее всемирного братства и искренние признания в любви к индийскому населению, она оставалась в душе верной патриоткой, полагавшей, что центром мира является Лондон, что бы там ни говорило Гималайское Братство Учителей. Хотя она и обладала нестандартными взглядами и познаниями, при всем при том она мыслила довольно обыденно – ей хотелось, чтобы Кришнамурти закончил Оксфорд и мог считать себя образованным европейцем – несколько странные требования для будущего мессии. Готовя его к выполнению своей роли, она отрывала его от родных корней.

Но отрыв не был полным – да и не мог бы быть таковым. Кришнамурти суждено было стать одним из миллионов, лишенных своего привычного образа жизни, но не привязавшегося ни к какому другому. В детстве он потерял мать; теперь ему предстояло потерять отца, семью и родину. Впоследствии он станет свободным человеком, не испытывающим никаких особых привязанностей или чувства ответственности перед другими. Такие условия якобы должны были стать источником его огромного морального и духовного авторитета. Они же стали и источником его ошибок и безмерных душевных переживаний.

Приемным матерям суждено было играть особую роль в жизни Кришнамурти. Когда Анни со своими подопечными в мае 1911 г. прибыла на вокзал Чаринг-Кросс, среди встречающих стояла и леди Эмили, жена известного архитектора Эдвина Летьенса. Леди Эмили родилась в 1874 г., она была дочерью первого графа Литтона, вице-короля Индии, и правнучкой Бульвер-Литтона, романы которого вдохновляли в свое время саму мадам Блаватскую. Таким образом, она заранее была готова стать последовательницей оккультизма с индийским оттенком.

Застенчивая, некрасивая и неловкая женщина, презиравшая свое окружение, она была также по-своему – по-аристократичному – некоторым подобием Анни Безант. В детстве она отличалась набожностью и верила, что Второе Пришествие произойдет при ее жизни; она даже переписывалась с неким церковным деятелем по этому поводу и эти письма были позднее опубликованы. Став взрослой, она находила семейные обязанности, уход за детьми и работу мужа довольно скучными и потому увлеклась социальными проблемами сексуальным просвещением, законом о проституции, посещениями венерологических больниц. Она была членом Фабианского Общества и рьяной суфражисткой, как и ее сестра, леди Констанция Литтон, которую даже задержали и судили за то, что она швырялась камнями в окна во время демонстрации протеста против ущемления прав женщин.

Именно в Фабианском Обществе в 1910 г. леди Эмили впервые услышала выступление Анни Безант. В том же году она вступила в Теософское Общество, но ее разочаровала прозаическая атмосфера собраний, на которых обсуждались текущие вопросы, тогда как ее душа жаждала откровения. Миссис Безант, облаченная в белоснежные одеяния, так удивительно гармонировавшие с ее светлыми волосами, а также ее пламенная речь возродили утраченный было леди Эмили энтузиазм. С этого момента в течение почти двадцати лет она была предана теософии душой и телом.

Ее внимание привлек также и Кришнамурти. Встречу тридцатишестилетней женщины и шестнадцатилетнего подростка, происшедшую на вокзале Чаринг-Кросс, можно смело назвать случаем любви "с первого взгляда". В ней пробудились материнские чувства при виде хрупкой, экзотической фигуры, несущей на своих плечах духовное бремя всего мира – в том числе и ее. Несмотря на то, что любовь эта по большей части была материнской и романтической, в ней присутствовали и эротические элементы, хотя прошло несколько лет, прежде чем Эмили призналась себе в этом. Она не была счастлива со своим мужем – очаровательным, остроумным, светским и таким обычным человеком, рядом с которым ей предстояло играть роль всего лишь преданной жены. Кришнамурти же был темнокожим, экзотическим, ранимым, красивым, властным, требующим почитания и одновременно благословляющим.

В такой любви женщины могли чувствовать себя в безопасности. Кришнамурти, как потенциальный Учитель поклялся воздерживаться от чувственных страстей, ведь нельзя представить себе, что Учитель Мира любит кого-то или собирается жениться. Поэтому женщины безо всякого риска могли показывать ему свою преданность – или, по крайней мере, так казалось. Ему предстояло возбуждать различные чувства – смесь поклонения, зависимости и покровительства – в разных женщинах на протяжении шестидесяти лет. Первой их испытала Анни Безант, второй – Эмили Летьенс...

https://cont.ws/@inactive/811553

П. Вашингтон - Бабуин мадам Блаватской 8. АРИМАН И ЛЮЦИФЕР

Теософский миф повествует о существах, называемых Повелителями Темного Лика, злых ангелах, роль которых заключается в том, чтобы сбивать людей с пути истинного. У ранних теософов они были неопределенными "темными силами", которые безуспешно сражаются с Великим Белым Братством Учителей. В работах теософа второго поколения, австрийского философа Рудольфа Штейнера (1861-1925) они получили более конкретное оформление. Согласно Штейнеру, главные враги человечества – Люцифер и Ариман, воплощения духа гордыни и духа материализма [1]. Ариман искушает людей тем, что заставляет отрицать духовное и предлагает доверять лишь разуму и чувствам, являясь, таким образом, своеобразным духом, отрицающим дух. Он покровительствует современным науке и технике, в частности, тем, кто заявляет, будто бы человек ничем не отличается от животных. Люцифер, "несущий свет", еще более тонко уводит людей с истинного пути, соблазняя их верой в свои исключительные духовные силы и побуждая их приниматься за такие дела, какие им не по плечу. Он покровительствует современным литературе, философии и искусству.

Для теософов не представляло труда обвинить своих противников в том, что те, какими бы благими намерениями они ни руководствовались, тем не менее способствуют Темным Силам. Со временем в этом обвинили и самого Штейнера, когда он отошел от теософии и основал свое общество. Он вовсе не походил на бунтовщика: невысокий, тихий, серьезный и аскетичный философ, трудолюбивый ученый, увлеченный немецким идеализмом. Несмотря на то что он некоторое время возглавлял Германский филиал Всемирного Теософского Общества и, несомненно, стал бы одним из ведущих теософов, Штейнер оставил Общество сразу, как только осознал, что оно мешает его собственным идеям. Он был не только духовным лидером, но также и художником, архитектором, политическим теоретиком и интеллектуалом, мечтавшим о построении нового мирового порядка, основанного на идеях, почерпнутых им из мира духовного.

Но на основании этой характеристики не следует думать, что он был полностью оторван от реальности. Штейнер был не только романтиком, украшавшим свой непритязательный костюм пышным артистическим галстуком, но и реалистом, создавшим своего рода империю, превзошедшую теософию по популярности и могуществу. Его высказывания заострили внимание на проблемах, существовавших внутри Общества. И хотя он написал множество работ, способных соперничать по своей фантастичности с тем, что писал Ледбитер, нельзя представить себе более резкого контраста между декадентской фривольностью круга Ледбитера– Уэджвуда и возвышенной философией Штейнера и его стремлением к серьезной работе.

Возможно, единственной чертой, связывающей Ледбитера со Штейнером (за исключением членства в Обществе, разумеется), было то, что их отцы работали на железной дороге [2]. Штейнер родился в семье станционного смотрителя в далеких от цивилизации горах Штирии и был воспитан на Австро-Венгерской границе, в деревне, где не очень приветливо относились к чужакам. Его родители – крестьяне из поместья Хорн к северу от Вены бежали от своего господина, графа фон Хойос Шпринценбурга, запретившего им жениться. Жили они бедно, и юному Рудольфу приходилось ходить в школу за несколько миль пешком, часто по глубокому снегу.

Одинокий, серьезный и задумчивый ребенок, Штейнер с ранних лет стал "провидцем" – общался с духами, обитавшими на близлежащих холмах. Позже он стал таким взрослым, о котором мечтал Вордсворт: никогда не теряющим ощущения присутствия другого мира, скрытого за повседневной реальностью и видимого духовным взором. Внутреннее око у многих закрывается во взрослом возрасте, но у некоторых остается на всю жизнь. Когда Штейнер понял, что принадлежит к этому меньшинству, он решил посвятить себя обучению других этой способности духовного ясновидения – хотя странно, что он стал не поэтом, подобно Вордсворду, а философом в духе Канта, проповедовавшего рационализм и отстраненный взгляд на объективную реальность.

Как мыслитель, Штейнер отличался медлительностью, тщательностью и педантичностью, и эти свойства только усилились от знакомства с немецкой академической традицией. Он обожал своего отца, который мечтал об успехе сына: желая сделать из него образованного техника, он настоял на том, чтобы Рудольф поступил в университет. Но через несколько лет карьера технического специалиста закончилась, не успев начаться, – юноша познакомился с классической немецкой литературой и философией. Книги он брал в библиотеке местного доктора – довольно эксцентричного человека, принимавшего проезжих пациентов на железнодорожной платформе.

Гете, Шиллер и Лессинг – столпы немецкой литературной традиции оказали на него влияние тем, что научили задумываться о высоких моральных идеалах и ценить внутренний духовный мир. Первый серьезный урок он получил приблизительно в возрасте пятнадцати лет, когда понял, что для большинства людей "духовный мир" является понятием отвлеченным, связанным исключительно с фантазией и воображением. Это открытие заставило его задуматься над сравнительной ценностью повседневных, доступных восприятию большинства знаний и своего собственного "провидческого" опыта, который был для него так же реален, как и обыденный мир. Неужели он все только воображал, размышлял он, или же все-таки есть что-то на самом деле? Если да, то какие выводы следует сделать из этого?

Задавая себе такие вопросы, Штейнер инстинктивно подошел к древнему философскому и религиозному противопоставлению видимости и сущности и нашел подобные вопросы в работах Канта. Пытаясь опровергнуть Хьюма, заявлявшего о неспособности человеческого ума обладать определенным знанием мира, Кант говорил, что это в принципе возможно; но при этом ему пришлось создать теорию двух миров: феноменального и ноуменального. Феноменальный мир – это мир кажущегося, который воздействует на наши органы чувств, заставляющие мозг сделать предположение о том, что это и есть настоящая реальность. Но за этим миром скрывается царство истинной реальности, или ноуменов, – того, что называется "вещью-в– себе" и никогда не может быть понято нашим разумом.

Эта формула предлагала Штейнеру решение его проблемы. Кант был прав, постулируя существование ноуменов, но неверно определял их как принципиально непознаваемые. Ибо Штейнер чувствовал, что его духовные видения на самом деле были отражением высшей реальности, и он отвергал мнение Канта о том, что нельзя познать "вещь-в-себе". Другие бы остановились на этом, но Штейнер, заразившись страстью Канта к доскональному исследованию природы познания, хотел получить объяснение, каким же образом можно воспринять эти видения, если обычные органы чувств тут не годятся. Ему нужна была философская теория, которая бы связала феноменальное и ноуменальное.

Ко времени поступления в университет он открыл некоторые предварительные, на его взгляд очень важные, ответы на эти вопросы. Во-первых, он пришел к заключению, что духовный мир реален, а не иллюзорен; во-вторых, что единственный способ узнать о нем и изучить его это наблюдать за ним, подобно тому как ученый наблюдает за материальным миром; в-третьих, что единственные пределы его восприятия заключены в способностях наших органов чувств; и в-четвертых, что должны существовать особые органы чувств, которые просто-напросто атрофированы у большинства людей. Согласно его представлениям, эти органы – нечто вроде духовного аппендикса. Отсюда логически следовало отрицание превосходства материализма, объясняющего любое знание как результат работы органов чувств.

Такие взгляды серьезно противоречили духу прагматического материализма, царившего в Техническом Университете Вены, где самым влиятельным идеологом считался австрийский дарвинист Эрнст Геккель [3].

Штейнер не мог принять материалистическую теорию эволюции, и это вполне объяснимо. Более необычно то, что он отрицал механические теории тепла и света в физике, поскольку ни одна из этих теорий не принимала во внимание духовные факторы. Позиция довольно экстремистская, поскольку большинство христиан вполне согласны с существованием подобных теорий, полагая что Бог мог создать, какие Ему угодно законы физики. Но противопоставление духа и материи порождало такие проблемы, которые Штейнер мог разрешить, только признав главенство духа и его приоритет перед материальным миром. Точно так же он отрицал эпистемологические теории: в царстве духа знание и опыт суть одно и то же.

В своей борьбе против материализма он мог призвать на помощь Гете не как поэта и драматурга, а как ученого и философа. Его знакомство с трудами Гете разрешало проблемы, поставленные Дарвином и Геккелем [4]. Теория света Гете (антиньютонова и потому обычно отрицаемая учеными) предлагала считать свет посредникам между чувственным и сверхчувственным, а теория растительных метаморфоз предполагала, что низшие формы эволюционируют в высшие посредством духовной или сверхчувственной силы. Кроме того, Гете были свойственны дух универсализма и чувство целостности всего мироздания. Он желал найти точку опоры, которая объединила бы разделенные феноменальный и ноуменальный миры Канта и отсюда его идея духовных метамофоз – некое подобие теории эволюции Ламарка, в которой признается существование творческой силы Вселенной и говорится, что различные виды это иллюзия, воспринимаемая нами вместо беспрерывно изменяющегося потока из-за кратковременности человеческой жизни.

Для Штейнера, как и для Шоу, эволюция была скорее всего именно метаморфозами, и позже (в лекции, прочитанной им в 1905 г.) он признал, что спорит не с неодарвинизмом, но всего лишь с его материалистическими положениями. Согласно Штейнеру, Геккель и его коллеги не могли включить в свои теории такие явления, как, например, чудо Христа [5]. Некогда наделенный даром ясновидения, человеческий род с течением времени потерял эту способность, подвергнувшись "инволюции", то есть все более тесной связи с материальными телами, пока из духовного мира не явился Христос и не показал ему вновь истинный путь эволюции. Эволюция, в понимании Штейнера, должна сопровождаться ростом способности к пониманию Высшей Реальности и к прозрению. Такого явления, как чисто материальная эволюция, просто не существует: сам факт, что нечто эволюционирует, предполагает (на самом деле, даже доказывает) присутствие духа, цели и по меньшей мере зарождающегося сознания.

Штейнер знал, что Гете отрицал туманный мистицизм и субъективизм в пользу ясного размышления и объективного изучения сверхчувственных феноменов. При этом Штейнер вновь вспоминал об идее науки. Его встречи с духами, как он верил, были даны ему как знание, полученное посредством органов духовного восприятия, равнозначных с другими органами чувств Следовательно, он отрицал спиритуализм, как предвзятый и иррациональный. Медитация, предпринимаемая им в целях развития психических органов, действовала точно так же, как тренировки активизируют физические органы. Таким образом, благодаря Гете, Штейнер взглянул на науку не как на препятствие духовному развитию, но как на помощника на пути к нему.

Штейнер верил, что на Гете серьезное влияние оказали розенкрейцеры и другие эзотерические традиции, находившиеся в тени общественной жизни, начиная с эпохи Ренессанса. Эта вера убедила его в том, что правильный путь для европейцев – это не восточная ветвь теософии, но нечто называемое им "западным эзотеризмом", – подобная формулировка была и у Анны Кингсфорд. Этот эзотеризм был доминирующей философией в три эпохи: во время Пифагора и Платона, в эпоху Ренессанса и в наше время, начавшееся в конце девятнадцатого столетия. В других случаях он находился в тени. Теософия – это всего лишь знатс его возрождения.

Оставив университет в 1884 г., Штейнер стал учителем четырех сыновей Паулины и Ладисласа Шпехтов в Вене. Один из мальчиков страдал водянкой мозга и отставал в психическом развитии. Штейнер шесть лет довольно близко общался с этой семьей, и учительский опыт помог разработать ему теорию лечебного обучения, которая легла в основание его школ и духовной педагогики. Штейнер обнаружил, что концентрация ребенка и его способность к восприятию были чрезвычайно ограничены; его следовало надлежащим образом подготовить к тому, чему предстояло обучить. Эта подготовка занимала больше времени, чем сам процесс обучения. Их отношения представляли забавный контраст к обучению Ледбитером Кришнамурти, которого многие – в том числе и сам Кришнамурти считали умственно отсталым. К сожалению, Штейнер не уделял особого внимания тому, чтобы фиксировать свои методы, хотя, как кажется, они состояли в основном в расположении к себе ученика и установлении с ним близкого психологического контакта. Важным открытием для самого Штейнера явилось, во-первых, то, что учитель должен учитывать связь между телом, умом и душой; и, во-вторых, осознание неповторимости и уникальности каждого ребенка. Эти открытия, как кажется, каждый великий педагог должен делать заново, хотя они имеют исключительно важное значение в эпоху механической зубрежки, когда старая гуманистическая педагогика пришла в упадок, не оставив после себя хоть сколько-нибудь последовательной и всесторонней теории образования.

На протяжении шести лет Штейнер работал в тесном сотрудничестве с матерью детей – Паулиной, влияние которой заметно способствовало прогрессу ребенка и самого Штейнера. На протяжении жизни он не раз встречался с сильными волевыми женщинами, начиная с жены своего профессора в Вене, и, хотя он любил настаивать на абсолютном несоответствии между его собственным развитием и духовными откровениями, очевидно, что здесь можно заметить некоторую связь. Каждая стадия его карьеры знаменуется знакомством с новой женщиной.

В 1890 г. он дал согласие переехать из Вены в Веймар для работы с архивом Гете по приглашению Великого Герцога Саксонии. Саксонское правительство собиралось выпустить полное собрание сочинений Гете и предложило Штейнеру стать редактором его научных трудов. В Веймаре он не только вошел в круг людей, интересовавшихся культурой и социальными проблемами, но встретился с третьей женщиной, сыгравшей немаловажную роль в его жизни – Анной Эвникой. В 1897 г. он последовал за овдовевшей фрау Эвникой в Берлин, где, снимая квартиру в ее доме, зарабатывал на жизнь журналистикой и преподаванием.

В 1899 г. они поженились. Она была простой женщиной с материнскими инстинктами, которая заботилась о своем муже, готовила ему пироги и печенья, чтобы скрасить его аскетическую жизнь. Штейнер всегда оставался крайне сдержанным человеком, позволяя себе единственную вольность – носить своеобразные галстуки и иногда простоту манер, показывающих его простонародное происхождение [6]. Хотя впоследствии он приобрел многочисленных покровителей из аристократической среды, в гостиных он чувствовал себя неловко. Даже те, кто находил его неординарным человеком, говорили, что иногда он бывает молчалив и неразговорчив, даже после сорока лет, проведенных в "порядочном" обществе. В сущности, Штейнер был человеком из народа и черпал в нем свои незаурядные силы. Проведя молодые годы среди интеллигентов Вены, Веймара и Берлина, часто посещая салоны и кафе, он тем не менее сознательно сохранял определенную дистанцию, оставаясь самим собой и не идя ни на какие уступки. Из-за этого отчуждения он и казался либо загадочным, либо чересчур эгоистичным (в зависимости от точки зрения наблюдателя).

Вскоре после женитьбы на фрау Эвнике Штейнер начал преподавать в берлинском колледже для рабочих, основанном бывшим соратником Маркса Вильгельмом Либкнехтом, основателем Германской социал-демократической партии. Этот колледж давал рабочим возможность получить высшее образование, и Штейнер преподавал в нем философию и литературу. В этом ему помогала фрау Эвника, посещая некоторые его лекции и радушно принимая у себя дома учащихся. Но ее, как и марксистское руководство колледжа, беспокоил возрастающий интерес Штейнера к теософии.

С теософией Штейнер познакомился в 1880-х годах, прочитав сочинения Синнетта и Блаватской. Со временем большинство из теософских работ он отверг, сделав исключение для "Тайной доктрины", которую он рассматривал как наиболее примечательный из всех современных эзотерических текстов (кроме своих). Эти книги предоставили ему по крайней мере частичное объяснение психических феноменов, испытываемых им с детства. Кроме того, они укрепили его веру в возможность установления связи между наукой и религией посредством учреждения нового типа знания. В 1889 г., после психического и духовного кризиса, он начал постепенно отходить от преподавательской деятельности и уделять все больше внимания своему духовному призванию. Этот процесс достиг высшей точки в июле 1902 г., когда, посетив теософский конгресс в Лондоне и познакомившись с Анни Безант, Штейнер возглавил Теософское Общество Германии, Швейцарии и Австро-Венгерской Империи.

Переход от неопределенных социалистических симпатий к явному пристрастию к теософии объяснить нелегко. Как и Анни Безант до этого, Штейнер стал объектом критики и насмешек со стороны своих бывших коллег-социалистов. О перемене своих взглядов он объявил на лекции, обращенной к бывшим студентам, в которой он восхвалял мадам Блаватскую, всячески подчеркивая отличие ее идей от спиритуалистических и вспоминая немецкого философа И. X. Фихте, заявившего о том, что задачей немецких гуманитариев должно стать превращение философии в новую теософию (Фихте действительно использовал это понятие). Но говорить публично о происшедшей с ним перемене и не было необходимости. Студенты и так заметили, что он вернулся из Лондона, сбрив усы и приобретя шляпу-котелок. Этим он словно показывал, что отныне он интересуется не тем, что внизу, но тем, что наверху. Во время лекции его глаза были устремлены куда-то в пространство. Вскоре он перестал читать лекции рабочим.

На конгресс 1902 г. его сопровождала Мария фон Сиверс, аристократка, изучавшая драматургию, работавшая вместе с ним с 1900 г. [7] В 1903 г. он переехал из дома Анны Эвники в берлинскую штаб-квартиру Теософского Общества, где жила и фрейлейн фон Сиверс. С этих пор она стала его постоянным спутником, организуя его деловую жизнь и слушая его лекции. Поначалу эти лекции привлекли немного-численную аудиторию. Но Штейнера это не заботило – он утверждал, что лекции посещают также невидимые духовные существа и духи умерших, желающие приобщиться к оккультному знанию. (В Ином Мире, очевидно, это было им недоступно.)

Следующие шесть лет для Штейнера ознаменованы сложными взаимоотношениями с миссис Безант. Несмотря на осознаваемые обоими идейные разногласия, поначалу они оставались друзьями. Анни посетила Берлин в 1904 г., и Штейнер переводил ее работы на немецкий. Однако Штейнера привел в недоумение скандал с Ледбитером, ему не нравились ориенталистские тенденции Анни, да и она не слишком доверяла его преданности Обществу. Между ним и его немецкими коллегами также наметились трения, которые выразились в их нежелании находиться у него в подчинении. К тому же многие не интересовались эзотерической ветвью христианского мистицизма. При жизни Олькотта с его политикой взаимной терпимости все филиалы еще сохраняли перемирие, но на теософском конгрессе 1907 г., спустя три месяца после смерти полковника, когда Анни Безант выставила свою кандидатуру в качестве его преемника, стало очевидно, что раскол неизбежен.

Конгрессом в Мюнхене руководил сам Штейнер, и ему представился случай ясно высказать свое отношение к теософии. Он украсил зал печатями, упомянутыми в "Апокалипсисе", и бюстами своих героев философов-идеалистов Гегеля, Фихте и Шеллинга. Ничто не указывало на Учителей или индуистских богов, почитавшихся Безант. Напротив, центральным событием конгресса стало представление "Священной Элевсинской Драмы" Эд. Шюре [8], переведенной с французского Мари фон Сиверс и отредактированной самим Штейнером. Намерения его были очевидны: он хотел переместить фокус внимания с Востока на Запад.

Шюре предпринял попытку воскресить древнегреческие мистерии. Штейнер дополнил его текст собственным "розенкрейцеровским" символизмом, и спектакль вызвал бурные дискуссии. Штейнера обвинили в использовании Общества для пропаганды своих неохристианских идей. Сам же Штейнер был серьезно обеспокоен тем, что он рассматривал как культ личности нового президента. На публике Анни была подчеркнуто молчалива, но в частных беседах недвусмысленно высказывала свое неодобрение. Поначалу они согласились идти каждый своим путем, но в 1910 г. вступили уже в открытый конфликт.

Расколу способствовало судебное преследование Анни Безант, начатое отцом Кришнамурти. Штейнер и его друзья были согласны с Нарьяньяхом Ледбитер подверг серьезному сомнению репутацию не только его семьи, но и всего Общества. Однако для самого Штейнера наиболее серьезное оскорбление заключалось в том, что Ледбитер отождествлял Повелителя Майтрейю, предположительно воплотившегося в Кришнамурти, с Иисусом Христом. Вся космология Штейнера была основана на фигуре Христа: он рассматривал его не как особого человека (тенденция гуманистической теологии) и не как очередное воплощение мирового духа; для него Иисус Христос был уникальным субъектом всей духовной истории. Штейнер также проводил различие между человеческим телом Иисуса и духом Христа, вошедшим в это тело за три года до его смерти. Таким образом, он не мог принять идею того, что Кришнамурти является самым последним – и, следовательно, наилучшим – воплощением Христа в этом мире, или что этот дух подчиняется Повелителю Мира, обитающему в Шамбале.

Орден Звезды Востока должен был пропагандировать именно эти идеи, и критический момент настал, когда Штейнер отказался допустить функционирование этого ордена в Германии, требуя от немецких теософов выйти из его рядов. Он послал телеграмму Анни Безант в Адьяр, предлагая ей отказаться от поста президента Общества. Она ответила тем, что закрыла Германский филиал и исключила Штейнера из рядов основного Общества. Тогда он порвал все связи с теософией и в феврале 1913 г. основал Антропософское Общество. Многие немецкие теософы последовали за Штейнером, а оставшиеся перешли под опеку старого друга ЕПБ, доктора Шлейдена, мюнхенского фабриканта.

Но история с Кришнамурти была лишь внешним поводом для разрыва Штеинера с теософией; за ней крылись более глубокие причины. Штейнер давно убедился, что Общество страдает от двух важных недостатков, которые он безуспешно пытался преодолеть. Во-первых, назрела необходимость интеграции теософской доктрины с ценными элементами европейской философской традиции. Смесь восточной терминологии и персональных откровений, характерная для ранней стадии, сослужила свою службу – заставила Запад осознать брешь в своем понимании реальности, нанесенную материализмом и атеизмом, но этого еще недостаточно. По-настоящему всеохватывающая доктрина должна опираться на традиции конкретной местности. Нельзя просто так отбросить европейские формулировки духовной истины. При этом нужно отделить зерна от плевел, но для этого необходимо создать настоящую гуманитарную науку.

Вторая проблема – вопрос духовной педагогики. Как мы видели, Блаватская, а позже и Ледбитер попытались сделать нечто в этой области, но их методы были расплывчаты и основывались на личном авторитете. Не существовало четко сформулированных методов и традиций, кроме тайных инициации Ледбитера, которые были слишком церемониальны и субъективны. Честно говоря, согласно Ледбитеру, это и являлось отличительной чертой эзотерической традиции, которая по определению передает тайное знание, а не общепризнанные вещи; она поэтому и должна существовать в тайне и быть значимой только для учителя и ученика. Тем не менее Штейнер предполагал, что если теософия не желает оставаться смесью неопределенных доктрин и обещаний сомнительной чести быть удостоенным приобщения к Учителям под руководством своевольных вождей, то ей потребуется нечто большее, чем несколько одаренных педагогов. Этим "нечто", по мнению Штеинера, должен был стать педагогический метод: комплекс познавательных приемов и способов их адекватной передачи. Была необходима духовная практика, которая объединила бы различные доктрины, доступные западным ученикам, с методом изучения этих доктрин.

Предполагалось, что эту практику предоставит антропософия, что указывалось уже в самом названии, отличном от "теософии". Она оставила важный принцип теософии представление о духовной науке. Штейнер понимал слово "наука" в обоих смыслах: как комплекс знаний и как методологию. Для него это было одной из отличительных черт западной эзотерики по сравнению с восточным оккультизмом – последний старался перевести все материальное в область духовного, первая же рассматривала человеческую жизнь как часть материального развития и говорил на материальном языке. Человек – это именно то существо, в котором объединены чувственное и сверхчувственное; этим он отличается и от животных, и от ангелов. Важно не только сверхчувственное, но и чувственное – реальность составляют обе эти сферы. Антропософия изучает место человека в этой реальности. Это не мудрость богов, которая недоступна нам по определению, но менее возвышенная человеческая мудрость, или мудрость о человеке.

Если новое общество отличалось от старого своими идеями, то внешний вид поначалу оставался прежним. Большую часть "антуража" Штейнер получил от Теософского Общества: важные матроны, экзальтированные леди и юные девицы, богатые идеалисты и чудаки различных сортов. Однако сама атмосфера в Антропософском Обществе была более возвышенной, чем в теософском, и с самого начала Штейнера окружали почтение, серьезность и оптимизм. На фоне вульгарности и надменности теософии антропософия была подчеркнуто естественна и склонна к простому образу жизни. Многие теософы были вегетарианцами, реформаторами моды или защитниками животных, но только "штейнерианство" могло включить все эти идеалы как органичные. Распорядок жизни, основанный самим Штейнером, задавал тон каждому аспекту жизни Общества – от цвета аур до цвета кухонных шкафов, поскольку он сам лично заведовал всем – от духовной жизни своих последователей до их питания.

Среди альтернативных духовных учителей Рудольф Штейнер представлял особый тип: педантичный и весьма образованный западный интеллектуал. Еще одним претендентом на лидерство в построении философского базиса для теософии стал в тот период Петр Демьянович Успенский [9]. Как утверждал сам Штейнер, образование, полученное им, сделало его более восприимчивым к духу Аримана, который пытался убедить его принять позитивистскую науку. Самоучку Успенского же должен был соблазнять дух Люцифера, представляющего ему картины века будущего, когда человечество,– благодаря его усилиям, будет воспринимать богов такими, какими он видел их сам. Эти два человека были взаимодополняющими типами, отличаясь средствами достижения своих целей. Но в конечном итоге цель у них была одна опровержение теософии. Штейнер действовал изнутри, Успенский снаружи – и их пути положили начало новым эзотерическим традициям, который с тех пор стали довольно влиятельными.

Сейчас имя Успенского мало кому известно вне эзотерических кругов. Он не оставил после себя ни школ, ни учреждений, носящих его имя. Он не был аристократом, ведущим богемный образ жизни, или экзотическим медиумом, а, напротив, довольно серьезным обывателем-горожанином, не основавшим собственного общества и умершим, признав свое поражение. И все-таки его книги до сих пор издаются на одном только английском языке тысячными тиражами каждый год и пользуются хорошим спросом. Не будучи официальным членом Теософского Общества (которое было разрешено в России только в 1908 году), он тем не менее с огромным вниманием читал теософские работы и использовал многие его идеи при построении собственного странного синтеза кантианского идеализма, математики четырех измерений, суфизма и буддизма. Со временем он тоже разочаровался в Обществе по тем же причинам, что и Штейнер, находя его доктрину непоследовательной и педагогику неадекватной. Однако он предлагал решить эти проблемы совсем другими способами, нежели Штейнер.

Успенский, выходец из высшего слоя среднего класса, родился в Москве, в 1878 г. Его родители, земельный инспектор и художница, умерли, когда он был еще ребенком, и его воспитывала бабушка. Он рос ленивым, мечтательным и своевольным. Из школы он был исключен и на этом закончилось его официальное образование. После он сам занимался философией, физикой и математикой – единственными предметами, которые его интересовали. Возможно, именно недостаток общего образования побудил его впоследствии искать законы, управляющие человеческим существованием.

Художественное описание его детства можно найти в сочинении Успенского "Странная жизнь Ивана Осокина", а воспоминание о годах молодости в книге – "В поисках чудесного", герой которой раздираем противоречиями. Успенский был не только ленивым, но и беспокойным; не только скептиком, но и доверчивым; сильным духом и нуждавшимся в поддержке, волевым и подчиняющимся чужой воле, логическим мыслителем и мечтателем, общительным и одиноким, не терпящим возражений и ищущим хороших собеседников, сибаритом и аскетом. Внешне он был невысок, крепко сложен, с массивной головой, бычьей шеей, тонкими губами и пронзительным взором. Он любил кошек и вино, одевался со вкусом, днем вел образ жизни профессора, а ночью – представителя богемы. Его часто посещали ощущения "дежа вю" – "уже виденного" – и он в равной степени интересовался математикой и мистицизмом. Обе эти области, как казалось, предоставляли ключ к пониманию многих вещей: первая посредством чисел, а вторая посредством видений. И язык они использовали схожий – недоступный для большинства.

Математику четвертого измерения Успенский изучал в надежде выяснить причины чувства "уже виденного". В то время в фантастической литературе эта идея была довольно распространенной – достаточно упомянуть роман Е. А. Аббота "Флатландия" (1884) и популярные научные работы С. У. Хинтона [10]. Флатландия – эта некая страна, населенная существами, живущими в двух измерениях и каждое проявление третьего измерения воспринимающими как чудо. По аналогии, существа, живущие в трех измерениях (люди), не могут не считать чудесным любое появление существ из четвертого измерения. Успенский писал об этом в своей первой книге "Четвертое измерение", постулируя существование четвертого, пятого и, возможно, большего количества недоступных для нашего восприятия измерений...
https://cont.ws/@inactive/811554

П. Вашингтон - Бабуин мадам Блаватской 9. ВОЕННЫЕ ИГРЫ

Война 1914 года оказалась неприятной неожиданностью для теософии и доставила ей определенные затруднения. В то время как теософия официально провозглашала братство и религиозный универсализм, в Общество тем не менее прокрался шовинизм и каждая группа теософов, как все прочие люди, считала, что Бог находится именно на их стороне.

Некоторые пошли еще дальше, извлекая личную выгоду из самой катастрофы. Империалистически – до фанатизма – настроенный Ледбитер не только отождествил немцев с Темными Силами, но совершенно в духе вульгарного дарвинизма заявил, что война является частью эволюционного процесса, формой диалектики, которая приведет к высшему синтезу человечества [1]. Он даже цитировал мусульманскую книгу, чтобы доказать, что убить немецкого солдата – это значит сделать ему благо, предоставляя ему возможность перерождения на более высоком духовном уровне, тогда как быть живым "гунном" совершенно бесполезно. Победа Британии таким образом способствовала бы претворению божественного плана.

На другом берегу Северного моря Р. Штейнер соглашался с Ледбитером, что войну развязали Темные Силы вопреки всем стараниям лучших политических деятелей [2], но утверждал, что победить их суждено лишь великой Тевтонской культуре и что немецкий народ выполняет высшую духовную миссию [3]. Хотя сам он был достаточно благоразумен, чтобы не восхвалять милитаризм и национализм, многие его последователи с готовностью возлагали всю ответственность за ужасное кровопролитие на Британию. В антропософских кругах было широко распространено мнение о том, что легкомыслие Эдуарда VII и его разлагающая франкофилия лежали в корне всех европейских проблем – вариация общераспространенного среди немецкой интеллигенции взгляда на англичан как на нацию себялюбивых бакалейщиков, находящихся по моральному и духовному развитию ниже своих двоюродных саксонских братьев. (По иронии судьбы, сами англичане считали Эдуарда высокомерным германцем.) Что бы ни говорили апологеты Штейнера, его личные предвоенные высказывания по поводу европейской политики дали все основания для появления подобных безумных идей. Мистическое представление о некоем заранее предназначенном пути для наций, вписывающимся в космическую схему, делало почти невозможным различие между восхвалением тевтонской культуры и самыми крайними формами национализма. Штейнер, например, разделял мнение Геккеля и Фихте о том, что немцы – самая философская нация, превосходящая в этом всех остальных европейцев. Это мнение основано, в свою очередь, на том представлении, что философия есть высший вид духовной деятельности и потому немцы более развиты, чем все другие народы.

Штейнер также развил представления своих философских наставников об "исторических задачах" каждой нации, добавив от себя теорию о руководстве каждой нацией свыше особым архангелом, отражающим в некоторой степени дух этой нации. Принц Макс Баденский, последний канцлер Германской Империи, особо просил предоставить ему копии лекций по этому вопросу [4]. Согласно этой теории другие европейцы должны развивать один из "аспектов" развития человечества в качестве вклада во всеобщую эволюцию – достаточно интересное предположение, умаляемое, однако, банальностью конкретных выводов Штейнера о том, что итальянцы представляют чувство, французы мысль, англичане – сознание и тому подобное. Естественно, только немцы объединяют в себе все эти качества на самом высшем уровне.

К началу войны Штейнер находился в Швейцарии, где в декабре 1914 г. женился на Марии фон Сиверс. Во время войны он придерживался некоторого нейтралитета, стараясь в своих лекциях придать войне космическое освещение и подчеркнуть роль всех участвующих сторон; но читал он их в Германии и Австрии, и нейтралитет публики конечно же был весьма сомнителен. К тому же он был советником и другом семьи главы Германского Генерального Штаба Гельмута фон Мольтке, и знакомство это вряд ли способствовало сохранению отстраненного взгляда на события. Хотел того Штейнер или нет, но антропософия ассоциировалась с германскими военными действиями так же, как теософия – с политикой союзников. Правда, во время войны среди членов Антропософского Общества насчитывалось несколько англичан, но они хранили глубокое молчание.

Поначалу Штейнер, как и многие, считал, что в результате конфликта родится нечто новое, светлое и чистое в отношениях между нациями; но по мере того как война принимала все более ужасные формы, его инстинктивный национализм переходил в размышления о более глобальных перспективах. После войны он был готов поддержать Лигу Наций и в поздних работах он особо подчеркивает различие между политическим и духовным [5]. Начиная с 1919 г. он меньше говорит о духовной миссии Германии и все больше о политической мощи Германии, которой приходится удерживать равновесие между Англией и Америкой на Западе и Россией на Востоке [6]. Эта идея – не настолько уж и оригинальная – возникла как результат увеличивавшегося интереса Штейнера к социальной и политической организации общества. Его мышление строится на традиционном сравнении политической системы с человеческим телом, в котором все члены и органы должны функционировать согласованно.

Споры о национальном характере были частью более старого и запутанного спора об арийцах и подчеркивали расистскую сторону оккультизма. В XIX веке исследователи доказали, что большинство европейских языков и народностей родственны между собой, и потому возникло предположение о том, что существовал единый народ – арийцы, говорившие на санскрите, – который со временем растворился (или "загрязнился", как считали некоторые), среди другого населения, продвигаясь через всю Европу на Запад. Поскольку различные теоретики, от Руссо до Гобино, утверждали, что чистота означает силу и энергию, все нации претендовали на то, чтобы считаться прямыми потомками арийских предков [7].

Это соперничество привело к неожиданным последствиям. В конце XIX века немцы, разрываясь между тевтонской гордостью и завистью к более преуспевшим англичанам, кровь которых была загрязнена кельтскими и романскими примесями, заявили, что самые великие англичане, например, Шекспир, на самом деле были германцами. Французы утверждали, что их франкские и галльские предки тоже были германцами. Но все при этом не сомневались в своем превосходстве перед евреями и славянами.

Это презрение, приведшее к страшным последствиям в гитлеровской Германии и сталинской России, очень странным образом отражалось в оккультных построениях. Стараясь каким– то образом отделить Иисуса Христа от евреев, Штейнер, как и расистский теоретик Хьюстон Стюарт Чемберлен, предполагал, что Иисус сочетал в себе еврейские и арийские черты, приближаясь таким образом к доброкачественному германскому типу [8]. Следующим шагом было полное отрицание еврейского происхождения Христа, и немалое количество людей охотно согласились с этим. Даже гималайские Учителя теософии обладали не только приятной индийской внешностью, но и светлой европейской кожей.

Таким образом, война имела под собой не только политическую или экономическую подоплеку. Она была также и дарвинистской борьбой за расовое, моральное и духовное превосходство. Подобные идеи, возможно, вовсе не интересовали солдат в окопах, но тем не менее они были популярны среди политиков, которые их туда посылали, а также поддерживали ура-патриотическую публику, ратовавшую за усиление военной мощи своих стран.

Невзирая на свои дела в Либеральной Католической Церкви, с 1915 г. Ледбитер включился в военную полемику. Одним из способов оказать заметное влияние было знакомство с власть предержащими. Рудольф Штейнер знал генерала фон Мольтке и принца Макса Баденского; Анни Безант и Эмили Летьенс имели влиятельных друзей в Британии. Но Ледбитер, который не довольствовался полумерами и всегда стремился опередить соперников, вовремя показав, что у него имеется козырной туз оккультных карт, заявил, что имеет связи не только с ныне живущими влиятельными лицами, но и с великим человеком из прошлого – он встречается на астральном плане с Отто фон Бисмарком, который довольно подробно обсуждает с ним военные проблемы.

В результате оказалось, что бывший правитель Германии, которого можно было сравнить разве с самой Блаватской по оккультным способностям, был одним из Повелителей Темного Лика, пособников зла, которые в XX веке развязали войну против Европы так же, как тринадцать тысяч лет назад они разрушили Атлантиду. Эта борьба носила отнюдь не только духовный характер – согласно Ледбитеру, Бисмарк установил в четырех углах Германии особые магнитные талисманы, чтобы подавить возможное сопротивление "Фатерлянду", но все его магические операции, как впоследствии оказалось, были обречены на провал. Ледбитер твердо знал, что никакие хитрости – ни в этом мире, ни в будущем – не помогут "гуннам" (хотя их махинации являются частью Божественного плана Второго Пришествия). Почему Повелители Темного Лика так охотно решили открыть свои планы противнику, Ледбитер не объяснял.

Что касается практической стороны дела, то Ледбитер, разумеется, и не думал пойти на фронт, поскольку мог сделать нечто более полезное. Епископ великодушно согласился наблюдать с помощью своего астрального тела за событиями на фронтах из своей австралийской цитадели и вести души погибших в загробное царство, подобно мифологическому Харону. К 1914 г. уже существовал такой теософский вид деятельности и даже была организация, специально посвященная этому, – "Невидимые Помощники" [9]. Одной из самых активных помощниц стала Эмили Летьенс, хотя из-за своего пацифизма и отказа ненавидеть врагов она оказалась в затруднительном положении, когда Ледбитер потребовал, чтобы помощники в первую очередь сопровождали души союзников. Сам епископ терпеть не мог пацифизм и в конечном итоге сместил Эмили Летьенс с поста редактора "Геральд оф зе стар" под тем предлогом, что она слишком симпатизирует немцам. Этот журнал, как считал его сотрудник Джинараджадаса, должен был "недвусмысленно выступать на стороне Братства", то есть союзников [10].

Кришнамурти, который во время Второй мировой войны официально заявлял о своем пацифизме и абсолютной незаинтересованности, в 1914 г. тоже оказался в затруднительном положении. Он был готов сражаться, да и возраст ему это позволял, но Анни Безант не разрешила ему включаться в какой-либо вид военной деятельности – не потому, что его могли убить, а потому, что армейский рацион предполагал потребление мяса, тогда как его призвание (не говоря уже о брахманских запретах) требовало, чтобы он оставался вегетарианцем. Однако его более расторопный брат Нитья успел какое-то время побыть мотоциклистом при Красном Кресте во Фландрии, пока Анни не остановила и его. Большую часть войны братья провели в Лондоне, готовясь к экзаменам или гуляя по окрестностям.

Впрочем, Анни Безант не была единственным препятствием готовности юных индийцев помочь фронту. Работать в "Эндслей Палас-Отель", превращенном на время войны в госпиталь, им бы не позволили из-за цвета кожи. Предполагалось, что пациенты могут возражать, если их будет обслуживать индиец, да еще претендовавший на роль Мессии. То, что в нем привлекало духовно настроенных аристократов, было бы отталкивающим в глазах среднего класса. Кришнамурти и Нитье было не привыкать к насмешкам и расовой дискриминации, и они старались относиться к некоторым инцидентам дипломатически. Труднее сдерживать свои чувства было леди Эмили, разделявшей страсть королевы Виктории ко всему индийскому.

Постоянное вмешательство Анни Безант вкупе со странным окружением, эксцентричное поведение его английских воспитателей и надсмотрщиков, чрезмерное напряжение жизни начинали надоедать и досаждать Кришнамурти. Сражения шли своим чередом, а он пребывал в стороне, и обыденная частная жизнь – если, конечно, возможно применить такой эпитет к его жизни становилась невыносимой. Как любого человека, его глубоко волновали военные события и соответствующие идеи времени. В те дни Пруст, например, писал, что люди воспринимали войну как мистику, с помощью которой описывают жизнь в Боге. Война захватывала все внимание людей, не оставляя энергии ни на что другое [11].

К концу войны европейские страны оказались в еще более тяжелой экономической и политической ситуации; ко всему прочему добавился еще и эмоциональный вакуум. Отдельные люди и общественные организации настолько привыкли направлять всю энергию на борьбу не на жизнь, а на смерть, что, когда война кончилась, им просто нечем стало жить. Возникла потребность в реконструкции – социальной, политической, а также и личностной, но у всех на уме был только один вопрос: насколько мы действительно хотим реформировать систему, которая привела нас к такой катастрофе? Не лучше ли построить новый мир? И каким он должен быть? Новый мир по определению неизвестен. Не существовало еще никаких образцов его построения. Каждый искал его во тьме по-своему.

Теософия и антропософия выиграли от духовного голода конца войны и от смутного ощущения, что старые религиозные и политические институты окончательно дискредитировали себя. Оба общества активно развивались в 1920-х годах и привлекали все новых членов. Но тот же духовный голод породил и другое альтернативное направление и учителей, хотя и более обязанных теософии, чем они это признавали, но угрожавших заменить ее туманные общие места чем-то более конкретным и эффективным. Это направление вновь заявило о "Востоке", но на этот раз вместо некоего синтеза религий и философий, о котором писала мадам Блаватская, это был воинствующий ислам. Это учение затронуло больное место европейцев. Казалось, что жестокости войны переместились с полей сражений в частную жизнь. Фрейд уже начал исследовать психическую подоплеку человеческой жестокости и ее подавления [12]. Война, по его мнению, была следствием не военного инцидента или политических ошибок, а неосознанного массового стремления к жестокости, которое не могли усмирить моральные и социальные нормы. Теперь религиозная подоплека этого бессознательного желания масс могла быть выявлена. Эра кроткого Христа подходила к концу.

Ни одна страна не понесла таких чудовищных потерь во время войны, как Россия, и они были отягощены жертвами последовавшей революции и войны между Белой и Красной Армиями. Удивительно, что чаще эту страну ассоциировали с варварским началом не столько из-за солдат, сколько из-за танцоров. В довоенной Европе одним из самых выдающихся культурных событий было появление Русского балета, который вскоре стал ведущим направлением сцены и возглавлял авангард – с момента появления в Париже в 1906 г. и до смерти в Венеции в 1929 г. его основателя, Сергея Дягилева [13].

Дягилев был несравненным импресарио. Ничего подобного Русскому балету не видели со времен французской оперы-балета, созданной для прославления Людовика XIV. В своих работах Дягилев достиг того синтеза искусств, о котором только мечтал Вагнер, одновременно преобразив вагнеровский серьезный реализм XIX века в ослепительную смесь фантазии, комедии, сказки, варварской пышности и зрелищности. Центральное место в его мистериях занимал танец, и этот вид искусства иногда соотносили с побочной ветвью развития оперных интерлюдий и варьете. Уже Чайковский обогатил театральные возможности балета, но только Дягилев со своей труппой произвел революцию в танце и преобразовал его в новый вид искусства.

Сам Дягилев обладал бурным темпераментом – обаятельный, вероломный и изысканный дилетант-гомосексуалист, завоевывавший известность благодаря скандалам; без всяких усилий он приобретал расположение как своих артистов, так и богатых покровителей, в то же время презирая все нормы обыденной морали и социального поведения. Наблюдая за его отношениями с его любовником и главным танцором, несчастным Нижинским, некоторые сравнивали его со Свенгали, другие – с Распутиным.

Дягилев был, однако, не единственным влиятельным русским импресарио того периода. Ныне известный как духовный учитель, Георгий Иванович Гурджиев любил называть себя учителем танцев, и, действительно, в его учении танец занимает важное место. Когда Дягилев с триумфом разъезжал по Европе, Гурджиев безуспешно старался поставить свой балет, "Битва магов", в Москве и Санкт-Петербурге.

Ничего не может быть более далекого от теософских добродетелей и братской любви, чем учение Гурджиева. Несмотря на ряд идеологических разногласий, все теософские и антропософские группы продолжали проповедовать мир и братство всего человечества! Несмотря на то, что во время войны они разделились на два фронта, к 1919 г. эти идеалы вновь вернулись в официальные программы. Гурджиев не примкнул ни к одной из этих групп. Если теософия отражала идеалистические тенденции самого начала XX века, приведшие к созданию Лиги Наций, организациям социальной демократии и молодежным движениям, то Гурджиев развивал другую традицию – варварский примитивизм, положивший начало такому явлению, как фашизм, и отразившийся во многих произведениях искусства: от романов Лоуренса до ранних композиций Стравинского. Центральное место в доктрине Гурджиева занимала война и основным методом обучения была продуктивная борьба, в которой все средства хороши.

Однако, несмотря на сознательный отход от теософии, Гурджиев разработал внешне похожую на теософскую универсальную доктрину с детально разработанной космологией и даже с Братством Учителей. Невозможно сказать, насколько глубоко он черпал свои идеи из работ ЕПБ, но первые два десятилетия века теософия процветала в России – как раз тогда, когда Гурджиев формулировал свое учение [14]. Разница была в том, что тайное Братство, которое Блаватская помещала в Египте и Гималаях, Гурджиев нашел и в мистических доктринах Центральной Азии, где он и родился. Этот факт, возможно, даже укреплял веру в то, что все мировые религии происходят из одного источника. Принимая во внимание большое количество оккультных обществ и тайных братств, распространившихся в конце XIX века, было бы ошибкой утверждать, что Гурджиев заимствовал идеи исключительно у Блаватской, тем более что методы учительства у них были разные.

Но вряд ли кто-то решится отрицать поразительное сходство их характеров и некоторых фактов их жизней. Привлекают внимание параллели между забавным (и зачастую дилетантским) мифологизированием собственной жизни ЕПБ и мастерским изобретательством в этой области Гурджиева. То, что Гурджиев был хорошо знаком с трудами ЕПБ и ее репутацией, известно из разрозненных высказываний и замечаний ученикам. При случае он даже шутливо заявлял, что у него были даже кое-какие личные отношения со Старой Леди. Иногда создается впечатление, что он брал ее жизнь за образец, но в любом случае каждое его изобретение оказывалось рангом выше. Если Блаватская просто путешествовала по таинственной Азии, то Гурджиев там даже родился; если Блаватская основала общество для изучения феноменов, то Гурджиев основал настоящую практикующую эти феномены эзотерическую школу; если она встречалась с Учителями, то Гурджиев сам называл себя Учителем. Если в данном случае речь и не идет о прямом наследстве, то, по крайней мере, можно сказать о некоторой наследственности или о том, что философ Людвиг Виттгенштейн назвал семейным сходством: набор признаков, предполагающих родство, но не обязательно доказывающих его.

Первые сорок лет жизни Гурджиева скрыты во мраке неизвестности и загадочности, который он рад был сгустить при каждом удобном случае [15]. Подобно Блаватской и Ледбитеру, он обладал даром рассказчика и ничто не давало такой превосходной возможности его проявить, как наличие белых пятен в его собственной жизни. Даже дата его рождения неизвестна. Один из недавних исследователей называет 1873 год, другой 1877, третий – 1866, тогда как четвертый, указывая на 1874, все же считает наиболее достоверным промежуток между 1870 и 1886 гг. Неопределенность, которую Гурджиев никогда не стремился прояснить, способствовала его загадочной ауре. Как-то раз на американской таможне обнаружили, что в его паспорте вместо года рождения стоит отдаленная будущая дата. "Это не ошибка, – сказал таинственный путешественник во времени, – исправляться придется вам" [16].

Что касается других дат жизни между рождением и встречей с Успенским, случившейся незадолго до революции, то мы располагаем только его собственными сообщениями, большинство из которых, кажется, заимствовано из фольклора Центральной Азии и "Тысячи и одной ночи". Однако, видимо, он, действительно, был сыном грека и армянки, родился в Александрополе (впоследствии Ленинакан в Советской Армении) и воспитывался в "отдаленном и очень скучном городке" Карее близ российско-турецкой границы.

Хотя городок и мог казаться его обитателю скучным, но регион был весьма неспокойным и опасным. В течение многих веков на него претендовали Российская и Османская империи, его пересекали кочевники и торговцы, здесь часто возникали межэтнические столкновения, политические конфликты и стихийные бедствия. Население в нем очень неоднородно по этническим, религиозным и языковым признакам – возможно, поэтому Гурджиев обладал способностями к языкам, даром перевоплощения и космополитическим духом. Б маленьких городках, расположенных между долинами и горами, жили греки, армяне, турки, русские, курды, кавказские татары и грузины; местные религии охватывали очень широкий спектр – от несторианства до суфизма, от буддизма до шаманизма и даже почитания дьявола.

Гурджиев описывал своего отца как потомка некогда богатого и древнего рода, унаследовавшего огромное стадо, сильно поредевшее во время мора и разорившего своего владельца. После этого он занимался различного рода деятельностью – в том числе был и плотником, но все его затеи оканчивались неудачами, потому что Гурджиев-старший был слишком горд, чтобы наживаться на обмане. Сын не объяснял, рассказывая об этом, почему удачное предпринимательство обязательно должно основываться на махинациях (что, однако, делается понятным, если принять во внимание его собственный опыт).

Более важно то, что его отец был также и "ашугом", или поэтом и рассказчиком, знавшим наизусть большие куски эпических сочинений, включая и поэму о Гильгамеше. Ощутимая связь с прошлым действительно является таким наследством, с которым не сравнятся никакие богатства. Как говорил сам Гурджиев, он приобрел культурный опыт, который интерпретировал как сохранение Древней Мудрости в формах и ритуалах, значение которых давно забыто. Мы не можем знать наверняка, на самом ли деле Гурджиев в детстве слушал поэму о Гильгамеше – эта история вполне может оказаться плодом его богатого воображения. Но, как и в случае с Блаватской, это не так уж и важно. Важнее та роль, которую Гурджиев отводил собственному отцу в своей мифологии: благородный дикарь в духе Руссо, приобщенный к древнейшему источнику жизни.

Эта роль объясняет также и самый дорогой дар отца сыну: строгие правила воспитания, научившие его выживать в любом, даже враждебном, окружении. Раннее пробуждение и умывание холодной водой сопровождались суровыми наказаниями за непослушание. Идеи старшего Гурджиева о воспитании характера порой напоминают шутки о том, как школьников заставляют встать, подсунув им жабу в кровать, или о том, как сын должен держать ядовитую змею в руке, пока папа не закончит завтракать, – жестокость, за которую впоследствии люди благодарны своим воспитателям. Эти строгие методы позже ощутили на себе и его последователи.

Таким образом, молодой Гурджиев должен был вырасти человеком, умевшим постоять за себя. Как все города в том регионе, Каре и Александрополь делились на районы согласно социальному положению жителей, их обычаям и религиям, и мальчик, видимо, рано стал понимать эти различия. Несмотря на заявления о знатном происхождении, он вырос в бедности и вскоре научился браться за любую подвернувшуюся работу – от починки обуви до гипноза, приобретая по ходу дела ловкость, позже поражавшую интеллектуалов из среднего класса, собиравшихся вокруг него.

Образование ему пришлось получать самому, из разных источников. Сам он говорил, что посещал церковную школу в Карее, пока настоятель собора не посоветовал отцу взять его из школы и давать ему уроки на дому, под тем предлогом, что программа школы якобы не подходит такому одаренному ученику. Его учителем стал сам настоятель, преподавший ему десять основных принципов правильной жизни (точность в цифрах характерна для Гурджиева), в числе которых были безоговорочное предписание почтительного отношения к родителям, добросовестность в работе, "бесстрашие к чертям, змеям и мышам" (достаточно непонятный принцип).

Закончив свое недолгое формальное образование, Гурджиев принялся путешествовать. Как ранее Блаватскую, дорога его привела (а может быть, и нет) в Тибет. Об этом рассказывается, что он действовал там инкогнито, под видом тибетского ламы, будучи вовлечен в какие-то политические интриги в качестве тайного агента русского царя. Называется даже его псевдоним Овше Нарзунов. По крайней мере, один современный автор отождествляет Гурджиева и Нарзунова. Его биограф более сдержан в своих предположениях, хотя и он не отрицает того факта, что Гурджиев мог работать тайным агентом под тем или иным именем [17].

Гурджиев не считал нужным распространяться на сей счет и говорил только, что был ранен в Тибете в 1902 г., когда изучал там оккультные дисциплины. Встретив через много лет в Нью-Йорке Ахмеда Абдуллу, члена небезызвестной экспедиции Янгхасбэнда, Гурджиев дал ему понять, что был тайным агентом (впрочем, свидетельства Абдуллы не менее сомнительны, чем высказывания самого Гурджиева) [18]. Наверняка мы знаем только то, что ему нужно было на что-то жить, что он часто вовлекался в теневые дела и вполне мог быть связан с политическими интригами и мог выжить практически без всяких средств к существованию. Он умел привлекать к себе внимание различными тайнами и загадками.

Сам Гурджиев рассказывал, что юные годы провел в поисках таинственных Учителей Мудрости. Он описывает, например, во "Встречах с выдающимися людьми" свое намерение найти их в Египте, руководствуясь некоей загадочной картой, случайно обнаруженной им в отдаленном селении. В этой книге перечисляются более или менее вероятные приключения, в которых даже курдская овчарка автора оказывается удивительным феноменом. Но археолог профессор Скридлов, духовный пилигрим князь Любоведский, Еким-бей, Богаутдин, Богачевский и другие так называемые Искатели Истины, встретившиеся ему на пути, важны сейчас только как аллегорические фигуры архетипического жизненного пути. Поскольку они скрыты за псевдонимами, то сейчас невозможно выяснить, существовали ли они на самом деле.

Фокус книги постепенно перемещается с Египта в Центральную Азию и северную Индию, где Гурджиев повстречал некоего отца Джованни, бывшего христианского миссионера, а ныне "полусвободного" монаха, члена некоего ордена в Кафиристане, одного из четырех орденов, существующих в Памире и Гималаях. Отец Джованни рассказывает о ритуалах и доктрине ордена "Мирового Братства", хотя непонятно, являются ли его члены искомыми Учителями Мудрости.

Путешествия Гурджиева напоминают о странствиях Блаватской. Единственное отличие заключается в том, что аристократке Блаватской вряд ли было легко исчезать с глаз публики и она не придавала особого значения правдоподобию своих рассказов, тогда как неизвестное происхождение Гурджиева, родившегося в Азии, позволяло ему сочинять любые истории о том, что с ним было, пока он не появился в поле зрения публики, и снабжать свои истории правдоподобными деталями. Очевидно, очень просто обозначить некоторые периоды своей биографии, когда его фигура не привлекала внимания широкой аудитории, годами оккультного ученичествами или поисков Истины, если никто не знает о том, что было с ним "на самом деле"; но даже если и есть некие свидетели, то можно сказать, что они не знают происходившего "на самом деле", поскольку оккультизм по определению является тайным знанием. Это очень благодарная почва для различного рода притязаний. Нам говорят, что главное не видимость, но реальность, не феномен, а интерпретация, не исторический факт, а его значение. Подобные заявления невозможно опровергнуть, если даже они и заставляют серьезно задуматься.

Ученики Гурджиева, старающиеся объяснить путь постижения Истины своим Учителем, по-разному описывали карту его путешествий и поисков как некую реальность, как притчу или как метафору духовных поисков. Сам он не давал по этому поводу никаких конкретных пояснений, и последователи считали, что его двусмысленные ответы на этот вопрос являются тоже своего рода испытанием, предназначенным для отделения глупцов от умных посредством определения их способности к интерпретации. Те, кто мог уловить истину в фантастических историях Учителя, тот и имел право обладать ею. Удивительно ли, что Гурджиев относился к своим ученикам как к овцам, предназначенным для стрижки шерсти?

В начале 1912 г. Гурджиев оказался в Москве, где обосновался в качестве торговца коврами и азиатской утварью. Впервые он вошел в историю, когда в своей биографии его упомянул англичанин Поль Дьюкс [19], а также в анонимном очерке "Проблески Истины" [20]. Дьюкс, студент Московской консерватории, ставший агентом британской разведки, прочитал "Тайную доктрину" и экспериментировал со спиритуализмом. Его учитель по классу фортепьяно познакомил его с теософией и, посетив несколько эзотерических сект, он встретил Гурджиева и стал его первым иностранным учеником. Дьюкс и автор(1) "Проблесков Истины" похоже описывают свою встречу с Учителем – один в загородном доме, другой на грязной улице возле Николаевского вокзала – в обстановке полной секретности.

---------------------------------------
(1) Авторами "Проблесков Истины", повести, целью которой было ознакомление читающей публики с некоторыми идеями Гурджиева, были два его ученика. См. об этом: П. Д. Успенский. В поисках чудесного. Гл. первая.

После того как они прибыли на место встречи, их провели темными переходами в плохо освещенное помещение, украшенное коврами и шалями, которые на восточный манер скрывали потолки; комната вообще была обставлена по-восточному. Анонимный автор упоминает лампу со стеклянным абажуром в виде лотоса и шкафчик со статуэтками из слоновой кости, изображавшими Моисея, Магомета, Будду и Христа – пантеон тайных Учителей. В глубине комнаты, на оттоманке, глядя на посетителя проницательным, но отнюдь не недоброжелательным взором, сидел, скрестив ноги, молчаливый человек средних лет и курил кальян. Дькжс при первой встрече застал Учителя игравшим в шахматы с загадочным бородатым гостем с высокими скулами и раскосыми глазами. Затем Гурджиев продемонстрировал ему дыхательные и голосовые упражнения, пропев молитву так, что у Дьюкса осталось ощущение легкого электрического удара.

В этом описании имеются параллели с Томасом Лейком Харри, которые возрастали по мере увеличения авторитета Гурджиева, но многое в сценах кажется заимствованным через Блаватскую у Бульвер-Литтона; очевидно, в то время Гурджиев культивировал образ неопределенного мистического "восточного человека" наподобие вымышленного Фу Манчу или реальной Блаватской. Позже Гурджиев отбросил театральные декорации и предпочитал производить впечатление исключительно своими личными силами, хотя сохранил слабость к персидским коврам. Театр много значил в жизни Гурджиева. Он словно всегда играл на сцене. Если такое поведение и порождало сомнения у некоторых окружающих, то оно же производило на других чарующее впечатление. Несмотря на дилетантизм обстановки, уже тогда учение Гурджиева базировалось на вполне серьезных вещах. Он обучал дыханию и постановке голоса Дьюкса, который продолжал посещать его занятия в течение нескольких лет...https://cont.ws/@inactive/811570

П. Вашингтон - Бабуин мадам Блаватской 10. ПУТЕШЕСТВИЯ

Неблагоприятные условия шли на пользу Гурджиеву, и экстремальные события 1917 года только способствовали реализации его личности. Покинув Москву весной этого года, чтобы посетить свою семью в Александрополе, он через некоторое время вызвал на юг своих учеников [1]. Многие последовали за ним. Успенский приехал в июне, потрясенный зрелищем массовой казни, которой был свидетелем на вокзале в Тбилиси. К июлю оба собирались вернуться в Петербург, но Гурджиев передумал и в последнюю минуту остался в Ессентуках, находящихся на развилке железной дороги к Черному морю, отправив Успенского в столицу одного. Тот должен был собрать учеников и ехать с ними на юг.

Вскоре Успенский вернулся. С ним были Захаров и супруги Гартманны, присоединившиеся к группе незадолго до этого. Композитор и блестящий пианист Томас Гартманн, как и Блаватская, происходил из обрусевших немцев, эта пара стала ценным приобретением Гурджиева. Ольга готовилась к карьере оперной певицы, а ее муж был известен как автор балета "Розовый цветок", который шел в Императорской Опере с участием Нижинского и Карсавиной. Богатые, очаровательные и независимые, Гартманны легкомысленно прибыли на юг с двумя экипажами чемоданов и в сопровождении горничной. Социальный статус учеников Гурджиева заметно повышался.

Сначала группа обосновалась в Ессентуках, где руководитель снял дачу и установил распорядок жизни.

В обстановке внешнего хаоса Гурджиев создал аристократическую коммуну, члены которой совмещали работу по дому с выполнением упражнений, дискуссиями и танцами – под бдительным наблюдением Учителя. Ранее, во время кратких посещений своих загородных имений, физическая работа была всего лишь частью развлечений этих представителей высшего сословия, поскольку для этого имелась прислуга. Рубка дров, приготовление пищи, занятия садоводством и уборка дома были знакомы им только по толстовской проповеди физического труда как способа морального усовершенствования. Теперь им пришлось трудиться по-настоящему. Духовный рост и самоограничение оказались синонимами.

Сам Гурджиев спал очень мало и того же требовал от учеников. В лучшем случае им удавалось поспать пять часов в сутки. Когда члены группы не работали в саду, не были заняты по дому или не ходили за покупками на рынок, они совершали длительные пешие прогулки, выполняли физические упражнения и дыхательную гимнастику. Суровый аскетизм быта изредка прерывался неожиданными приступами щедрости, когда Учитель давал своим преданным последователям поблажки – отдых от трудов или восхитительный обед, – что-нибудь ставшее редким в условиях анархии и недостатка самого необходимого. В лучшие времена эти обеды, пожалуй, могли бы занять центральное место в распорядке дня. Учитель восседал бы за столом, ломившимся от экзотических блюд и огромного количества коньяка, похожий сразу и на вождя племени, и на главу почтенного семейства, то снисходя до своих приверженцев, то поддразнивая их, а то и вовсе игнорируя. Долгое ритуальное сидение за столом, прерываемое пышными тостами, убеждало учеников, что в их Учителе и впрямь есть нечто божественное, что он воплощает в себе высшее знание, мудрость и правосудие, защищая их от зла и извлекая щедрые дары прямо из воздуха.

В августе 1917 г. Гурджиев с большинством учеников переехали из Ессентуков в Туапсе, курортный город на берегу Черного моря. Успенский тем временем вернулся в столицу, чтобы спасти хоть что-то из имущества и собрать оставшихся учеников. Политическая ситуация все время менялась, и Гурджиев, возможно, намеренно держался ближе к побережью, чтобы не застрять внутри страны. Прибыв в Туапсе, он заявил Гартманнам, что собирается идти пешком в Персию – что подразумевало длительное и опасное путешествие через зону военного конфликта. Он сказал, что можно зарабатывать себе на жизнь хоть дробя камни на дорогах. Кто пойдет с ним? Захаров и Гартманны, будто загипнотизированные и уже не способные позаботиться о себе самостоятельно, решили идти с ним. Другие предпочли остаться.

Под предводительством Гурджиева небольшая группа шла пешком несколько дней по горным тропам, стирая ноги и разрывая одежду, но оказалась в другом причерноморском селении неподалеку от Туапсе – они, как оказалось, шли по кругу. Наконец они вышли к берегу, и тут Томас Гартманн заболел брюшным тифом. Гурджиев поспешно вызвал Успенского и Стьорнвалей. К тому времени, когда Гартманн выздоровел и смог ходить, Кавказ затронула Гражданская война; и, чтобы убежать от нее, группа постоянно передвигалась в течение нескольких месяцев. Наконец они осели в Ессентуках, изможденные путешествием и к тому же лишенные всей собственности, конфискованной большевистским правительством.

В феврале 1918 г. Гурджиев написал обращение ко всем ученикам, призывая их присоединиться к нему в Ессентуках, где должна была собраться его семья. В коммуне возобновился прежний режим: танцы, упражнения, тяжелый труд и периоды молчания; к этому добавилась музыка Туркестана и фокусы, которым Учитель обучился во время путешествий. Группа теперь насчитывала свыше сотни членов из настолько различных слоев общества, что дело доходило до абсурда: изящные дамы беспокоились об оставшихся драгоценностях, армянские крестьяне толковали о яйцах и муке, а интеллигенты пребывали в поисках духовной истины, но абсолютно все обсуждали смысл жизни. Гурджиев давал духовные наставления и грыз семечки, обдумывая план действий, который помог бы ему организовать всех этих людей.

Состав группы постоянно менялся – одни приезжали в Ессентуки, другие уезжали. В июле 1918 г. в расположенные поблизости Минеральные Воды прибыли сестра Гурджиева с мужем и совершенно исхудалыми детьми. От Александрополя только по прямой было свыше четырехсот миль, и им постоянно угрожали как солдаты регулярных армий, так и вооруженные бандиты. Они принесли известие о том, что турецкая армия захватила Александрополь, и турки вырезали большинство армянского населения; в числе жертв был и отец Гурджиева, отказавшийся покинуть родной дом. Оставшиеся в живых бежали.

Группе недоставало Успенского: когда в августе 1918 г. Гурджиев на некоторое время оставил Ессентуки и потом вернулся на Черноморское побережье, Успенский не последовал за ним. Трудно определить, что двигало им, время, казалось бы, было совсем не подходящим для разрыва. Сам Успенский утверждал позже, что больше не верит Гурджиеву – хотя все его поведение доказывает обратное. В течение целого года они жили и работали вместе; но если Успенский все больше верил в то, что он называл Системой, то Учитель вызывал у него все более сильные подозрения. Эти два человека все-таки были несовместимы, и те черты, что некогда привлекли Успенского к Гурджиеву, теперь отталкивали его. Кроме того, оба обладали весьма деспотичными характерами и не терпели, когда ими командовали. Несмотря на эмоциональную уязвимость, Успенский был высокомерным интеллектуалом и находил в поведении Гурджиева множество противоречий. В конце концов он пришел к выводу, что разумней всего отделить Учение от конкретной личности и предположить, что все ценное в доктрине принадлежит традициям древней школы, в которых был воспитан Учитель, и не зависит от самого Учителя. Таким образом, Успенский надеялся развивать Систему Гурджиева, освободив ее от злотворного влияния самого Гурджиева – так, по крайней мере, ему казалось.

Гражданская война приближалась, и Гурджиев строил планы окончательного ухода из этого региона вместе с небольшим отрядом учеников. Его семья и другие ученики решили остаться. Необходимо было представить большевистским властям основания путешествия в столь неспокойное время, и Гурджиеву удалось убедить их в том, что он является руководителем археологической экспедиции. Как бы между прочим он намекнул на возможность найти золото. Ему поверили. Этот факт подтверждает его способность убеждать (или давать взятки – кто теперь скажет наверняка!). Ему не только выдали необходимое разрешение, но даже снабдили снаряжением – палатками, лопатами и топорами. По совету Успенского Гурджиев попросил и спирт, якобы для технических нужд. Ему дали и спирт, несмотря на всеобщую нехватку продовольствия. Во вторник 6 августа 1918 г. экспедиция, состоявшая из пятнадцати человек и осла, покинула Туапсе в железнодорожном вагоне и двинулась со скоростью четыре мили в час.

Через какое-то время они добрались до Майкопа, располагающегося в ста милях к северо-востоку от побережья, но тут оказалось, что анархисты взорвали железную дорогу и Белая армия сражается с красными за город. Машинист предусмотрительно покинул поезд, предоставив пассажирам самим заботиться о себе. Наши герои нашли заброшенное крестьянское хозяйство и возобновили прежний распорядок жизни. Осел пасся, люди трудились, но отдаленная канонада напоминала о продолжении войны. Вся местность была заполнена беженцами самых разных сортов, размышлявших, куда бы податься. Гартманн встретил знакомого офицера гвардии, ставшего бродягой, а доктор Стьорнваль финна, ставшего буддистским монахом и направлявшегося в Индию.

Через три недели сельской жизни стало ясно, что необходимо двигаться дальше. Белогвардейцы взяли Майкоп и повесили всех подозреваемых в связи с большевиками. Вскоре город отбили красные и расстреляли всех царских приспешников. Стало ясно, какую бы сторону ни принять, опасности не миновать. Гурджиев придумал было написать плакаты, на двух сторонах которых были размещены прямо противоположные лозунги, приветствующие обе враждующие стороны, чтобы переворачивать их время от времени, но все эти фокусы вряд ли могли обеспечить безопасность. Необходимо было покинуть Россию. Значит, предстояло вновь пересекать причерноморские холмы. Железная дорога теперь для этого не годилась. Пришлось переложить все вещи на телеги и идти пешком.

Несколько раз группа пересекала линии фронтов. Днем они собирали дрова, грибы и ягоды, а ночью спали в палатках, предоставленных им большевистскими властями в Ессентуках. По пути они обнаружили несколько "дольменов" – неизвестно, знал ли Гурджиев о них заранее, – в качестве подтверждения статуса археологической экспедиции, если бы возник такой вопрос.

Наконец в октябре 1918 г. они дошли до Сочи, спустясь с холмов "на собственных задницах" по предложению Гурджиева. Они снова совершили круг. Сняв комнаты в лучшей гостинице, Гурджиев попросил Ольгу Гартманн спеть арию из "Лакме", как если бы все опять было в полном порядке. Не такая уж и трудная задача после всего того, что ей пришлось делать.

Через несколько дней группа стала распадаться – по предложению Гурджиева или по личным соображениям, – неизвестно. С Гурджиевым остались только Юлия Островская, Стьорнвали и Гартманны. Но в Сочи было так же неспокойно, как и везде. Большевики не угрожали городу, зато опасность представляли добившиеся независимости грузины и белогвардейцы. В январе 1919 г. маленькая группа вновь пустилась в странствия – перебралась на пароходе в Поти и достигла Тбилиси, где (согласно "Встречам с замечательными людьми") тридцать лет назад Гурджиев работал железнодорожником. Очень скоро он снова стал торговать коврами, и в его деятельности ему помогал тесть его брата, весьма кстати оказавшийся местным архиепископом. Доктор Стьорнваль начал заниматься медицинской практикой, а Гартманны занялись музыкой – Томас в консерватории, а Ольга в опере, где ей дали партию Микаэлы в "Кармен". У нее появились признаки туберкулеза, но Гурджиев вылечил ее, посоветовав есть ветчину и спать на холодной веранде.

Неустанный организатор сразу же начал переговоры с грузинским правительством по поводу учреждения своего "института". Время импровизированных групп закончилось, Гурджиев теперь хотел основать настоящую школу и получить официальное признание.

Проведя всю жизнь в делах и устроительствах, он с удовольствием включился в процесс переговоров. Опыт с шатким грузинским правительством пригодился ему в дальнейшем, когда ему пришлось обращаться с более грандиозными проектами к правительствам Франции, Германии, Британии и Америки. Пока же грузины, очевидно польщенные мыслью, что благодаря усилиям Гурджиева их столица превратится в центр мировой культуры, предоставили ему здание в Тбилиси, которое он пышно назвал Институтом Гармоничного Развития Человека. Институт этот вскоре закрылся из-за отсутствия интереса у публики, несмотря на шумные заявления о том, что он уже имеет отделы во многих великих городах мира – включая Бомбей, Кабул, Александрию, Нью-Йорк, Чикаго, Москву, Христианию, Стокгольм и Ессентуки.

В объявлениях и проспектах, помимо лживой саморекламы, присутствовала и своеобразная программа обучения, основанная на теории Гурджиева о личности, согласно которой человек обладает тремя центрами – физическим, эмоциональным и интеллектуальным. Целью работы института было – в этом Гурджиев, пожалуй, оказывался ближе к терапевту, чем к оккультисту – привести эти центры в гармонию друг с другом и достичь самопознания [2].

Согласно Гурджиеву, признававшему равные права этих центров, существует три традиционных пути пробуждения "человеческой машины" от сна и, следовательно, роста сознания: путь факира, который концентрируется на физическом развитии; путь монаха, концентрирующийся на эмоциональном развитии; и путь йога, концентрирующийся на интеллектуальном развитии. Но в отрыве друг от друга эти пути односторонни и недостаточны. Во время своих легендарных странствий по Центральной Азии Гурджиев якобы изучал Четвертый Путь, гармонично сочетающий в себе все три подхода [3]. Если гармония казалась несерьезной целью для тех, кто привык к сражениям и борьбе, то Гурджиев доказывал, что обыденное представление о гармонии скорее соответствует сну, тогда как настоящая гармония не есть отсутствие противоречий и разногласий, но объединение различных сил в активной деятельности.

Хотя Гурджиеву и не удалось основать институт, он продолжал заниматься священными танцами. Декорациями и световыми эффектами постановки "Кармен", в которой участвовала Ольга Гартманн, руководил Александр Зальцман, чья жена, Жанна, быстро стала одной из самых восторженных последовательниц Гурджиева. Зальцман родился в 1874 г.; он интересовался многим, в том числе джиу-джитсу, целительством и оккультизмом. Друг Кандинского, в разные времена он побывал лесником, изобретателем и даже монахом Бенедектинского Ордена. Жена, намного моложе его (родилась в 1889 г.), была танцовщицей и обучалась в школе Эвритмики под руководством Эмиля Жак-Далькроза в Хиллерау возле Дрездена [4]. Когда Гурджиев появился в Тбилиси, она давала уроки танцев по системе Жак-Далькроза. Заинтересовавшись идеями нового друга мужа, она стала готовить свой класс к постановке "Священных Танцев, которые практиковались издревле, но никогда не представлялись публично". Представление состоялось 22 июня 1919 г. в оперном театре Тбилиси.

Тем временем Ольга Гартманн совершила поездку в Ессентуки. Этой весной брат Гурджиева, Дмитрий, приехал в Тбилиси из Ессентуков. Оказалось, что его мать и сестра пережили эпидемию, голод и чистки. Большинство вещей членов группы было похищено либо продано, однако несколько ковров и миниатюр Ольги сохранились, и Ольга, бывшая одним из самых преданных последователей Учителя, отправилась их спасать через зону боевых действий. Впоследствии она оценивала эту поездку, как и все, что было связано с Гурджиевым, в качестве своеобразного практического урока. Точно так же понимали кавказские походы и все другие верные ученики Гурджиева.

Менее доверчивому Успенскому также пришлось проверить свои способности к выживанию. Через несколько дней после ухода Гурджиева Ессентуки оказались в поле действия Гражданской войны, за город сражались белые и красные, а неожиданные рейды казаков дополнительно терроризировали местное население. Успенский решил действовать в манере Гурджиева – он выпросил комнату в местной школе, собрал в ней все книги, какие только мог найти, и объявил это место Библиотекой совета Ессентуков, прибив соответствующую табличку. Это придало ему некоторый официальный статус и, возможно, спасло жизнь. Он голодал, но всеми силами старался не опуститься. В одной из своих статей, помещенной в английском журнале и описывающей обстановку в России того времени, Успенский писал: "Я жив до сих пор, потому что храню свои ботинки, брюки и другие предметы одежды – этих "старых товарищей". Когда их существованию придет конец, то скончаюсь и я" [5]. Его другу Захарову повезло меньше, он умер от оспы в Новороссийске в ноябре 1919 г.

В июле того же года, через десять месяцев страданий и штурмов, в Ессентуки вошли войска генерала Деникина, командующего Белой гвардией. Успенский стал советником майора Пайндера, главы Британской Экономической делегации при армии Деникина. Об Успенском ему сообщил друг, англичанин А. К. Ореидж {Orage}, опубликовавший шесть "Писем из России" Успенского в своем журнале "Нью Эйдж" в номерах с сентября по декабрь 1919 г. Военно-политическая ситуация была настолько нестабильна, что красные вскоре захватили самого Пайндера, и он едва избежал казни, после чего они оба с Успенским решили уехать как можно дальше от войны и отправились морем на Запад. В марте 1920 г. Успенский прибыл в Константинополь.

Гурджиев тем временем формально закрыл Институт Гармонического Развития Человека в Тбилиси и решил не повторять постановку балета. Времени для танцев не оставалось – он всерьез думал над тем, как побыстрее покинуть Грузию. Пайндер, назначенный культурным атташе Британии при недолговечном грузинском правительстве, проезжая через Тбилиси, выпил вместе с Учителем бутылку "Джонни Уокера", и вскоре им обоим пришлось оставить грузинскую столицу. Компаньоны Гурджиева продали остававшееся у них имущество и вложили средства в ковры; Гартманны прекратили занятия музыкой, и все отправились в Батум. Там им с трудом удалось сесть на пароход. Все места были заняты, и, пока они уговаривали взять их, солдаты украли большую часть их багажа. Однако они все-таки смогли купить билеты, и 7 июля 1920 г. Пайндер, Гурджиев и около тридцати его последователей добрались до безопасного Константинополя [6]. Здесь Успенский и Гурджиев снова встретились. В Россию им не суждено было вернуться.

Столица Турции была заполнена беженцами и официальными представителями западных держав, ожидавших развала Оттоманской империи. Турция воевала на стороне Германии, потом вступила в переговоры с союзниками, и теперь Франция и Великобритания стремились укрепить свое влияние, основав здесь военные миссии. Предполагалось, что миссии способствуют сохранению порядка в неспокойном регионе, но фактически они вели борьбу за утверждение интересов своих стран. Юг России, Турция и Балканы представляли собой сплошной хаос; Центральная Азия, казалось, вскоре будет расчленена на "сферы влияния". Кроме Гражданской войны в России, все глубже затрагивавшей Крым, Кавказ и Азию, по всей агонизирующей империи прокатилась волна этнических конфликтов. В Турции султан еще сидел на троне, но оставалось совсем недолго до провозглашения республики.

Гурджиев, говоривший что он ранее, в поисках Четвертого Пути, посещал Константинополь и был знаком с местными дервишами [7], поселился все же в районе Пера, где жили русские эмигранты, обычно встречавшиеся в кафе. Среди них был и Успенский, который снимал квартиру на Принкипо и содержал себя и Софью Григорьевну с дочкой уроками английского языка и математики. Осенью 1920 года белогвардейцы потерпели окончательное поражение и отступили за Черное море, а вместе с ними бежали и тысячи русских эмигрантов, образовавших своего рода город в городе.

Если для других это было настоящим бедствием, то для Гурджиева ситуация оказалась даже выгодной. Зарабатывая целительством и предпринимательством, он и здесь возобновил попытки основать институт, вступив в переговоры с официальными лицами по поводу получения помещения. Осенью 1920 г. он уже читал лекции и репетировал священные танцы. С учениками теперь было труднее, чем с комнатами, но таковых ему поставил Успенский, которому было совсем не так просто, как казалось вначале, порвать с Гурджиевым. Успенский к тому времени уже работал над Системой и имел больше двадцати учеников, с которыми встречался в белогвардейском клубе. Несмотря на все свои опасения, он покорно передал свою группу Гурджиеву, а сам приступил к привычному занятию – пропаганде взглядов Учителя.

Оба продолжали к тому же бесконечную работу над "Битвой магов", сочиняя текст сценария и стихи, соответствующие музыке "теккес" (монастырей дервишей, которых только в Константинополе тогда насчитывалось более 250). Томас Гартманн также занимался "Битвой", обрабатывая музыкальные фрагменты, предоставляемые Гурджиевым. Но это воссоединение было для Успенского совсем недолгим. Летом 1921 г., через двенадцать месяцев после приезда Гурджиева, он уехал в Лондон.

Но его помощь уже и не требовалась Гурджиеву, который приобрел новых последователей и учеников – не только среди эмигрантов. Многие находили его личность интригующей или зловещей – он привлекал внимание даже на фоне такого экзотического города, как Константинополь. Среди его знакомых был даже племянник султана, принц Мехмет Сабехеддин [8]. Позже Сабехеддин сообщил одному из своих друзей, что знал Гурджиева еще с 1908 г., что кажется вполне реальным, принимая во внимание участие того и другого в различных темных делах. Они могли быть знакомы даже через "Дашнакцутюн" армянское тайное общество, боровшееся с турецкими властями. Несмотря на принадлежность к правящей фамилии, принцу нравилось участвовать в интригах, и он был даже сторонником оппозиции "младотурок", которых подозревали в заговорах против существующего строя. За участие в одном таком заговоре в 1913 г. его заочно приговорили к смертной казни. Во время войны он жил преимущественно в Европе, но в 1918 г. его дядя, Мехмет VI, признал принца своим наследником, и тот вернулся в Константинополь и поселился на вилле Куру-Чесме с видом на Босфор.

Именно там в январе 1921 г. с ним обедал Гурджиев. Принц Сабехеддин был невысокий меланхоличный человек средних лет; он носил фрак и феску. Он интересовался восточными религиями и западной политикой. Обратив внимание на теософию и антропософию, он вступил в переписку с Рудольфом Штейнером и Эдмондом Шюре; кроме того, он изучал исламский мистицизм, буддизм и христианство. Но, по всей видимости, его занятия носили бессистемный характер – все в его высказываниях выдает в нем дилетанта. Он восторгался Иисусом и Левой Марией, но не менее восторженно относился ко всему английскому.

Английские имена составляли большую часть списка гостей. Капитан Дж. Г. Беннетт был постоянным гостем в Куру-Чесме [9]. Он прибыл в Константинополь в феврале 1919 г., когда ему было двадцать три года. Поскольку он знал турецкий язык, он получил назначение на службу в Британскую Оккупационную Армию. Это был талантливый и обаятельный молодой человек, обладавший математическими и лингвистическими способностями. Усердно выполняя свой воинский долг, он получил ранение, повлекшее за собой странное ощущение: он почувствовал, как выходит из своего тела и наблюдает его со стороны. Это состояние, повторявшееся не раз, заставило его задуматься о том, что существует за пределами обыденного человеческого опыта. Он лечился в Кембридже, где во время выздоровления занялся математикой пятого измерения, которая предполагает наличие областей, неподвластных времени и пространству.

Когда союзники начали спорить между собой за право владеть землями Малой Азии, Беннетту, учитывая его языковую подготовку, предложили службу в Турции, и он согласился, хотя совсем недавно женился. Хорошее знание турецкого помогло ему занять высокое положение, и вскоре он стал главой Британской военной разведки в Константинополе – пост, предполагающий контроль за всей сферой турецкой жизни и политических влияний. В Константинополе он занимался шпионажем, разведкой и знакомством с политическими группами – в результате в нем проснулся интерес к мистике и интригам. В процессе работы он исследовал различные дервишские секты, в чем другие преуспели за десятилетие до этого.

Предполагалось, что среди членов этих сект могут быть и политические заговорщики, но Беннетт интересовался ими не только по долгу службы. Он уже составил представление о поисках духовной истины и не сомневался, что суфизм имеет к ним отношение. Как и другие герои этой книги, Беннетт провел большую часть жизни в смутных подозрениях о существовании тайных братств и оккультных обществ. И, как показывает сопоставление его биографии с официальными документами Министерства иностранных дел, он мало отличался от Блаватской, Ледбитера или Гурджиева способностью отличить реальность от собственных фантазий.

Сабехеддин познакомил Беннетта с оккультными текстами, в том числе с неотеософской книгой Эд. Шюре "Les Grands Initiee" ("Великие Посвященные"), в которой утверждается, что все религии имеют один и тот же источник и что Великие Посвященные из века в век хранят тайные знания. Эти теории оказались созвучными интуиции Беннетта и побудили его приступить к поискам Посвященных.

В тот вечер у принца Сабехеддина была в гостях белокурая привлекательная англичанка сорока с небольшим лет. Ее отец некогда служил учителем индийского махараджи Барода, и первоначальное образование юная Уинифред Эллиот получила в Индии. Потом она училась в Школе изящных искусств в Англии и там же вышла замуж за мистера Бомонта. После богатой событиями жизни миссис Бомонт приехала в Турцию как компаньонка эмансипированной дочери Сабехеддина, принцессы Фетие. Миссис Бомонт разделяла интерес принца Сабехеддина к социальным реформам, духовному просвещению и радикальной политике. Возможно, она даже была его любовницей. Будучи на двадцать восемь лет старше Беннетта, она лично знала многих лидеров социалистического движения, включая Артура Хендерсона и Филиппа Сноудона (позже министра иностранных дел и министра финансов в лейбористском правительстве Рамсея Макдональда). Несмотря на разницу в возрасте, Беннетт нашел ее весьма интересной и обаятельной – у нее были изысканные манеры, низкий голос и стройная фигура.

Это была своеобразная компания – просвещенный принц, утонченная миссис Бомонт, пылкий молодой капитан и вездесущий Гурджиев, и говорили они в основном о гипнозе и необычных состояниях сознания. С этой поры Учитель окончательно приобрел свой классический имидж – смесь гуру и торговца коврами. Крепкого сложения, смуглый, с черными вьющимися усами, бритой головой и пронизывающими насквозь глазами, он всегда оставлял незабываемое впечатление, каким бы оно плохим или хорошим ни было. Его взгляд словно загипнотизировал Беннетта и миссис Бомонт – ничего подобного они никогда не видели. Успенский тоже увидел его человеком с лицом индийского раджи или арабского шейха – некая аура силы и авторитета окружала его. Успенский писал также и о какой-то скрытой энергии, возможно, эзотерического происхождения, исходившей от него.

Известность Гурджиева росла. Разведка английского имперского правительства в Индии предупредила британских представителей в Константинополе о том, что Гурджиев, возможно, является российским агентом, хотя и не обосновала своих подозрений. Беннетт, без сомнения, знал об этих донесениях, даже когда посещал принца, хотя в автобиографии утверждал, что узнал о них позднее – что никак не согласовывается с его претензиями на чрезвычайную осведомленность по поводу турецкого "полусвета".

С Успенским Беннетт познакомился случайно, и это не было связано с Гурджиевым. Среди жильцов квартиры миссис Бомонт был некий тихий и неприметный Михаил Александрович Львов. Он был беднее большинства эмигрантов, но давно привык к бедности, еще до революции выйдя в отставку в чине полковника императорской конной гвардии и став последователем Толстого. В пятьдесят лет оказавшись в Константинополе, зарабатывая себе на жизнь починкой обуви, он жил в чулане русского клуба "Русский Маяк", пока миссис Бомонт не предоставила ему маленькую комнатку у себя в квартире. Львов был членом группы Успенского, и именно он однажды попросил миссис Бомонт разрешения использовать ее гостиную для проведения собрания группы. Хотя он и сказал, что никто не должен присутствовать на "конфиденциальном" собрании, миссис Бомонт согласилась, и Успенский пришел со своей группой в ее дом.

Миссис Бомонт и капитану Беннетту и раньше случалось проводить неформальные встречи с целью изучения "гипнотизма", и несмотря на предупреждения Львова о секретности, Беннетт вскоре стал деятельным членом группы. Вероятно, его впечатлила грандиозная цель Успенского Преобразование Человека. Беннетту также довелось встречаться с Гартманнами, бывать на их концертах и разговаривать с ними о Скрябине и о его теософских идеях. Странно, что ни Успенский, ни Гартманны не упомянули имя Гурджиева. Может быть, они не хотели ни с кем делить своего приоритета в оккультных делах. Однако, судя по собственному признанию Беннетта, хотя следующие двадцать пять лет он провел в основном с Успенским, именно встреча с Гурджиевым оказала влияние на всю его жизнь.

На сей раз их дороги пересеклись ненадолго. К августу 1921 г. как Успенский, так и Гурджиев покинули Турцию и различными путями направились в Западную Европу. Весной того же года в Америке был опубликован английский перевод книги Успенского "Tertium Organum". Ее издал Клод Брэгдон, будущий ученик Гурджиева, и книга эта принесла Успенскому не только известность в определенных кругах, но и какой-то гонорар. Брэгдон и Успенский переписывались, и когда леди Ротермер, жена владельца газеты, прочитала книгу и увлеклась ее идеями, Брэгдон сообщил ей о желании Успенского покинуть Турцию и та с радостью выделила ему для этого средства [10]. Леди Ротермер относилась с энтузиазмом ко всем модным духовным направлениям, потому что гибель двух сыновей в прошедшей войне и холодность в отношениях с мужем заставляли ее искать опоры в нравственном совершенствовании. Беннетту удалось получить визу для Успенского, и тот прибыл в Лондон, под опеку леди Ротермер, и поселился в обычной английской квартире на Вест-Кенсингтон. Его многолетняя подруга Софья Григорьевна осталась в Константинополе в группе Гурджиева.

Тем временем Беннетт сам приехал в Англию, собираясь выйти в отставку. Там его ждала жена с шестимесячной дочерью, но, встретившись, они сразу поняли, что им уже не суждено вернуть прежнюю близость, и Беннетт вернулся в Константинополь.

Формально числясь на службе, он посещал лондонскую конференцию по мирному урегулированию на Ближнем Востоке, где давал советы премьер-министру Ллойду Джорджу касательно турецкой делегации; позже он встретился с Рамсеем Макдональдом (через посредничество Филиппа Сноудона), который предложил ему участвовать в парламентских выборах делегатом от лейбористской партии. Беннетт подумывал над этим предложением, но жизнь в Турции все же казалась ему более привлекательной. Должность члена парламента едва ли можно было сравнить с его положением в Константинополе, где его считали чуть ли не личным посланником короля Георга V и обращались к нему соответственно, что иногда приводило к комическим последствиям. Экс-хедив Египта, например, умолял его принять тысячу золотых соверенов, чтобы он помог ему вернуть утраченную власть; а албанцы, которым, кажется, никогда не хватало кандидатов на пост монарха, даже предложили ему занять пустующий трон. От короны он отказался, но деньги взял, закупил на них инжир и продал в Лондоне, а прибыль вложил в угольные шахты, проданные впоследствии по выгодной цене. Это оказалось как нельзя кстати, ибо, выйдя в отставку, ему нужно было искать себе работу.

Гурджиеву тоже нужно было как-то действовать дальше, и он решил переехать в Германию. У него, правда, не было леди Ротермер и никто бы не оплатил его счета, так что ему пришлось в очередной раз устроить распродажу. 13 августа 1921 г. он покинул Константинополь и 22 августа прибыл в Берлин. Германию он выбрал по многим причинам. Полный крах прежнего государственного устройства и поражение в мировой войне знаменовали период экспериментов и свободы в любых ее проявлениях, к чему Веймарское правительство относилось снисходительно (если даже не потворствовало этому). Религия также стала сферой, открытой для экспериментов, поэтому по всей Германии расплодились многочисленные духовные общества, школы и коммуны – многие из них в качестве основной национальной философии избрали антропософию.

Непосредственной причиной выбора послужило приглашение от Эмиля Жак-Далькроза, переданное через Зальцманнов. Швейцарский композитор, музыкант и преподаватель танцев, Жак– Далькроз (1865-1950) изучал композицию у Брукнера и Форе и преподавал гармонию в женевской консерватории, где за несколько десятилетий до войны разработал систему ритмических движений, окрещенных "эвритмикой". В 1911 г. в Хеллерау он основал свой институт, разместившийся в здании наподобие древнегреческого храма; этот проект финансировали два брата– поляка – Гаральд и Вольф Дорны. Институт посещали Бернард Шоу, Константин Станиславский и американский писатель Эптон Синклер, высоко оценившие работу Жак-Далькроза, который исследовал духовные, терапевтические и символические свойства танца, стремясь синхронизировать движения человеческого тела и природные ритмы [11]...
https://cont.ws/@inactive/811571

П. Вашингтон - Бабуин мадам Блаватской 11. ЛИЧНЫЕ ДЕЛА

Кришнамурти пережил войну, находясь в Англии в полной безопасности. Будучи индийцем среди европейцев, темнокожим среди белых, теософом среди христиан, представителем колонии среди колониалистов, он неизбежно оказывался посторонним и, следовательно, одиноким. Люди, не получившие христианского воспитания и претендующие на ведущую роль в духовной жизни, в Англии, естественно, не приветствовались. И хотя находились англичане, готовые признать в нем махатму, большинство относилось к нему как к "темнокожему претенденту на роль Иисуса", частенько добавляя более грубые комментарии. Невозможно было изменить это отношение – многим Кришнамурти казался нелепым чудаком.

Внешнее давление сделало его эгоистичным, жалеющим себя и неспособным проявить чувство юмора. Даже в детстве он относился к навязанной ему роли серьезно и в окружении взрослых, постоянно твердивших ему о великом предназначении, оставался серьезным. Дочь леди Эмили, Элизабет, восставшая против поклонения мальчику-богу, не желала относиться к нему как к Учителю. В этой роли она предпочла бы видеть Нитью, находя его брата "надменным и высокомерным" [1]. Младшие дети Летьенсов относились к Кришнамурти иначе и разглядели в нем другие черты. Они считали, что он не потерял способности воспринимать шутки. Элизабет держалась в стороне, но Мэри искренне полюбила новых друзей. Приходя каждый вечер из школы, она надеялась найти на своем столе подарки – знак того, что они посетили дом. Позже она особенно полюбила Нитью, которого находила не таким красивым, как его брат, но более милым [2].

В экзотической гостиной леди Эмили с черными стенами и расписанным под руководством сэра Эдвина полом братья отдыхали. Эмили отдавала им всю теплоту, которую, как ей иногда казалось, она не смогла проявить к собственным детям. В присутствии сэра Эдвина атмосфера несколько оживлялась. Несмотря на уважение к идеям жены, он говорил, что у него нет времени на "воскресные чувства", которые она проповедует [3]. Но при всем своем отвращении к теософии он хорошо относился к юным индийцам. Сэр Эдвин любил общество и при всяком удобном случае приглашал к себе друзей. Человек основательный и с чувством юмора, он недолюбливал бокалы на длинных ножках, ножи для рыбы, подстриженные кусты, шелковые абажуры, обилие ковров, морские побережья, статистику, крашеные ногти, мебель, расставленную в изысканном беспорядке – и конечно же религиозный энтузиазм [4].

Непочтительное отношение Эдвина к теософии сказывалось и в детской: шалуны нередко приветствовали Кришнамурти стишками вроде таких:

Трусливый, трусливый пирог,
Лицо черно, как сапог,
И волосы тоже черны,
Трусливый, трусливый пирог [5].

Кришнамурти не обижался. Летьенсы стали его приемной семьей, и в разные периоды он сближался то с Барбарой, то с Робертом и Мэри, хотя только со своим братом он чувствовал себя непринужденно. Нитья был единственным связующим звеном с прошлым, с покойной матерью, которую он звал во время болезни.

Семья Летьенсов оставалась его единственной опорой, поскольку Ледбитер был в Австралии, а Анни в Индии, и Кришнамурти больше не мог полагаться на их помощь. В каком-то смысле это было к лучшему. Вряд ли он когда-нибудь особенно любил старика, а обстоятельства все больше отдаляли их друг от друга. Хотя на людях он всегда признавал авторитет Ледбитера в вопросах теософии, его раздражало самовластное поведение Учителя. Анни также оказывала далеко не лучшее влияние, отчасти из-за того, что сама легко поддавалась чужим влияниям – особенно Ледбитера – и с готовностью принимала советы по воспитанию Кришнамурти; отчасти из-за того, что была занята собственными проблемами и не уделяла особого внимания конкретным людям. Б последние годы ее жизни Кришнамурти называл ее "амма" ("мать") и был лично предан ей, хотя у них существовали идейные разногласия.

Основная трудность для него состояла в общении с другими людьми, особенно с девушками его возраста. Несмотря на общепризнанный факт, что он должен соблюдать обет безбрачия, некоторые девицы стремились привлечь его внимание, и он, может быть, и хотел бы ответить им взаимностью. Теософы иронически называли этих девушек "гопи" – по названию пастушек, которые прислуживали богу Кришне в индуистской мифологии. Одна из них даже заявляла, что является реинкарнацией ЕПБ, очевидно желая придать своему увлечению законный характер.

Его разочарования, сомнения и огорчения усугублялись стремлением Ледбитера покровительствовать новым любимцам. Основным претендентом на его благосклонность был Десикачарья Раджагопалачарья [6]. Раджа, как он предпочитал, чтобы его называли, был сыном индийского теософа, принадлежащего к высокой касте. Родившийся в 1990 г., умный и красивый мальчик принадлежал к элите Общества и посещал теософскую школу в Бенаресе вместе с Ягной Шастри, сестра которого впоследствии вышла замуж за Джорджа Арундейла. Хотя после знакомства с Раджей в 1913 г. Ледбитер уехал в Австралию, он продолжал интересоваться этим мальчиком, который казался ему более подходящим кандидатом на пост мессии, чем Кришнамурти. В 1920 г. Раджа переехал в Лондон, где поселился у мисс Додж, своей покровительницы. Она финансировала его обучение в Кембридже и позже передала ему часть своего состояния [7].

Хорошая академическая успеваемость Раджи особо подчеркивала неудачи Кришнамурти, которому теперь приходилось делить с соперником всеобщее внимание.

Наверное, он чувствовал себя как наследник, которому угрожают пересмотреть завещание в пользу другого. Перед лицом такой угрозы Кришнамурти и Нитье пришлось опуститься до уровня обыкновенных английских школьников и обзывать новичка всякими словами. Возможно, теперь они на собственном опыте поняли, что испытывал Хуберт ван Хук, когда Ледбитер запретил ему прикасаться к вещам Кришнамурти, чтобы не запятнать их своими дурными вибрациями.

Однако Раджа ущемил своим появлением не только братьев. Как только Ледбитер познакомился с ним, то тут же решил, что, побывав святым Бернардом Клервоским в предыдущем воплощении, в будущем существовании ему предстоит последовать за Кришной в качестве реинкарнации Будды на планету Меркурий – и это очень расстроило Джорджа Арундейла, которому ранее было обещано это воплощение. То, что подобная причина могла глубоко огорчить Джорджа Арундейла, крепкого, мужественного молодого человека, ставшего во время войны офицером, явственно показывает ту атмосферу, которую создал вокруг себя непредсказуемый Ледбитер, избирая то одного, то другого любимца, устраивая столкновения по ничтожнейшим поводам и используя целую систему поощрений путем назначения заинтересованных лиц на определенное место грандиозной иерархии управителей Космосом и миром.

Эти причудливые прихоти затрагивали и главных лиц Общества, причем ни Анни Безант, ни Кришнамурти не были исключением. Однажды в 1914 г. теософы переехали в Таормину на духовные праздники – некое более удобное и более изысканное подобие Ессентуков Гурджиева с игрой в теннис и шарадами вместо работы по дому и духовных упражнений; группа состояла из Кришнамурти, Нитьи, Джорджа Арундейла, его тетки Франчески, доктора Марии Роке и леди Эмили. Как это часто случалось, они находились в состоянии легкого истерического возбуждения, ожидая событий, которые должны были последовать 11 января – в годовщину инициации Кришнамурти.

Вечером 10-го Кришнамурти провозгласил, что он ожидает какого-то события предстоящей ночью. Все удалились спать в надежде повстречать Учителей и пройти несколько шагов по Пути, но утром никто ничего припомнить не мог, поэтому они послали телеграмму епископу Ледбитеру с просьбой прояснить обстановку. Однако Кришнамурти незадолго до этого написал епископу, что хотел бы иметь больше независимости, и Ледбитер сердился на него. Видимо, это и объясняет, почему Ледбитер ответил, что в Таормине той ночью ровным счетом ничего не произошло, хотя в ту же ночь различные индийские ученики Ледбитера получили соответствующее повышение [8]. Английская группа перешла от эйфории к депрессии.

Подобная атмосфера сохранялась в большей или меньшей степени на протяжении всей войны, пока Кришнамурти разъезжал по Англии, окруженный каким-то подобием не то "царской" охраны, не то участников пикника, не то труппы странствующего цирка. Друзья, преподаватели, поклонники и просто прихлебатели окружали группу из Таормины плюс детей леди Эмили, Мьюриел Де Ла Барр, мисс Додж и случайных лиц. Мисс Додж обычно оставалась в Уимблдоне из-за своего артрита, и Кришнамурти с братом часто навещали ее там под неусыпным надзором леди Де Ла Барр. В конце войны основными руководителями этой группы стали Джордж Арундейл и Эмили Летьенс, причем между ними разгорелась борьба за первенство, осложняемая тем, что Арундейл безуспешно сватался к дочери леди Эмили Барбаре. Своего пика борьба достигла в 1915 г., когда Арундейл запретил Эмили посещать Кришнамурти, проживавшего в то время в Бьюде (Корнуолл), в очередной раз готовящегося к поступлению в высшее учебное заведение. Осуждая сентиментальность леди Эмили, Арундейл писал сопернице: "...вы использовали Кришну скорее для собственного удовольствия, чем ради какой-то другой цели... вы мешали работе Учителя, уделяя внимание более низменным частям натуры Кришны..." [9], и он упрекал ее в эгоцентризме, породившем "водоворот" чувств, которые только мешали оккультному прогрессу мальчика.

Расстроенная подобными обвинениями, леди Эмили тем не менее признала их правоту, хотя и нашла несколько преувеличенными и на некоторое время оставила своего любимца. Но фактически борьбу с Арундейлом выиграла она; раздосадованный отказом Барбары и отстранением с должности Будды Меркурия, а также занятый своей новой работой в качестве генерального секретаря Британского филиала Общества, Арундейл начал постепенно терять интерес к Кришнамурти. Вскоре он начал сомневаться, действительно ли новый мессия привязан к своему предназначению. В конце концов и самому Арундейлу предстояло сыграть немаловажную роль в будущем Космоса – роль, которая не требовала присутствия повсюду сующих свой нос немолодых дам или наивных мессий. В какой-то момент леди Эмили поняла, что потеряла Кришнамурти; с течением времени становилось все яснее, что никто не может претендовать на особую руководящую роль в жизни этого отстраненного, загадочного человека. Многим казалось, что они являются его близкими друзьями, но всем приходилось вскоре признать, что это не совсем так.

К счастью, леди Эмили тогда интересовало учреждение самоуправления Индии – в этом она пошла по стопам своего кумира, Анни Безант. Присутствие Анни в Индии к началу войны оказалось как нельзя кстати; всегда неспособная сопротивляться соблазнам публичной деятельности, она активно включилась в индийскую национальную политику. Как обычно, свои действия она объясняла божественным руководством. В 1913 г., во время судебного разбирательства по иску Нарьяньяхи, Владыка Мира повелел ей способствовать самоуправлению Индии и она с готовностью согласилась. Она выиграла в конце концов процесс и теперь могла целиком посвятить себя политическим делам. Миссия ее была ясна и занимала большую часть ее времени все следующее десятилетие.

С энтузиазмом поддерживая свою руководительницу, леди Эмили довольно бестактно проводила в своем доме собрания в поддержку индийского самоуправления, пока сэр Эдвин находился в Дели и составлял план строительства новой имперской столицы. В очередной раз ей был дан отпор. Мало того что "Тайме" поносила ее собрания, она совсем пала духом, когда миссис Безант, раздосадованная нападками прессы и не желавшая соперничества, посоветовала ей держаться подальше от политики – не ради Анни, конечно, а чтобы не ставить в неловкое положение сэра Эдвина.

Кришнамурти также должен был прийти к какому-то соглашению с миссис Безант. Несмотря на всю любовь и чувство восхищения, которые она вызывала, даже близкие знакомые побаивались ее стремления действовать по-своему. Продолжая поклоняться Кришнамурти как Великому Духу и склоняясь перед его духовным авторитетом, на практике она продолжала относиться к нему покровительственно. Сочетание покровительства и преклонения всегда проявлялось в действиях его наставников – Ледбитера, Арундейла, леди Де Ла Барр – и многие из них к тому же испытывали инстинктивное чувство превосходства перед мальчиком, стоявшим ниже их по социальным критериям и расовой принадлежности. В результате Кришнамурти испытывал болезненное ощущение нереальности происходящего, что только способствовало его желанию освободиться.

После войны ситуация не улучшилась. Временами Анни относилась к уже взрослому Кришнамурти как к Богу, а временами как к личному помощнику. Подобное отношение началось с момента ее возвращения в Европу в июне 1919 г., когда она открыла серию многочисленных столь любимых ею собраний и встреч. Она повсюду таскала за собой Учителя Мира, уговаривая его принимать участие в публичных собраниях и учить французский язык, чтобы обращаться к толпам в Париже. Для застенчивого молодого человека все эти собрания были сущей пыткой, но они же задали образец всей его дальнейшей жизни, в которой было очень много поездок и встреч. Но были также и приятные моменты. В свободные дни они совершали поездки в Швейцарию и Италию, сопровождаемые Нитьей и другими теософами. Но даже эти дни были омрачены. Обычно они принимали форму чтений и медитаций, во время которых Кришнамурти должен был интенсивно общаться со всей компанией, что перемежалось теннисом и гольфом. Компаньоны беспрестанно надоедали ему просьбами о публичных разговорах и личных консультациях по поводу их духовных состояний; все, казалось, пребывали в состоянии лихорадочного возбуждения.

Это возбуждение поддерживалось близостью Кришнамурти и тем, что все, в том числе и он сам, считали, что очень быстро продвигаются по пути духовного усовершенствования. В ранние годы теософии ЕПБ особо подчеркивала, что путь ученичества долог и нелегок – хотя иногда и делала некоторые исключения для фаворитов. Она утверждала, что испытательный период – первая стадия инициации – занимал семь лет, а срок последующих стадий зависел от духовных усилий ищущего. Ледбитер заметно сократил эти сроки, особенно с момента появления Кришнамурти. В 1920-х годах теософское сообщество было охвачено милленаристскими настроениями, и его предводители постоянно искали возможности обрести духовные заслуги. Духовная жажда охватила и тех, кто горевал по погибшим сыновьям, мужьям и братьям, надеясь обрести доказательства продолжения их существования, пусть и в какой– либо иной форме. Спиритизм вновь стал популярен, что способствовало росту влияния Теософского Общества и увеличению числа его последователей. Казалось, великие планы ЕПБ скоро должны воплотиться в жизнь.

Теософия не была единственным в своем роде явлением. В период между двумя мировыми войнами особенно усилились массовые движения, и всяческие вожди от Гитлера и Муссолини до Франка Бухмана и Эми Семпла Макферсона убеждали всех идти за собой и тем самым обрести спасение [10]. В это же десятилетие широко развернулись и молодежные движения – подобно тому, как девятнадцатый век открыл для себя понятие "ребенок", так и век двадцатый открыл понятие "молодежь". Религиозные и политические лидеры особое внимание начали уделять молодым; к тому же довольно большая часть предыдущего поколения была уничтожена в войне. Таким образом, молодежное движение отражало как символическое строительство нового мира, так и реальную действительность. Возникли многочисленные общества различных направлений. Такие организации, как "бойскауты", "гиды", "детские бригады", "Христианский союз молодых людей" и т.д., были призваны воспитывать характер и закалять физически. Особое внимание уделялось воспитанию силы духа, товарищества, нравственности, а также выработке некоторых практических навыков. А главное, они воспитывали подрастающее поколение в духе патриотизма и преданности социальным реформам. Хотя большинство детей, объединенных такими организациями, принадлежало к среднему классу, их членами могли стать и выходцы из более низких слоев общества. Лети и молодые люди посещали собрания, выезжали в летние лагеря, где многие городские дети впервые могли глотнуть свежего воздуха. Такие же организации, как "Гитлер Югенд", "Коммунистический союз молодежи" и всевозможные подобные им общества, аналогичными средствами осуществляли политическое воспитание. В течение очень недолгого времени казалось, что Теософское Общество даже лидирует среди подобных направлений, но вскоре оказалось, что это всего лишь иллюзия. Хотя в Теософское Общество и вступило большое число молодых членов, по большей части их привлекала непосредственно личность Кришнамурти или общегуманистические идеалы. Лидеры теософии все больше отдалялись от рядовых членов. Они старели. К концу войны Анни Безант было семьдесят два года, а Ледбитеру шестьдесят семь. Они руководили Обществом на протяжении почти двадцати лет.

Некоторые считали, что Анни ослабляет свою "хватку" по мере того, как усиливается ее давнее пристрастие к затейливым униформам и оккультным церемониям. Но несмотря ни на что, ей удавалось оставаться на гребне волны популярности, и она инстинктивно понимала, что Кришнамурти был ее наиболее ценным приобретением. Тогда он еще не был искусным оратором, но его застенчивость в сочетании с молодостью, вежливостью и приятной внешностью производили неплохой эффект. Он не был ни демагогом, ни высокопарным миссионером – скорее духовным наставником, говорящим слова внутренней истины. Вдобавок он походил на новое явление времени – на звезду кинематографа, не будучи при этом вульгарным.

В 1921 г. Кришнамурти представилась прекрасная возможность показать свои таланты перед всемирной аудиторией, когда барон Филипп ван Палландт, голландский аристократ, передал в дар Обществу свое поместье в Оммене. Нидерланды становились важным теософским центром, и замок Ээрде, изысканное поместье семнадцатого века, окруженное рвом и пятью тысячами акров земли, как нельзя больше подходил для штаб-квартиры теософской элиты; в его зале можно было проводить массовые собрания Ордена Звезды Востока. На протяжении десятилетия Общество устраивало международные собрания в Оммене – известном как центр Ордена. Часто здесь одновременно собирались тысячи людей, располагаясь на ночь в палатках, тогда как руководители могли пользоваться роскошными спальнями с гобеленами или особыми помещениями, расположенными на первом этаже и во дворе.

В лагере царила атмосфера религиозного возбуждения, политического идеализма и молодежных представлений о самоусовершенствовании и простом образе жизни, родившихся после войны. Тут проводились лекции, дискуссии и прочие виды теософской деятельности, но самым волнующим событием конечно же считались разговоры с самим Кришнамурти под звездным небом у пылавшего костра. Эти беседы положили начало его практике общественного наставника и научили его обращению с массами. Люди рассаживались вокруг него, он некоторое время ждал в тишине прихода вдохновения и готовности аудитории слушать, чтобы начать говорить. Его современник Гитлер использовал ту же технику, преследуя совершенно иные цели во время Нюрнбергского съезда, когда молча ожидал нарастания психологического напряжения толпы.

В отличие от Гитлера, Кришнамурти никогда не повышал голоса и не приводил толпу в яростное безумие, а, наоборот, давал каждому возможность испытать личный духовный подъем. В начале каждой речи он обычно запинался и лишь через некоторое время приходил к нужной теме и словам. Он не репетировал и не составлял план, хотя иногда и развивал тему, объявленную заранее, все время возвращаясь к одним и тем же проблемам: состраданию ко всему живому, искренности, честному самопознанию и необходимости каждому найти свой путь просвещения. Его речи действовали так убедительно еще и потому, что он сам казался воплощением своих идей. По контрасту с достаточно театральными Анни Безант и Ледбитером, хрупкий, непритязательный, скромно одетый молодой человек с тихим голосом не играл заученную роль, а искренне и свободно импровизировал.

У некоторых почтенных и авторитетных теософов, естественно, возникали возражения по поводу содержания речей, которые шли вразрез с представлениями о стадиях пути совершенствования, о периодах испытания, инициации и т. п.; но большинство слушателей внимали его словам всем сердцем. Любопытно, правда, что присутствовавшие впоследствии не могли прийти к общему мнению и вспомнить, о чем конкретно говорил Кришнамурти, а когда речи записывали, то ясные и вдохновляющие отрывки казались темными и банальными. Одни объясняли это конкретным моментом восприятия, другие самой личностью Кришнамурти; некоторые же верили в то, что на оратора нисходит божественный дух.

Каково бы ни было объяснение этого феномена, ясно одно – не обращаясь ни к кому в особенности, Кришнамурти мог убедить каждого слушающего в том, что тема важна именно для него лично. Наиболее вдохновленные последователи были даже убеждены, что слышали его слова, обращенные непосредственно к ним, даже если он говорил в действительности нечто противоположное. Возможно, все было в личном обаянии и в том, что каждый охотно находит подтверждение собственным мечтам и фантазиям. Странно, однако, что этот красивый молодой человек, настаивавший на необходимости искренности, ясности и честности, сам использовал те же театральные эффекты, что и Анни Безант. Однако его приемы казались естественными и спонтанными, тогда как ее – продуманными и рассчитанными, но тем большее впечатление они производили. Сдержанный и немногословный при всех других обстоятельствах, Кришнамурти вечерами у костра в Оммене совершенно преображался, и его вдохновенное красноречие подтверждало его особый духовный авторитет.

Как в случае со многими великими актерами, этот феномен проистекает из эмоциональной и психологической сторон характера Кришнамурти. Его призывы отказаться от предрассудков и иллюзий основаны отчасти на индуистских идеях, впитанных им в юности, но отчасти на анализе своих собственных недостатков – в детстве он часто бывал рассеянным. Годы спустя один из присутствовавших на встречах с Кришнамурти, давно расставшимся с теософией, тонко заметил, что при общении с людьми он ведет себя подобно зеркалу, отражая их душевные состояния [ href=#n11>11]. Так, одинокий человек, говоривший перед многочисленной аудиторией, постоянно обретал все новых последователей, как это случилось в 1909 г. в Адьяре, когда его впервые увидел Ледбитер.

Любовь аудитории, возможно, и приятна, но ее требовательность зачастую вызывает раздражение, что может подтвердить любой актер. Кришнамурти начал уставать. Вряд ли это покажется удивительным, если учитывать не только постоянные публичные выступления, но и два других тягостных обстоятельства. Во-первых, он находился вдали от дома и привычного окружения. В отличие от обладавшего сильным характером Гурджиева, который был в состоянии возить с собой свою семью, и Штейнера, который никогда надолго не покидал привычной ему обстановки и покровительствующих женщин, Кришнамурти был оторван от своих корней и из-за этого становился более замкнутым. С миром, в котором он вырос, его связывал фактически только брат.

К тому же в чужой стране он не мог создать собственную семью. Одно дело ухаживания, но о том, чтобы Учитель Мира женился или вступил с кем-то в любовную связь, не могло быть и речи. Руководители Общества в конце концов дали добро на союз Арундейла с индийской девушкой и согласились с тем, что Раджа ухаживает за американкой, но Кришнамурти должен был быть выше всего земного. Кришнамурти и сам в теории поддерживал такую идею, что не мешало ему влюбляться в своих ровесниц – дочерей членов Общества. Большинство из них довольствовалось простым флиртом [12].

Недовольство и разочарования тяжело сказывались на эмоциональном состоянии Кришнамурти, и в 1922 г. оно стало кризисным, когда они с Нитьей посетили Америку по пути из Австралии в Европу. Кришнамурти к тому же серьезно беспокоился по поводу здоровья своего брата; некогда живой и энергичный, Нитья страдал туберкулезом. Болезнь усиливалась, и ему рекомендовали поехать в Швейцарию на лечение. Врачи считали, что путешествие через Индию будет слишком утомительным для больного. Поэтому братья поплыли через Тихий океан и Австралию, сделав остановку на Западном побережье Америки, чтобы немного отдохнуть.

В Калифорнии находилось несколько "мятежных" ответвлений теософии, основанных после того, как Джадж порвал отношения с Адьяром. В Пойнт-Ломе Кэтрин Тингли до сих пор боролась с финансовым кризисом. Существовал также культурный и миссионерский центр, основанный адьярским обществом в Кротоне: Анни Безант он служил своеобразным оплотом на "вражеской территории". Но соперничество с Пойнт-Ломой и местными обществами было не единственной причиной его основания. Хотя Ледбитер предпочитал жить в Австралии, Калифорния в теософской мифологии оставалась важным регионом, где должна была предположительно возникнуть будущая раса. Секретарь местного Теософского Общества Джордж Уоррингтон предложил Кришнамурти с братом пожить некоторое время в имении вблизи Лос-Анджелеса, расположенном в долине Охай, которая славилась своим здоровым климатом.

После обычных мелких неприятностей на теплоходе, когда белые пассажиры не были настроены допускать в свое общество "цветных" и "ниггеров", которые теснились на нижней палубе и в кочегарке, широкие просторы Калифорнии произвели приятное впечатление на Кришнамурти. Лос-Анджелес вовсе не был лишен расовых предрассудков, но атмосфера в нем была более свободной и гостеприимной, чем в Европе или Австралии.

Долина Охай, тогда практически незаселенная, находится приблизительно в восьмидесяти милях от побережья и представляет собой живописное место с чудесными холмами, апельсиновыми рощами, свежим воздухом и теплым климатом. Братьев поселили в коттедже, принадлежавшем местной землевладелице Мэри Грей, под присмотром дочери мистера Уоррингтона.

Однако здоровье Нитьи продолжало ухудшаться, и скоро им потребовались дополнительное внимание и помощь. Семья Уильямсов проживала в другом коттедже миссис Грей в Монтесито, и одна из дочерей – Эрма – увлекалась теософией. Она даже утверждала, что их семейство имело давние связи с теософией, восходившие ко временам ее дедушки, Карла Вальдо. По ее словам, этот немецкий аристократ, оказавшийся на чужбине в Нью-Йорке и зарабатывавший на жизнь сдачей внаем кебов, присутствовал на похоронах, которые полковник Олькотт организовал для его соотечественника Барона де Пальма в 1876 г. Тогда Вальдо, правда, не стал теософом, но старинная связь с основателями Общества побуждала Эрму к особому отношению к теософии. Эрма познакомила Кришнамурти и Нитью со своей сестрой Розалиндой, которой недавно исполнилось девятнадцать лет.

Это была привлекательная девушка с голубыми глазами и стройной фигурой; она увлекалась спортом, любила животных и не особенно интересовалась духовными вопросами, что, очевидно, было только к лучшему. Обоим братьям нравилась ее жизнерадостность и естественность, и вскоре они даже стали оспаривать друг у друга право на ее внимание. Дни она проводила в коттедже, а ночевать уходила в расположенный поблизости дом миссис Грей. Пока Кришнамурти медитировал, а Нитья отдыхал, она прибиралась в доме и готовила еду. В свободное время все трое читали стихи и гуляли по долине.

Братья настолько привязались к Розалинде, что даже написали письмо к Ледбитеру, спрашивая, уж не была ли она их матерью в прошлом рождении. Епископ сомневался, потому что их мать умерла два года спустя после рождения Розалинды. Возможно, это к лучшему, потому что статус матери был бы слишком определенным и, вероятно, помешал бы непринужденности их отношений, тем более что Нитья, похоже, испытывал к ней особые чувства. Может быть, по этой причине (как считает дочь Розалинды), а может быть, вследствие сочетания всех факторов, усложнявших жизнь Кришнамурти, в том числе привязанность к Розалинде, а также страх потерять брата (из-за нее или из-за его болезни), Кришнамурти вскоре заболел и сам. Поэтому пребывание в Охайе продлилось почти на год.

Это недомогание носило, по всей видимости, психосоматический характер, но проявляющимся время от времени симптомам болезни, которые в теософских кругах известны под названием "процесс", предстояло играть важную роль в его жизни. Как явствует из писем к Анни Безант, Ледбитеру, мисс Лодж и леди Эмили, эти симптомы состояли в мучительных физических болях и мистических переживаниях [13]. В первый раз это длилось несколько дней, потом с перерывами могло продолжаться несколько месяцев. В течение всей жизни Кришнамурти периодически испытывал эти мучительные состояния.

Обычно это начиналось с ощущения слабости и боли в шее, постепенно распространявшейся на всю спину. По мере усиления боли Кришнамурти мог терять сознание. Приходя в себя, он испытывал мистическое чувство выхода из тела и единения с высшими сферами, а также чувство мучительной брезгливости к физическому окружению. Он боялся солнца и жары, отказывался выходить из дома, искал тишины и покоя. Он успокаивался, положив голову на колени Розалинды, чье присутствие действовало на него умиротворяюще.
..https://cont.ws/@inactive/811572

П. Вашингтон - Бабуин мадам Блаватской 12. ШКОЛА И ЖИЗНЬ

Одним из последствий послевоенного периода стал интерес к проблемам образования, основанный на вере в то, что правильное воспитание подрастающего поколения может предотвратить очередную войну. Поэтому экспериментальная педагогика приобрела необычайную популярность; теоретики и практики дискутировали на тему о том, как воплотить в жизнь древнюю мечту о сообществе всесторонне развитых людей, о мире индивидуумов, творческие способности которых вкупе с открытостью позволят им победить эгоизм, вне всякого сомнения являвшийся причиной последней войны.

Теории множились, и всевозможные гуру решили принять участие в полемике. Теософия и антропософия всегда особое внимание уделяли идеалу всесторонне развитой личности, физические и умственные способности которой не мешают проявлениям духовной сферы. Они также основали организации для практического воплощения этого идеала. Эти организации представляли собой широкий спектр учреждений – от добровольных собраний лож, летних школ и конференций до детских садов и начальных школ, открытых Безант, Тингли и Штейнером; появились также университеты со своими собственными исследовательскими отделениями. Теософское и Антропософское Общества ратовали за соединение современных методов преподавания с древними духовными истинами.

Однако не все Учителя разделяли этот оптимизм. Например, Гурджиев рассматривал высокоинтеллектуальные разговоры о мире во всем мире и о братстве людей как некое помешательство. Он, как и Ницше, весьма пессимистически относился к подобным идеям, считая, что именно они способствовали развязыванию войны. Все более увеличивающееся несоответствие между идеалом и действительностью порождало невыносимое напряжение в душах отдельных людей, как и во всем обществе, и приводило к характерному для девятнадцатого века лицемерию, загоняя вглубь потаенные конфликты. Но и Гурджиева не обошел стороной интерес к реформе образования, хотя и весьма необычным образом.

Для основания новой школы необязательно требовались кирпичи и раствор – хотя многие духовные учителя придумывали новое применение старым зданиям и добывали необходимые средства для их содержания; можно было обойтись и без них. Кришнамурти временами учил просто под открытым небом, его школой был летний лагерь; Анни Безант и Анна Кингсфорд читали лекции в салонах и гостиных; но Штейнер побудил своих последователей построить специальное здание.

Более важным было не помещение, а методика обучения. У Успенского была собственная теория "школы", согласно которой приобрести эзотерические знания невозможно без приобщения к истинной педагогической традиции [1]. Ядро духовного обучения – это не слепое следование догме, но передача живой древней мудрости, причем необязательно в словесной форме – отсюда и интерес к движениям и специальным упражнениям. Трудность состояла в том, что мудрость нельзя приобрести посредством самообразования, то есть самостоятельным изучением или анализом, ибо невозможно обобщить универсальную истину в нескольких фразах, которые можно заучить наизусть. Здесь необходим Учитель, который сам, в свою очередь, был обучен другим Учителем. Таким образом, непременное условие обучения – это Учитель, а также его место в цепи преемственности.

Но где найти Учителя? И, что самое главное, как определить, что поиски увенчались успехом? О каком "успехе" в данном случае может идти речь? Эзотерическое знание по определению является знанием "тайным", и поэтому можно не догадаться, что цель перед вами, даже если вы ее достигли. Здесь неизбежно приходишь к вопросу о доверии некоему непроверенному авторитету – как случилось с самим Успенским непроверенному потому, что какой успешной ни казалась бы его деятельность, изменчивая и непостоянная природа духовного развития подразумевает, что любая видимость может оказаться лишь обманом чувств.

Более того, согласно западной либеральной традиции, которая оказала влияние в большей или меньшей степени на всех Учителей, о которых идет речь в этой книге, каждый человек является уникальной личностью. Это значит, что если даже X владеет многими эзотерическими тайнами и является самым подходящим Учителем для ученика Y, он не может быть автоматически самым подходящим Учителем для ученика Z. И, наконец, встает вопрос, что есть "истина" в духовной сфере. Мастерство учителя музыки можно оценить по тому, насколько ловко пользуется его ученик музыкальным инструментом, мастерство врача оценивается по здоровью его пациентов. Но чем измерить "успех" ученика в школе духовности – ведь сам термин "успех" в данном контексте не совсем подходит для описания достижений в этой области.

Блаватская и Ледбитер ссылались на непосредственное общение с Учителями и полагались целиком на свою силу убеждения. Гурджиев действовал приблизительно тем же образом. Более щепетильные Успенский и Штейнер, чувствительные к проявлению шарлатанства, старались выявить и обосновать подлинную эзотерическую и педагогическую традицию.

Кришнамурти пришел к абсолютно противоположным выводам. Вместо того чтобы искать эзотерическую традицию, каждый человек должен сам найти способ своего развития. И в самом деле, традиция и доктрины могут стать барьерами на пути личного прогресса, потому что для каждого индивидуума существует собственная дорога, недоступная остальным. Теософия именно потому пришла в упадок, что каждый день в ней появлялся новый проповедник, заставлявший других принять на веру его положения. Но эти же идеи и ставили Кришнамурти в двусмысленное положение, ибо, отрицая какое-либо духовное лидерство, он тем не менее понимал, что его последователи считают его своим Учителем. А если он не Учитель, то почему учит?

Иногда он пытался разрешить это противоречие, отрицая, что он Учитель, или настаивая на желании не иметь учеников и не основывать свою традицию, а, наоборот, обращаться к тем, кто находится на распутье, чтобы они сами выбрали свою дорогу. В таком случае он был бы уже не Учителем, а примером. Большинство же его аудитории не воспринимало различия между этими словами. Та страсть, с которой он говорил и обращался к каждому конкретному слушателю, со всеми его ошибками и заблуждениями, сама по себе уже предполагала духовное наставничество; отрицание позитивной доктрины само по себе становилось конструктивным методом.

Находились циники, утверждавшие, что он едва ли решится оставить такую выгодную карьеру. Для Кришнамурти его духовный авторитет мог стать прибыльным бизнесом. В течение 1920-х годов, особенно после того как он начал разъезжать по Америке, издавна славящейся пристрастием к религиозным экспериментам, он постепенно становился своего рода "звездой", в которой гармонически сочетались прекрасная внешность, экзотическое происхождение и дар убеждения. За это десятилетие Раджа превратился в его последователя и импресарио; под его руководством собрания привлекали к себе внимание многочисленных толп. Слава Кришнамурти приносила ему немалый доход, но тем труднее становилось убеждать аудиторию в том, что у него нет никакой положительной доктрины.

Проблема истинного обучения, а не превращения учеников в подобие учителя постоянно интересовала тех, кто своей целью ставил духовную эволюцию, а не личное преуспеяние. К этому неизбежно приводила западная культура, с ее упором на личность – порождая еще один парадокс для тех, кто считал себя приверженцем восточных религий, культивирующих необходимость избавления от всего личного как первый шаг по пути просветления. То же самое подразумевалось и в первых стадиях Теософского Пути, хотя Кришнамурти был, возможно, единственным теософом, который попытался реализовав их на практике.

Граф Герман Кейзерлинг пытался разрешить эти парадоксы, представляя свою деятельность не как поучение, а как диалог; самого себя он называл "церемониймейстером" (распорядителем), а не педагогом [2]. Целью этой Школы Мудрости, располагавшейся в небольшом немецком городке Дармштадте, было способствовать достижению понимания и просветления посредством дискуссий. Кейзерлинг родился в 1880 г. и происходил из знатной балтийской семьи; много путешествуя по Востоку, он жил в своем балтийском поместье, пока революция не вынудила его в 1918 г. переехать в Берлин. Б следующем году он женился на внучке Бисмарка.

Кейзерлинг получал образование в университетах Дерпта и Гейдельберга, в традициях кантианского идеализма. Как и Штейнер, в своем духовном и философском развитии он испытал влияние Гете. Большое воздействие на него оказали также "Основания девятнадцатого столетия" Хьюстона Стюарта Чемберлена и работы австрийского философа и мистика Рудольфа Касснера [3].

Почти все, что осталось от него, – это понятие о Философии Смысла туманное немецкое название для образа мысли, который его изобретатель не смог более или менее сносно определить во всех его невероятных по объему трудах, хотя, как кажется, эта концепция чем-то была похожа на теософию. Суть состояла в том, что за всеми феноменами кроется глубинная и вечная ценность – тот смысл, который можно понять только интуитивно и невозможно выразить словами. Этот смысл, или значение, представляет собой фундаментальную реальность, общую для всех культур.

Кейзерлинг с интересом относился к Теософскому Обществу, особенно после посещения Адьяра в 1913 г. Его привлекала восточная философия более всего буддизм – которая представляла разительный контраст с материалистической философией Запада. В то же время он, как и Штейнер, предупреждал против слепого подражания восточному образу мысли и настаивал на том, что его современники должны следовать своим собственным духовным и философским традициям. Тем не менее он верил, что Восток сможет научить двум великим истинам – истинам, которые, как ни странно, походили на доктрины немецкой идеалистической философии, которую Кейзерлинг усвоил в университете.

Во-первых, понимание, то есть восприятие смысла, существует вне слов: как и реакция слушателя на музыку, оно не может быть выражено посредством языка. Какое-то представление о нем может дать высокая поэзия, но именно в силу вышеуказанных причин такая поэзия непереводима. Жители Запада, привыкшие к внешнему выражению, а не к внутреннему пониманию, отрицают этот факт – они думают, будто то, что невозможно выразить словами, невозможно и понять. Во-вторых, истина, как и мудрость, субъективна. Но жители Запада воспринимают истину как факт объективный и желают выражать ее в форме научного знания. Высшая форма западного знания – это научное знание и техника, и чем более доминирующими становятся эти формы, тем дальше современный человек уходит от других представлений об истине.

Согласно Кейзерлингу, эти две идеи – то, что понимание существует вне слов и что истина субъективна – можно найти в индийских философских системах, в виде представления о том, что мысль не средство оформления реальности, но она сама и есть реальность. Для европейцев мысль всего лишь средство достижения материалистической цели и такая установка отвлекает их от понимания духовного мира и даже препятствует признанию его существования.

Кейзерлинг был согласен с Йитсом, утверждавшим, что теософия допустила ошибку, пытаясь сблизить религию и западную науку, истину субъективной мудрости и истину объективного факта. Эта попытка неизбежно привела к стремлению достигнуть внутренней реальности снаружи, достигнуть духовного посредством материального. Целью ее является знание, а не бытие. В этом Кейзерлинг сближается со своим современником, философом Мартином Хайдеггером, занимавшимся подобными вопросами с точки зрения академической философии. Оба разделяли мнение, что наука может привести только к знанию, а не к пониманию или истине.

По мнению Кейзерлинга, это понимают два типа людей, которые достигают адекватного выражения смысла различными путями: художники: то есть деятели искусства, и те, кого Платон называл философами-правителями, мудрость которых дает им право управлять другими. Художники открывают или даже создают значение (Кейзерлинг не уточняет различие между открытием и творением), и искусство таким образом воплощает в себе вечный "смысл", познавая его инстинктивно. Но выше художников – философы-правители, которые наделяют смыслом жизнь. Таковы были Платон и Будда (без сомнения, Кейзерлинг подозревал, что тоже принадлежит этому типу людей).

В том брожении идей, которое охватило Германию после Первой мировой войны, учение Кейзерлинга вскоре стало популярным. Ему, как и Штейнеру, удалось переключить интерес публики с Востока на западную культурную традицию. В 1919 г. герцог Гессе, интересовавшийся, как и его потомки, духовными материями, пригласил его в Дармштадт. Герцог предоставил ему виллу, где философ основал то, что он назвал "Свободной Школой Философии" – свободной в том смысле, что любые темы можно было обсуждать свободно и не существовало определенной программы. К 1920 г. это учреждение было переименовано в "Школу Мудрости"; после непродолжительного функционирования в виде колледжа, школа превратилась в ежегодный коллоквиум, проводимый в различных точках Европы – однажды таким местом оказался пляж в Форменторе.

Одной из отличительных черт школы, напоминавших о ее "домашнем" происхождении, было стремление ее основателя дать каждому голосу право быть выслушанным. Кейзерлинг не хотел навязывать свою точку зрения. Вместо этого он ратовал за творческую полифонию, которую школа помогла бы гармонизировать во время коллоквиумов. Целью школы было не воспитание философов, то есть мыслителей, выстраивающих связные системы, но появление философствующих людей: индивидуумов, способных формулировать вопросы и рассматривать проблему со многих точек зрения. По мнению Кейзерлинга, именно таково должно быть основание духовного и социального прогресса. Дискуссии публиковались в журнале "Leuchter", и тот же самый подход отличает последующие сочинения Кейзерлинга, ставящего фрагмент выше трактата и афоризм выше параграфа. Несмотря на его восхищение Гете, литературным идеалом Кейзерлинга, как и Хайдеггера, был Гельдерлин. Совершенства можно достигнуть только посредством смерти. И в самом деле, совершенное – то есть "завершенное" – и является смертью. Жизнь же неоднородна, субъективна и фрагментарна.

Нельзя представить себе ничего, более отличного от этой школы, чем школа Штейнера. Эта школа мудрости находилась не так далеко от Дармштадта – в Дорнахе возле швейцарского Базеля. К тому времени Штейнер уже основал свою антропософскую группу, отколовшуюся от теософии, и в 1911 г. он приобрел для нее здание в Штуттгарте, где у него нашлось немало последователей. Вскоре после разрыва с теософией он начал собирать средства для постройки штаб-квартиры в Швейцарии. Первый камень в основание нового здания был заложен на церемонии, состоявшейся в сентябре 1913 г. под завывание сильного ветра и во внезапно наступивших сумерках, но Штейнер не счел это дурным предзнаменованием и к концу года закончил модели основных сооружений. Вскоре начались работы, и здание, призванное воплотить в жизнь идеи Гете об искусстве и духовности, получило название "Гетеанум" [4].

Быстрый ход строительства, продуманные детали – от резных украшений до витражей – словно свидетельствовали о здоровой практической стороне антропософии: художники и интеллектуалы, ремесленники и любители, рядовые члены и руководители работали вместе над постройкой деревянного дворца объемом более шестидесяти пяти тысяч кубических метров, покоящегося на каменном основании и увенчанного шиферной крышей в норвежском стиле. Штейнер не только проектировал здание, он руководил буквально всеми работами, включая замысловатые декорации. Он также лично работал на строительстве здания в промежутках между поездками по Германии и Центральной Европе. Ничего подобного ранее не видели, и за небольшой срок своего существования (здание сгорело в декабре 1922 г.) дворец стал объектом паломничества не только антропософов, но и просто любителей искусства, интересовавшихся зримым воплощением эстетических взглядов Штейнера.

Следуя за Гете, который разделял представления каббалистов о том, что Господь создавал все сущее посредством дыхания, Штейнер рассматривает Землю как живой организм; смена времен года для него символизирует процесс дыхания [5]. Летом Земля выдыхает, зимой она вдыхает. Человечество включено в процесс жизни как органическая часть; жизнь человечества и человека вплетена в сезонные, исторические, глобальные и космические жизненные циклы. Во время равноденствий человек меняется физически и духовно. Таким образом, человечество является частью эволюционирующего макрокосмического духовно– физического организма, повторяющего все стадии развития на микрокосмическом уровне. Духовная история человечества – также часть этого процесса. Штейнер считал, что современное человечество утратило духовную, эстетическую и познавательную целостность, за что теперь и расплачивается. Всякая деятельность и всякая вещь, производимая человеком, должна способствовать обретению этого утраченного единства всеми возможными способами.

Поэтому архитектура и пространство Гетеанума должны были выражать органическую вовлеченность Человека в Природу и фокусировать духовную энергию. Все в этом здании должно было быть функциональным и значимым. Много писали об уникальности стиля Штейнера, хотя в декоративной отделке дома, особенно в таких деталях, как совершенно отличавшиеся друг от друга колонны или оконные рамы, довольно явно просматривался стиль модерн. Штейнер был убежден, что художественная форма возникает из внутренней духовной необходимости, если произведение по-настоящему величественно и значимо, каким и должно быть подлинное германское искусство. Поэтому все в доме должно было словно "проистекать" друг от друга, следуя теории метаморфоз Гете, согласно которой все органическое непрерывно меняется и эволюционирует, и собственному восприятию Штейнера аур или силовых линии, которые, в его понимании, окружают каждое живое существо. В планировке и дизайне помещений бросается в глаза отсутствие прямых линий, которых, по возможности, старались избегать. Декорации были продуманы вплоть до мельчайших деталей. Даже цвета стекол окон, стен и потолков соответствовали цветовой теории Гете и Штейнера; разные оттенки символизировали разные состояния души и были предназначены производить различные психологические и духовные эффекты. Строительные материалы выбирались тоже очень тщательно; использовались краски только растительного происхождения.

Округлые и плавно изгибающиеся линии порождали конструктивные проблемы, особенно когда потребовалось возвести два пересекающихся деревянных купола разных размеров, венчающих основное здание (один из них был больше купола Собора св. Петра). Поскольку они входили один в другой, их невозможно было укрепить стандартным способом – скрытыми архивольтами и потому было разработано особое крепление, так чтобы они поддерживали друг друга. Но инженерные проблемы отступали перед более общими соображениями о многофункциональности здания. Пространство под куполами, где могло разместиться более тысячи людей, представляло собой одновременно и лекционный зал, и аудиторию для антропософских собраний по образу теологических конгрессов. Были предусмотрены и жилые помещения, и пространные мастерские, и вскоре, подобно Пойнту-Лома, Гетеанум стал не только храмом, но и общественным, художественным и образовательным центром. Подобно Гурджиеву, Штейнер выступал одновременно и как терапевт, и как маг. Он поставил цель свести воедино все аспекты и проявления жизни, чтобы личная духовная эволюция человека могла способствовать эволюции всего общества. Таким образом, Гетеанум рассматривался буквально как космический проект.

Страстью к грандиозным проектам Штейнер во многом обязан Вагнеру. Решив поселиться в Швейцарии, после того как ему отказали власти Мюнхена, Штейнер говорил с землевладельцами о строительстве нового здания и некоторое время спустя присутствовал на спектакле "Парцифаль" в собственном театре Вагнера. "Парцифаль" – это опера, в которой воплощены представления композитора о "Gesamtkunstwerk", или синтетическом произведении искусства, примененные в данном случае к легенде о святом Граале. Постановка произвела неизгладимое впечатление на Штейнера, который к тому времени уже интересовался концепцией драмы как способа переживания религиозного опыта и сакрального действия. Нечто подобное он нашел в попытке Эдуарда Шюре преобразовать орфические ритуалы и приспособить их к современной сцене. Объединив идеи Вагнера и Шюре с собственной доктриной, он написал пьесы-мистерии, которым предстояло сфокусировать всю активность Дорнаха и которые до сих пор входят в антропософский репертуар.

Эти пьесы, изображающие духовную эволюцию одних и тех же персонажей на протяжении четырех сцен (пятая так и не была написана), объединяют искусство речи, движения, цвета и декораций, дав новый толчок развитию эвритмики [6]. Эвритмия Штейнера (в отличие от эвритмики Далькроза) определяется как зримая речь и песня и основывается на идее о том, что воздействие на людей оказывает не только смысл, но и звучание слов. Звуки создают невидимые волны, движущиеся в воздухе, и их можно перевести в видимые формы, похожие на те линии, что встречаются в живописи и скульптуре Штейнера. Но слова сами по себе тоже значимы, поэтому их тоже можно использовать наряду с движениями.

Как и Гурджиев, Штейнер верил, что танцевальные ритмы созвучны космическим ритмам и могут дать ключ к пониманию природы последних, и что древние храмовые танцы, которые ныне забыты, отображали именно эти ритмы и их соотнесенность с человеком. Все во Вселенной пронизано невидимым ритмом; беда современной жизни заключается в том, что люди утратили естественное чувство ритма – и в окружающем мире, и в собственных телах. Если воссоздать их в танце – искусстве, в котором сходятся все способности человека, то можно узнать истины космологии и космогонии. И поскольку это такое искусство, в котором воплощаются представления о пространстве и времени (и их взаимодействии), танец является потенциальным средством открыть древнюю формулу, поиски которой побудили мистера Фельта и его друзей за сорок лет до того основать Теософское Общество. Таким образом, танец стал необходимым средством приобщения к антропософии: средством, которое может преобразовать дискурсивную науку о духе в непосредственное восприятие Бытия.

Обостренное ощущение Бытия как противоположности обыденного существования было целью другой знаменитой школы того времени, находившейся в замке Шато-дю-Приере-де-Басс-Лож. Здесь в октябре 1922 г. Гурджиев открыл в очередной раз свой Институт Гармоничного Развития Человека, вступив, как он сам выразился в "один из самых безумных периодов" своей жизни [7], а также, добавим, и жизни других людей.

В отличие от плавных линий здания Штейнера с их перетеканием форм, этот "замок" представляет собой крепкий, но в то же время элегантный особняк, симметрично расположенные окна и тщательно продуманный декор которого отражает дух иерархии и склонности к земному, характерные для Франции середины XVII века. Гурджиеву предстояло превратить его в некое собственное подобие Гетеанума. Находившееся в сорока милях от Парижа, окруженное парком в Авоне, близ Фонтенбло, здание было окружено высокой каменной стеной; за воротами открывается двор с фонтаном. Поместье простирается на 250 акров. Сначала Гурджиев арендовал его, а позже купил за семьсот тысяч франков у вдовы мэтра Лабори, юриста, прославившегося защитой Дрейфуса.

Строения были довольно крепкими и прочными, с прекрасными салонами и оранжереей, но в поместье никто не жил с 1914 г., и комнаты были пыльными и грязными, сад зарос. Гурджиев снял дом в Отейле и сразу же приступил к делу, приказав одним ученикам приводить в порядок замок, а другим работать над священными танцами в парижском Далькрозианском институте. Впоследствии репетиции перенесли в старый ангар, расположенный на территории поместья, который был разобран и вновь возведен, заново оснащен печами, резервуаром, витражами и подмостками, накрытыми изысканными коврами. Пол помещения, известного под именем Учебного Дома, представлял собой утрамбованную землю, а стены были украшены рисунками и различными изречениями. Всего в нем могло поместиться триста человек.

Сразу же началось и обычное самовосхваление, и надувательство – в новом проспекте утверждалось, что Институт Гармоничного Развития Человека известен во всем мире, что число его членов достигает пяти тысяч человек, что он располагает постоянным штатом преподавателей практически по всем дисциплинам, и великолепным медицинским отделением, в котором пациенты могут пройти курсы психотерапии, гидротерапии, магнитотерапии, электротерапии, диетотерапии и дулиотерапии [8]. На самом деле штат состоял из самого Гурджиева и его старых учеников: Стьорнваля, Гартманнов и Зальцманнов; программа обучения представляла собой странную смесь теософии и суфизма, а число учеников не превышало 150 человек. Но поскольку расхождение между кажущимся и реальным было одним из основных пунктов учения Гурджиева, то, возможно, эти противоречия никого не должны были смущать.

Из 150 учеников около 40 со временем поселились в Приере (их количество постоянно колебалось), и они представляли собой занятное сочетание – одна половина представляла собой выходцев из России и стран Восточной Европы, а другая – представляла высшие слои британского среднего класса. Выходцы из Восточной Европы были в основном славянами и армянами, большинство которых не знало ни французского, ни английского языков. В 1923 г. к ним присоединились оставшиеся в живых члены семейства Гурджиева, приехавшие из Грузии. Восточный контингент, помимо всего прочего, придавал институту экзотический колорит. Предоставленные самим себе, немногие из них учили французский, и когда Учитель периодически выставлял их, они оказывались практически без средств к существованию. В более удачное время они помогали в постановках священных танцев и жили за счет его щедрости.

Лет за тридцать до тою, большинство англичан вступили бы в Теософское Общество. Сейчас же большинство из них разочаровалось в теософии и искало более радикальные доктрины, требующие строгой личной дисциплины. Они нашли то, что искали у Гурджиева. Он предлагал именно то, чего недоставало теософии: тяжелый труд, строгую дисциплину, психическое напряжение, новизну – и характерную смесь властного контроля с чарующей свободой, проистекающей из сознания отказа от привычного комфортного образа жизни и подчинения чужой воле.

Кроме того, Гурджиев предоставлял то, чего многие теософы, любящие дисциплину или нет, всегда страстно желали: контакт с реальным Учителем Мудрости; существом, если и не принадлежащим кругу Бессмертных, то, по крайней мере, находящимся в непосредственном контакте с ними или с тем, что Успенский называл Источником. Но и это составляло только часть авторитета Гурджиева. Он сам по себе обладал незаурядной личностью, даже его враги признавали, что он представляет собой силу, с которой нельзя не считаться. И подчинения он требовал беспрекословного.

Жизнь в Приере шла по образцу, установленному в Броктоне и Ессентуках; обитатели как будто находились в постоянной осаде, да так в каком-то смысле и было. Врагом был сам Гурджиев. Он навязывал всем свой деспотизм, перемежавшийся снисходительным покровительством, и настаивал на том, чтобы обитатели подчинялись не только его капризам, но и полутюремному режиму, учрежденному для учеников. Правила запрещали им находиться в определенное время в определенных местах или покидать помещение без разрешения. Правила предписывали также работу по дому и саду. Несколько комнат были обставлены роскошной мебелью, собранной со всего поместья, но они предназначались в основном для богатых посетителей, новичков, любимцев и самого Гурджиева. Остальные жители обитали в чердачных помещениях – в той части дома, что называлась "Монашеский коридор", где, разделенные по полу, они обитали в чрезвычайно простой обстановке. Дети жили отдельно от родителей в небольшом домике в парке; взрослые присматривали за ними по очереди.

Несмотря на периодические прихоти Учителя, режим дня в Приере, определенный до мелочей, был спартанским [9]. Между шестью и семью часами утра – завтрак, состоявший из кофе и поджаренного хлеба, а затем работа. В двенадцать часов перерыв на обед. Обычно он состоял из супа и хлеба. После обеда снова работа, а затем ученикам предоставлялось немного свободного времени до ужина в семь часов вечера. После ужина занятия гимнастикой, танцы, разговоры и дискуссии до девяти часов, а иногда и до поздней ночи. Спать тогда ложились в три или четыре часа утра. Этот режим соблюдался в будние дни. В субботу он оживлялся баней и танцами – тогда на смену Спарте приходила Азия. Посещения влиятельных и известных гостей отмечались пышными банкетами. С другой стороны, Гурджиев устраивал посты: несколько дней – только апельсины и простокваша, затем клизма и несколько дней вовсе без еды, день с бульоном и день с бифштексом. В воскресенье все отдыхали.

Ученики готовили пищу и проводили уборку. Чтобы приготовить завтрак, повар должен был встать в половине пятого, принести уголь, растопить печь, поджарить хлеб и сварить кофе. Сразу после завтрака ставили на огонь двадцатипятилитровые кастрюли с супом и прибирали на кухне. Пока одни ученики готовили, другие обрабатывали огород, ухаживали за курами, полировали мебель, натирали полы и следили за порядком в огромном доме.

По разительному контрасту с одухотворенной теософией, которая презирает человеческий быт, как помеху на Пути, Работа [10], так стали называть практику института Гурджиева, основное внимание уделяет физическому труду и общему распорядку. Пока последователи Кейзерлинга вели аристократические беседы, а последователи Штейнера искали Бога в искусстве и окружающем, ученики Гурджиева ежедневно занимались тяжелой работой, посещали собрания и выполняли упражнения, призванные пробудить душу от сна. Именно этот распорядок – а не доктрина – привлекал ту часть учеников, приезжавших из Англии и выросших в среде высшего и среднего классов. С детства их окружал мир, который сатирически изображали в своих произведениях Олдос Хаксли, Л.Г. Лоуренс и E.M. Форстер: мир, где лакеи и слуги выполняли за своих хозяев практически все, за исключением непосредственных телесных функций, чтобы те могли предаваться размышлениям о духовном.

А. Р. Орейдж одним из первых стал учеником в Приере. Он воспринимал свою поездку в героическом свете – сказал своему преданному секретарю в "Литтл ревью", что покидает Англию и едет в Приере "искать Бога" [11]. Прибыв в замок практически без всего, с одним лишь желанием в сердце и "Алисой в стране чудес" в кармане, он удивился, узнав, что поиски Бога заключаются в том, чтобы копать лопатой целый день никому не нужную яму.

Когда Орейдж пожаловался Учителю на плохое настроение и усталость вследствие нескольких недель такого бесплодного занятия, Гурджиев посоветовал ему прекратить стонать и отослал обратно, велев копать глубже. Находясь на грани срыва и бунта, Орейдж повиновался, и когда ему казалось, что он уже не может продолжать работу, болевой барьер был преодолен, и он начал получать глубокое удовлетворение от труда – теперь не такого утомительного, от хорошо сделанной работы и от того, что подчинился воле своего Учителя [12].

Непосильные задачи были одним из способов добиться духовного напряжения у учеников. Гурджиев настаивал на следовании непосильному режиму, унижал учеников публично и даже поощрял ссоры. Это, по всей видимости, входило в понятие "шоковой терапии", принимавшей форму умственных, эмоциональных и духовных упражнений.

Помимо работы по дому и саду, ученики выполняли разнообразные задания – от копки ямы, как это было с Орейджем, до совершенно невероятных заданий, цель которых была неясна. Дамам из общества, которые ранее никогда не занимались физическим трудом, приходилось чистить картофель или пропалывать клумбы, попутно заучивая тибетские слова или азбуку Морзе. Другие должны были выполнять физические упражнения, одновременно решая в уме арифметические задачи. Доктору поручалось поработать в котельной, писателям – приготовить пищу, а выдающимся психиатрам – убирать навоз или скоблить пол на кухне. Все это походило на строгий интернат во главе с чересчур гениальным, если не сказать, помешанным учителем, но большинству учеников это нравилось – по крайней мере, некоторое время.

Гурджиев не делал различия между важным и неважным, между серьезным и шуточным. Люди должны были делать работу сначала за половину обычного времени, потом за четверть – в качестве индивидуального испытания. Другие были вынуждены работать в группах с теми, кого они ненавидели. Интеллигентам запрещалось читать, а впечатлительным назначалось убирать отходы или резать скот. Основным педагогическим принципом был принцип противоречия: делай то, что тебе не нравится, каким бы противным это ни казалось. Делай невозможное; затем сделай это дважды или занимайся сразу двумя несовместимыми занятиями.

Упражнения основывались на двух принципах. Во-первых, существует необходимость добровольного и осознанного страдания, которое, как говорил Гурджиев, человек должен испытать, чтобы проснуться и обрести истинную реальность. Однако немногие люди способны самостоятельно преодолеть испытания. Отсюда следует второй принцип: страдание должен причинять им Учитель, которому они полностью подчиняются. Поэтому необходима "школа". Без доверия к Учителю, подчеркивал Гурджиев, нечего и говорить о добровольном выборе страдания. Напомним, что Успенский несколько раз восставал именно против этого принципа. Другие приходили в замешательство, когда Гурджиев доказывал, что сам факт подчинения ему учеников, какими бы своенравными ни были его приказы, свидетельствует о необходимости для них претерпевать страдания. Иногда бунт заканчивался изгнанием ученика, а иногда признанием того, что "наконец-то" виден прогресс – теперь ученик может стоять на своих ногах.

Результаты такого обучения были различными. Экзальтированные дамы находили, что они и в самом деле стали более самостоятельными, это длилось на день-другой, но после возвращения в Париж или Лондон этот эффект исчезал, на них нападала очередная блажь, они возвращались, и Учитель их всячески оскорблял. Гурджиев стремился не только затруднить жизнь своим ученикам, но и из себя сделать загадку, трудную для понимания. Он говорил, что у него нет времени на пустяки, принимал их деньги; "стричь овец" – так он это называл.

Серьезным ученикам казалось, что они испытывают духовный рост вследствие всех этих испытаний, но это было всего лишь начало. Гурджиев всегда находил новые способы затруднить им жизнь и подчинить их своей воле. Об отдыхе и речи быть не могло. Лозунгом были постоянная бдительность, целеустремленность и борьба. Журналист Карл Беховер Роберте, коллега Орейджа, познакомившийся с Успенским и Гурджиевым во время написания очерков о Гражданской войне, вспоминает, что Учитель постоянно подгонял своих английских учеников возгласом "Быстрее!" [13]. Это в той же степени походило на Четвертый Путь, как и на безумный духовный дарвинизм...
https://cont.ws/@inactive/811573

П. Вашингтон - Бабуин мадам Блаватской 13. ТРУДНОСТИ

1920-е годы были не только временем всеобщей надежды и подъема, они также оказались и временем жестоких финансовых кризисов. Печально известный крах на Уолл-стрит оказал влияние на все сферы жизни, от финансов до религии. Вслед за кратковременным послевоенным подъемом и вспышкой общественного оптимизма, связанной с созданием Лиги Наций, конец 20-х годов ознаменовался необузданной инфляцией, спад сельского хозяйства и промышленного производства, массовой безработицей и политической нестабильностью. В массовом сознании религия уступила место политике. После прихода к власти в Германии в 1933 г. Гитлера мир разделился на три лагеря: либеральные демократы, фашисты и коммунисты. Теософское Общество переживало упадок, Работа подошла к концу; Школа Мудрости в Дармштадте закрылась, антропософия преследовалась; многие лидеры, о которых идет речь в этой книге, либо умерли, либо, умолкли, впали в безумие или оказались в изгнании.

Первым знаком надвигавшихся перемен стал пожар, который уничтожил первое здание Гетеанума в ночь на новый 1922 г. Незаконченное деревянное здание легко могло стать жертвой любой неосторожной искры, вылетевшей из печи или огня в мастерской, но возникло подозрение в поджоге – и не без оснований. В Германии началась клеветническая злобная кампания против Штейнера; его обвиняли во всех грехах – в том, что он колдун, еврей, предатель, черный маг, карбонарий, коммунист и член Фабианского Общества, а также в том, что он финансовый махинатор и покровитель Ирландской освободительной армии [1].

Многие антропософы видели в пожаре происки недоброжелателей, однако некоторые считали, что за всем этим стоит сам Ариман, Повелитель Темного Лика, а не какие-то конкретные люди. Согласно Штейнеру, злобный Ариман стал вмешиваться в земные дела с 1879 г., когда архангел Михаил взял человечество под свое покровительство и повел его по пути космического просвещения [2]. Силы зла оказывали упорное сопротивление духовному просвещению людей. (Очевидно, такими же каверзными способами, как поджог центра.) Иначе говоря, разрушение Гетеанума интерпретировалось как проявление на физическом плане метафизической войны, Зла и Добра, хотя это толкование и не помешало Антропософскому Обществу получить значительную страховку.

Уравновешенный и спокойный образ жизни Штейнера, занимавшегося постройкой Гетеанума и читавшего лекции, находился в разительном контрасте с злодеяниями, в которых его уличали. Впрочем, и антропософы отвечали в сходных выражениях, обвиняя своих врагов в духовном и физическом вредительстве и в покушении на жизнь своего предводителя. Похоже, некоторые из этих обвинений не лишены достоверности. В Германии того времени были широко распространены политические убийства – как результат поражения, чудовищной инфляции и политического хаоса; различные группы и объединения пытались найти виноватых во всех неудачах. В сентябре 1921 г. Гитлер стал председателем Национал– Социалистической партии, в программу которой входили антисемитизм, антикоммунизм и национальное возрождение, что выразилось во всяческом восхвалении достоинств немецкой нации. К ноябрю 1923 г. Гитлер стал одним из влиятельных лиц правой оппозиции и призывал к свержению правительства, за что и угодил в тюрьму. Атмосфера была настолько наэлектризована, что даже благопристойные собрания последователей Штейнера стали контролировать группы угрюмых молодых людей, готовых наброситься на возможных возмутителей спокойствия.

Однако именно это беспокойное время и стимулировало возрастание интереса к работам Штейнера в немецкоязычных странах, а особенно в его родной Австрии, политическая жизнь в которой пришла в полнейший упадок. Несмотря на поражение и внутренние конфликты, Германия оставалась единой; хотя и потеряв часть территорий, она была той же страной, что и до 1914 г. Что касается Австро-Венгерской империи, то она была полностью разрушена. В одно мгновение Вена из европейской столицы превратилась в провинциальный центр неспокойной страны, постоянно сотрясаемой региональными конфликтами.

Теперь Штейнер стал уделять особое внимание социальной и политической сферам жизни, это было вызвано объективной потребностью установить такой порядок в Центральной Европе, который бы был способен предотвратить очередную волну революций и новую войну. Невозможно было не учитывать в этих условиях и успех Ленина в России, и дальнейшее распространение атеизма в Европе, только усилившееся под влиянием русской революции. В 1917 и 1918 гг. Штейнеру уже приходилось обсуждать эти вопросы с высокопоставленными политиками в Мюнхене и Берлине, среди которых был канцлер Германской империи принц Макс Баденский. Есть основания говорить, что работы Штейнера были переданы последнему австрийскому императору Карлу VI, хотя вряд ли тот был склонен читать эти запоздалые и слишком фантастические советы по спасению династии.

Доктрина Штейнера основывалась на идее Триединого Социального Порядка, или Организма. Над этой проблемой он много работал в период 1915-1921 гг. Принципиальные воззрения по этому вопросу изложены в книге "Основные черты социального вопроса" (1919). Социальный организм, по его мнению, соответствует принципу известного разделения человеческой психики на ум, чувство и волю, что выражается в наличии культурной, политической и экономической сфер социального организма. Подобно тому как мысль, воля и чувство неразрывно объединены в человеке, так культура, политика и экономика объединены в государстве [3].

Идея эта сама по себе не нова, будучи основанной на древнем сравнении государства с отдельным человеком. Но если древние теоретики неизменно отождествляли правителя с головой, а другие слои общества с другими (подчиненными) членами и органами тела, то Штейнер предлагает более современную аналогию, термины и девизы для которой он заимствовал из идей Французской революции, хотя, по его мнению, вожди этой революции сами не слишком хорошо их понимали. "Свобода, Равенство, Братство" действительно являются самыми подходящими лозунгами современности, но необходимо помнить, что каждый из них относится к различным сферам общественного объединения.

Идеальное государство, по Штейнеру, предполагает духовную и культурную свободу, политическое равенство и экономическое братство, то есть кооперацию. Сообщества, уделяющие преувеличенное или неправильно устремленное внимание одной из сторон (как, например, англичане с их страстью к политическим свободам или коммунисты с их требованием экономического равенства), сворачивают с духовного пути. Следовать по нему возможно при условии правильно расставленных акцентов во всех трех сферах. Короче говоря, схема Штейнера сводит роль государства к обеспечению политических прав и подчеркивает важность индивидуального начала, что делает ее неожиданно похожей на более поздние консервативные теории.

Такая трехчленная система, дающая, наряду с прочим, основание и для системы "искусства врачевания", была довольно основательно разработана ее изобретателем и его последователями, но сейчас она нас интересует прежде всего тем, что она просто существовала в этот период. Штейнер не собирался отворачиваться от общества в каком-нибудь подобии Охайя или Приере, а, напротив, предлагал способ спасения мира от хаоса. При этом он понимал, что свое учение не следует навязывать насильно, потому что в таком случае исчезает сам смысл понятия свободы, на котором оно основано. Триединый порядок (Трехчленный социальный организм) должен прорастать естественно, из нужд конкретного сообщества. Но этому не суждено было случиться. Принципы Содружества не устояли перед радикальными концепциями коммунизма и национал-социализма.

Дни Штейнера были сочтены. Хотя он изо всех сил собирал средства на немедленное восстановление Гетеанума, пожар глубоко потряс его, и, возможно, тогда же его и настигла неведомая болезнь. Но тем не менее на Новый 1923 г. была проведена лекция и устроено представление в честь солнцестояния – среди руин, и дела пошли своим ходом. После пожара Штейнер также решил реорганизовать Антропософское Общество, которое до тех пор было достаточно неоформленной организацией, причем, как это ни странно, формально он даже не считался ее членом. Это противоречие возникло из-за того, что Штейнер различал Антропософское Движение как достояние всего человечества и Антропософское Общество всего лишь как средство достижения желаемого. Штейнер был предводителем Движения, а не только конкретного общества. Новый Гетеанум должен был их объединить и стать не только духовным центром антропософии, но и административно-финансовым центром общества. В то же время необходимо было оформить и Школу Духовной Науки как постоянное учреждение. Школа была как бы аналогом Эзотерическому филиалу Теософского Общества и включала в себя ограниченное количество членов, объединенных клятвой хранить тайну учения.

Штейнер способствовал и организации ряда детских школ [4]. Они должны были на практике применить те принципы, которые он разработал во время частных уроков, и уделять особое внимание культурному и духовному развитию ребенка. В этих целях вместе со своей ближайшей помощницей Марией фон Сивере и другими последователями в августе 1923 г. он посетил Англию йоркширский город Илклей и Пенмаенмаур на Валлийском побережье. Увиденные друидические развалины привели их в восхищение. Блуждая по холмам вместе со своим будущим преемником Гунтером Вахсмутом, Штейнер воссоздал в воображении древние ритуалы, которые ранее являлись ему в видениях, и включил их в свое синтетическое эзотерическое учение. Через год он пережил тот же восторг в Тинтейджел возле Торки, увидев что воздух после дождя наполнен духовными существами, сверкающими, как капли дождя на солнце. Астральный свет указал ему местоположение древнего замка, и он видел Мерлина и рыцарей, сидящих за Круглым Столом, причем над каждым был расположен свой знак зодиака. Позже он часто обращался к образам короля Артура и рыцарей, ищущих святой Грааль, считая их предшественниками антропософии, следующей их традициям.

Новый Гетеанум был торжественно открыт на Рождество 1923 г., менее чем через два месяца после неудачного Мюнхенского путча, осуществленного Гитлером 8 ноября. Полностью Гетеанум закончили только через пять лет после смерти Штейнера; он и поныне остается центром Антропософского Общества. Деревянное строение сменилось бетонным, но в некотором смысле это было даже к лучшему, потому что бетон больше подходил для воплощения художественных принципов Штейнера. Штейнеру было уже шестьдесят три года, и он был настолько болен, что почти не принимал пищу. Большую часть времени он писал в своей комнате автобиографию и диктовал письма и лекции Вахсмуту. От традиционных методов лечения он отказался.

Штейнер разрабатывал собственные методы врачевания и свою фармакопею [5]. Одной из его первых последовательниц в этой области была врач Ита Вегман, находившаяся рядом с ним в последние месяцы его жизни. Как и Месмер и Бейкер Эдди, Штейнер считал, что болезнь возникает не от органических, а от духовных причин. Во-первых, болезнь объясняется кармическими причинами. За пятнадцать лет до этого Штейнер, порывая с теософией, подверг критике "Жизни Альсиона", однако сам читал лекции по "Кармическим связям", описывая ход цивилизации как процесс проявления различных духовных реинкарнаций, правда, отказавшись от снобизма и фаворитизма, свойственных Ледбитеру. Он также подчеркивает искупительную роль Христа в исправлении цепи инкарнаций [6]. Учение о карме, то есть об ответственности за ошибки, допущенные в предыдущих воплощениях, как будто противоречит вере в Иисуса Христа, искупившего своей смертью грехи всего человечества, однако Штейнер показывает, что это противоречие только кажущееся: человек действительно платит за совершенное, но Христос своим вмешательством не дает человеческим грехам способствовать накоплению могущества Аримана, который в противном случае давно бы затопил мир волной отрицательной эфирной энергии, полученной из прошлых пороков. "Расплата" за прошлые грехи принимает форму психической и/или физической болезни.

Во-вторых, возможной причиной серьезного заболевания может быть наступление новой стадии духовной эволюции; при этом могут наступать такие болезненные симптомы, как у Кришнамурти. Так же Штейнер относился и к собственной болезни: смерть всего лишь очередной шаг на Пути – переход за Порог, как говорят антропософы. Штейнер перешел Порог 30 марта 1925 г., через четырнадцать недель после того, как Гитлера выпустили из тюрьмы.

Хотя Приере никто не угрожал физическим уничтожением, ему пришлось столкнуться с тяжелыми проблемами. Вскоре после блестящего начала коммуна стала испытывать финансовые затруднения. Мероприятия Гурджиева всегда были дорогостоящими, а содержание поместья, четырех десятков постоянных обитателей и около ста временных учеников требовало больших средств, даже если жильцы всю работу по дому выполняли сами и сами же готовили еду. Согласно публикациям прессы, стоимость проживания в институте составляла как минимум 17,10 фунта стерлингов в месяц для постоянных учеников и гораздо больше для гостей, останавливавшихся в Ритце. Когда к Гурджиеву обращались с просьбой излечить от алкоголизма или наркотической зависимости, он требовал довольно значительного вознаграждения. К тому же богатые покровители также продолжали оказывать помощь, и некоторые из них даже собирались осесть в Приере и сделать там что-то вроде собственной столицы.

Однако проблема заключалась в самом Гурджиеве. Платить за замок приходилось не так уж и много, исключение составляли лишь незапланированные расходы его владельца. Как и Блаватская, Гурджиев жил текущим моментом – и часто в этот момент оказывалось, что он желает приобрести нечто грандиозное или какая-нибудь идея овладевает им. Он выпивал огромное количество бренди, отправлялся в путешествие или устраивал банкет. Он также иногда потворствовал ученикам. Когда не хватало денег, он не только не оплачивал счета, но и увеличивал расходы – приобретал, например, партию велосипедов, приглашал всех на пикник или участвовал в благотворительности [7]. Вернувшись из одной поездки, он собрал обитателей и опросил тех подчиненных, которые должны были записывать проступки насельников в черные книжечки. Затем он раздал всем деньги "на карманные расходы" – за хорошее поведение, оставив их в полном недоумении. Большинство членов сообщества, в том числе собственная семья Учителя и большинство обедневших последователей из России, ничего не могло предложить, кроме своего труда и голодных желудков, так что Приере постоянно нуждался в деньгах, что отвлекало Гурджиева от непосредственного процесса обучения.

К этому времени таинственные связи между педагогикой Гурджиева, его хаотичным поведением и финансовыми трюками стали и вовсе загадочными. С 1917 по 1922 г. можно было предположить, что трудности, с которыми приходится сталкиваться ученикам, являются частью общего плана и способствуют их пробуждению ото сна – Гурджиев просто использовал реальность смутного времени. Но, кажется, подобный образ жизни пришелся ему по вкусу, и он продолжал следовать ему даже в более стабильной обстановке. Главной особенностью его метода были импровизации и неожиданности; они тоже, по всей видимости, составляли основу его образа жизни. Успенский сразу понял и предпочел разделить Учителя и его учение. Поселившись во Франции, Гурджиев остался по– прежнему расточительным и непредсказуемым.

Можно сказать, что именно безрассудство в конечном итоге и разрушило все его проекты. Источником всех затруднений был характер Гурджиева человека расточительного, капризного и грубого по отношению к потенциальным благотворителям; шокирующего, вызывающего неприязнь, подверженного резким сменам настроения. Но его поклонники утверждали, что именно эти качества и делали его таким притягательным. Гурджиев на самом деле пробуждал в них жизненную энергию, заставлял волноваться и по-настоящему чувствовать реальность бытия. Раздача велосипедов вовсе не главный аргумент; главное было в неожиданности.

Единственной возможностью оплачивать непредсказуемость Учителя становились теперь американские деньги. В декабре 1923 г. в Америку была отправлена разведывательная группа, в которую входили старый друг Стьорнваль и новоявленный апостол А. Р. Орейдж. Орейдж, заметивший однажды, что "по крайней мере, одно из проповеднических странствий Иисуса было оплачено богатой женщиной" [8], был неплохо подготовлен для своей миссии и сразу привлек внимание к Учителю в знакомых ему интеллектуальных и журналистских кругах. Но откровенно популяризаторская направленность кампании странным образом контрастирует с таинственной природой более ранней (и поздней практики) Гурджиева, делавшего особый упор на трудности, недоступности и серьезности Работы. Американские поездки 1920-х годов преследовали явную цель основательно представить доктрину Гурджиева. И как таковые они не имели успеха.

Весной 1924 г. Учитель привез в Америку более тридцати человек, чтобы показать священные танцы. Несмотря на рекламу, бесплатные билеты, благосклонную аудиторию и присутствие полицейского, посланного властями следить за тем, чтобы в танцах не было эротических элементов, эта поездка не принесла особого успеха. Пресса судачила о занятной жизни в Приере, но широкая публика почти не заметила гастролеров.

Среди интеллигентов все было по-другому [9]. Этому в немалой степени способствовал Орейдж, познакомивший Гурджиева со многими литераторами; некоторые из них проявили интерес к Институту и Работе. В ноябре 1924 г. Орейдж снова посетил Америку, чтобы основать сеть гурджиевских групп. В декабре того же года он опубликовал статью под названием "Религия в Америке" ("Нью репаблик"), первую из множества подобных, подчеркивающих, иногда тактично, иногда слишком откровенно, потребность в таком человеке, как Гурджиев. Орейдж также приобрел в 1923 г. нового товарища – Джесси Дуайт, встретив ее в книжном магазине "Санвайз терн", с которым у него были деловые контакты. Она была компаньоном владельца этого магазина; один из здешних служащих К. С. Нотт также стал преданным последователем Гурджиева. Вскоре Орейдж при поддержке Нотта сформировал группу учеников и заинтересованных наблюдателей.

Писатель и критик Уолд Френк пришел к учению Гурджиева, прочитав произведение Успенского "Tertium Organum". Франк был женат на Маргарет Наумберг, основательнице нью-йоркской школы, использовавшей методы психоанализа и педагогические учения Штейнера и американского философа Джона Дьюи. Уолд Франк был визионером, он изучал мистику и восточные религии; как и его друг Горхам Мансон, он познакомился с работой Успенского по совету поэта Харта Крейна, некоторое время увлекавшегося Работой. Франк, Мансон и Крейн занимались мистической интерпретацией истории Америки, считая, что Новый Свет занимает особое место в истории человечества и именно Америке предстоит осуществить духовное обновление старого мира; они размышляли над тем, не может ли Гурджиев стать посредником такого обновления. На творчестве таких писателей, как Зона Гейл, Кеннет Берк, Шайлер Джексон, Карл Цигроссер и Мьюриел Дрейпер (в студии которой проходило большинство встреч), тоже сказалось влияние Гурджиева, хотя они и стояли несколько в стороне. Герберт Кроули, редактор "Нью репаблик", также некоторое время был последователем Работы, но он по старинке искал сферу соединения религии и науки, а в этом Гурджиев мало чем мог помочь. Герберт Кроули вообще был человеком довольно консервативным, занятым общественной деятельностью и озабоченным идеей социального обновления.

На другом полюсе культурной и политической жизни находились Джейн Хип и ее компаньонка Маргарет Андерсон. Они были редакторами влиятельного журнала "Литл ревью". Этот радикальный журнал, основанный Андерсон в 1914 г. – в золотой век литературных журналов, – поначалу анализировал политику и литературу с чрезвычайно левых позиций. Но после того, как Андерсон в 1916 г. познакомилась с Хип, в нем появились статьи о религии и морали. Под влиянием Гурджиева дела общественные уступили место проблемам личного развития. Хип была женщиной с сильным характером, она поддерживала Маргарет в трудные времена и помогла сохранить журнал во время Первой мировой войны. Связи с Приере еще более упрочились, когда там после развода родителей поселились племянники Андерсон – Том и Фриц Петерсы. Интерес Хип к Работе еще больше усилился после знакомства с бывшей любовницей Метерлинка, Жоржеттой Леблан, ставшей верной ученицей Гурджиева, и все три стали лидерами лесбийского отделения Работы, функционировавшего в основном в Париже 1930-1940-х годах [10].

Самым полезным человеком из круга американских писателей и интеллектуалов стал Джин Тумер, не совсем удачливый писатель, единственный опубликованный роман которого "Трость" (Сапе) (1923) произвел определенный резонанс в обществе. Б течение нескольких лет он оставался преданным последователем Гурджиева, предоставляя ему деньги и находя новых учеников. Другим источником средств была уже упоминавшаяся Мейбл Лухан. Она увлекалась каждым новым предприятием и с энтузиазмом включалась в деятельность, являя собой странный контраст со своим мужем – невозмутимым индейцем Тони. Хотя ее попытка сблизить Д. Г. Лоуренса с Гурджиевым и закончилась неудачей, она отнюдь не убавила в ней интереса к Гурджиеву, возможно, потому что была очарована Тумером.

Через Тумера щедрая Мейбл даже предложила свое ранчо в Таосе для размещения института Гурджиева и 15 000 долларов на расходы. Гурджиев, что для него характерно, отказался от ранчо, но деньги принял – он собирался истратить их на публикацию своих будущих сочинений. Некоторое время спустя он решил приобрести и ранчо, но было уже поздно: один из последователей Успенского организовал институт в Мексике. Впрочем, представить Гурджиева среди кактусов почти невозможно.

Большинство контактов осуществлялось через Орейджа, который после отъезда Гурджиева в Париж сам стал своего рода Учителем. Он проповедовал идеи Гурджиева, но по-своему. По характеру, с одной стороны, Орейдж походил на Успенского интеллектуал-самоучка, со страстью к порядку и организованности. Наподобие того, как Успенский переработал идеи Гурджиева в логическую Систему со строгой иерархией понятий, Орейдж выстроил идеи Учителя в ясную схему, которую он излагал ученикам в своей группе [11]. С другой стороны, Орейдж походил на Гурджиева гипнотическими способностями и желанием доминировать над окружающими, посредством очарования или воли, хотя ему и недоставало устойчивости Гурджиева. Именно Орейдж и Успенский в 1920-х годах познакомили мир с Гурджиевым.

Орейджу пришлось сыграть критическую роль после того, как дни краткой славы Приере подошли к концу. В июле 1924 г., вскоре после возвращения из Америки, с Гурджиевым приключилось странное происшествие по дороге из Парижа в Фонтенбло. Гурджиев водил машину тем же манером, как жил [12]. Когда бы он ни решал совершить поездку, он обязательно собирал компанию спутников, грузил автомобиль доверху багажом, и все отправлялись в Виши, Ниццу или в горы, где легко могли стать жертвой несчастного случая, поскольку за рулем сидел сам Гурджиев. Он отказывался останавливаться у перекрестков или следить за расходом бензина. Если бензин все-таки заканчивался и машина останавливалась, один из спутников шел в ближайшую мастерскую и приводил механика, потому что водитель настаивал на том, что случилось механическое повреждение. Если лопалась шина, то ставили запасное колесо, но нового запасного не брали, и следующее проколотое колесо приходилось чинить или заменять прямо на дороге. Иногда они теряли направление либо поворачивали не туда, куда следовало. Автомобиль останавливался, и пассажиры долго препирались между собой, а Гурджиев сидел и молча смотрел на них. Прибыв в пункт назначения после закрытия всех гостиниц, путешественники стучались в двери лучшего отеля, и Гурджиев настолько очаровывал заведующего, что тот заказывал им обильный ужин, на котором произносились многочисленные тосты и раздавались чаевые официантам. Через несколько дней вся компания грузила вещи и отправлялась в обратный путь со всеми неизбежными приключениями.

Но на этот раз Гурджиев был в машине один. До сих пор неизвестно (и наверняка никогда не станет известно), что случилось на самом деле, но этот таинственный эпизод играет важную роль в мифологии Гурджиева. Посреди недели Учитель часто посещал Париж, где он снимал квартиру, оставляя Приере на попечение своей преданной последовательницы мисс Этель Мерстон, англичанки португальско-еврейского происхождения, которая позже стала ученицей Шри Рамана Махариши [13]. Часто в эти поездки Гурджиев брал с собой Ольгу Гартманн в качестве секретаря-компаньона, но 5 июля 1924 г. он купил мадам Гартманн билет на поезд и велел ей возвращаться в Приере в душном вагоне, а сам поехал в автомобиле. Он ничего не объяснял – его приверженцы привыкли повиноваться ему беспрекословно. Он также не объяснил, почему приказал механику проверить машину с особой тщательностью и почему в тот день наделил Ольгу полномочиями своего поверенного [14].

Ночью его нашли лежащим под одеялом рядом со своей разбитой машиной, с серьезными ранами и сотрясением мозга. Так никто и не узнал, почему он оказался не в машине или не вылетел из нее. Некоторые предполагали вмешательство какого– то постороннего человека, который вытащил его, накрыл одеялом, а сам отправился за помощью. Другие предполагали, что в машине был и шофер, сбежавший с места происшествия, но предварительно позаботившийся о Гурджиеве насколько возможно. Но были и такие, в том числе и полицейский, расследовавший происшествие, которые верили, будто Учитель, проявив сверхчеловеческую силу воли, сам выбрался из разбитой машины и накрылся одеялом прежде, чем потерять сознание. Сам же Гурджиев позже только и сказал по этому поводу, что его "физическое тело вместе с автомобилем, идущим со скоростью девяносто километров в час, столкнулось с очень толстым деревом" [15].

Учителя привезли домой едва живого. Оставленные без руководства многие обитатели Приере пришли в уныние и не знали что делать. Другие продолжали выполнять ежедневные обязанности, как Фриц Петере, который принял несчастный случай с Гурджиевым очень глубоко к сердцу и не останавливался перед любой работой, сколь трудной бы она ни была. В свои одиннадцать лет Фриц был одиноким и трудным ребенком, который сразу же привязался к владельцу Приере и воспринимал все происходящее с исключительной ответственностью. Ему было поручено косить лужайки перед замком и делать это как можно быстрее. Когда Гурджиева привезли домой, Фриц стал косить лужайки с удвоенной энергией. Гурджиеву предписали полное спокойствие, и Ольга Гартманн попросила мальчика оставить свою работу. Он отказался: ему было приказано это делать, и поэтому он делает все, что в его силах. Мадам Гартманн предупредила его о возможных последствиях для пациента, жизнь которого висела на волоске и на которого шум мог бы оказать очень плачевное воздействие, но она так и не убедила Фрица прекратить работу. Свою задачу он выполнил – ему, все-таки удалось научиться скашивать всю траву за три дня. Однако потом выздоравливающий Гурджиев сказал ему, что теперь он должен сократить время до одного дня. Мальчик справился и с этим. Такова была сила воздействия Гурджиева на тех, кто искренне любил его [16].

Но некоторые подозревали, что несчастный случай мог быть всего лишь хитростью [17]. Может быть, Гурджиев намеренно инсценировал аварию и преувеличил серьезность своих ран? Но для чего ему это понадобилось? Ответ мог заключаться в последующих событиях. Обычно шумный и бурлящий Приере притих; ученики размышляли, что же станет с ними, если Учитель умрет. Однако он выздоравливал с удивительной скоростью – не такое уж и большое чудо, принимая во внимание его физическое здоровье и духовные силы.

Но вскоре после выздоровления, ученикам, все еще не оправившимся от осознания уязвимости своего считавшегося неуязвимым Учителя, предстояло заново пережить свои страхи о будущем при довольно неожиданных обстоятельствах. В сентябре 1927 г. Гурджиев объявил о "ликвидации" института и стал выгонять многих его членов, в том числе и русских. В общих чертах, те, кто мог позаботиться о себе и оплачивать содержание – в основном это касалось американцев с их долларами в переживающей инфляцию Европе, – оставались, остальным пришлось уйти. Это была не первая чистка: за год до этого Гурджиев уволил ряд сотрудников. И она не была последней.

Хотя институт в Приере еще функционировал несколько лет, дни его расцвета миновали. Характерно, что упоминания о нем как-то сразу исчезли со страниц газет и журналов – так же внезапно, как и появились. Постепенно принципы коммуны восстанавливались по мере того, как возвращались ученики, изгнанные в 1924 г. Но что бы институт ни значил для учеников, для самого Гурджиева он представлял уже второстепенный интерес – это было место, где люди слонялись в надежде ухватить какие-то крошки с эзотерического стола. Основное внимание он теперь уделял писательству.

Финансовый кризис середины 1920-х годов сыграл свою роль в этой перемене, так же как, вероятно, и смерть матери Гурджиева в 1925 г., и смерть г-жи Островской в 1926 г. Вполне возможно, что именно после этого он решил перенести свою активность из общественной в частную жизнь. Все в Приере видели, насколько потрясла его мучительная смерть от рака г– жи Островской, хотя это и не помешало ему тогда же завести ребенка от другой женщины.

На него повлияла и Америка. Писательство и Америка неразрывно связаны в жизни Гурджиева во второй половине 1920– х годов. Именно американские писатели поддерживали его идеи и финансировали издания его произведений; многие из них посещали Приере. Вполне закономерно, что Гурджиев, всегда готовый поучиться чему-либо на практике, решил сам заняться сочинительством. Переход от обучения к сочинению произведений – или скорее от практического преподавания к преподаванию при помощи печати знаменовало серьезный сдвиг, если принимать во внимание, что раньше он особо подчеркивал необходимость индивидуального обучения, а в печати возможно излагать лишь общие принципы. Это также шло вразрез с его обвинениями Успенского и других – будто они посредством печати фальсифицируют его учение. Возможно, себе он доверял больше и предполагал сочинять литературу иного рода.

Его произведения в виде рукописей послужили основой для американских курсов под руководством Орейджа, где сам Орейдж читал их вслух и комментировал в свете своей версии Учения Гурджиева. С 1924 по 1931 г. Гурджиев и Орейдж большую часть времени проводили в Америке или постоянно ориентировались на нее. Американские ученики в свою очередь пересекали Атлантику и посещали своего Учителя в Париже. Приере постепенно тоже оживился, но теперь он представлял собой не духовный центр, а нечто вроде убежища для остатков прежней свиты Гурджиева и дорогого дома отдыха для американцев, которые платили 100 долларов в неделю [18]. Режим работ, праздников, купаний и бесед продолжал действовать в более мягкой форме, в то время как Учитель, поглощенный сочинительством и финансовыми заботами, проводил дни в "Кафе де ла Пэ" или кафе Фонтенбло, попивая кофе с арманьяком, заполняя блокноты заметками или диктуя свои мысли секретарям.
https://cont.ws/@inactive/811574

П. Вашингтон - Бабуин мадам Блаватской 14. КОНЕЦ ПУТИ

Тысяча девятьсот тридцать первый год оказался решающим и для Кришнамурти. Он стал переломным на пути из прошлого в будущее и положил пропасть между ними. Кришнамурти обнаружил, что не может вспомнить большую часть своего детства и юности – особенно инициацию в Теософском Обществе. Близкие друзья, которым он доверился, постарались припомнить те моменты из его жизни, которые он якобы забыл. Но была ли его забывчивость подлинной или он просто инсценировал ее, ясно одно: Кришнамурти перешел от лояльности по отношению к теософии к неповиновению. Процесс этот был болезненным и не только для его старых друзей. Характер Кришнамурти формировался под руководством лидеров Общества, и его самосознание было неразрывно связано с ним. В результате кризис внешний неизбежно означал и кризис внутренний.

Один из способов разделаться с проблемами – забыть о прошлом. Другой способ – уехать от них подальше. Начиная с первого посещения Калифорнии в 1923 г., Кришнамурти все больше привыкал считать Охай своим домом, если, конечно, у постоянно переезжающего человека может быть дом. Начиная с 1931 г. Охай стал его постоянной резиденцией, и он провел там около тридцати лет. Отныне Атлантический и Тихий океаны отделяли его от бывших покровителей. Ледбитер находился в Австралии, Анни Безант в Адьяре или Лондоне, и Учитель Мира начал новую жизнь в Америке.

Лучшего места придумать было нельзя. Достаточно мягкий климат прекрасно подходил для Нитьи, больного туберкулезом, а ландшафт напоминал Индию. Культурный вакуум Калифорнии давал прекрасную возможность заниматься чем угодно или не заниматься ничем. Кришнамурти мог просто отдыхать от размышлений. Пустынная местность служила превосходным убежищем после суеты европейской теософии.

Напряженность между Кришнамурти и его учителями росла давно. Недовольство появилось еще вскоре после Первой мировой войны, во время скандалов с Ледбитером с его абсурдной Либеральной Католической Церковью, но, несмотря на то что они задевали его чувства, это было всего лишь часть проблемы. Хотя Кришнамурти и был склонен отрицать теософскую практику и доктрину, он привык видеть себя в роли Учителя, хотя и не обязательно Учителя Мира. Но такое призвание определили ему Ледбитер и Анни Безант, руководствовавшиеся теософскими представлениями: по их мнению, Учитель Мира должен распространять теософское учение по всей Вселенной. Отказываясь от такой роли, Кришнамурти должен был найти другую – отойти от теософии и при этом не лишиться того, что было его призванием.

На первом этапе его отхода от прошлого появилось отрицание пышных церемоний Общества. На протяжении всего десятилетия он выказывал неодобрение ритуалов Либеральной Католической Церкви, Масонского филиала и других дочерних теософских организаций, но серьезно он выступил против этого только в 1925 г., после нелепого спора с Джорджем Арундейлом. Будучи человеком сильного характера, Арундейл вполне мог бы стать президентом Общества; он уже приобрел достаточно высокое место в иерархии, несмотря на неофициальное правило, согласно которому лидеры теософии не должны вступать в брак [1]. Он нарушил это правило – тем более что женой его стала индийская девушка Рукмини Шастри. Это одновременно противоречило теософским условностям, индуистским законам о кастах и английским расовым предрассудкам. Тем не менее Арундейл стал уже епископом в Либеральной Католической Церкви и постоянно проживал в Адьяре. Для укрепления своего авторитета он учился использовать свои физические и духовные силы, получая указания от Учителей при каждой возможности.

Во время посещения Уитцена в июле 1925 г. Арундейл принял довольно объемный пакет посланий от Учителей, начиная от провозглашений Двенадцати Апостолов, которых выбрал Господь для выполнения поручений особого назначения, до распоряжения священникам Либеральной Католической Церкви носить шелковое нижнее белье. (Последняя директива так и не была выполнена, потому что миссис Додж отказалась ее финансировать.) Арундейл также вступил в переписку с Магистром Графом из Венгрии и узнал, что его новый союзник Уэджвуд – а не Джинараджадаса, как предсказывал Ледбитер, должен стать очередным Махакоганом, или Повелителем Пяти Лучей. Именно в связи с этим Кришнамурти и другие должны были пройти четвертую инициацию и приготовиться к последнему этапу. Что же касается Анни Безант, Уэджвуда и самого Арундейла, то им было запрещено есть яйца [2].

В свои семьдесят восемь лет, и прежде легко убеждаемая Анни Безант, оказалась под властью Арундейла, и, когда в августе 1925 г. открылся лагерь в Оммене, она не только объявила имена семи новых апостолов, избранных конечно же среди членов теософской элиты, но и провозгласила основание Всемирной Религии с Новыми Мистериями и Всемирного Университета, описанного Арундейлом как реинкарнация Александрийского университета [3]. Ничего не было сказано ни о месторасположении, ни о финансировании, ни о преподавательском составе университета. Без сомнения, Учителя должны были бы позаботиться об этих практических деталях и о том, чтобы для дипломов было приготовлено достаточно голубых лент. Однако президент туманно упомянула о Повелителях Темного Лика, которые намерены взяться за старое, чтобы помешать осуществлению этих прекрасных планов даже в присутствии Учителя Мира.

Затем миссис Безант отправилась в Венгрию с целью посетить замок Магистра Графа, опять же по совету Арундейла, в сопровождении самого Арундейла, Рукмини, Уэджвуда и его знакомого поляка. Магистр Граф объяснил Арундейлу, как найти его замок – взять расписание железных дорог и открыть его наугад. Итак, цель была выбрана, и группа отправилась в путь. Леди Эмили и старой подруге Анни мисс Брайт было велено ждать приглашения и тогда присоединиться к ним. Неделю спустя путешественники вернулись, не доехав дальше Инсбрука. Анни объяснила леди Эмили, которая никогда не видела свою подругу столь возбужденной, что им помешали Темные Силы, но другому другу, который отказался ехать с ними, Анна призналась, что тот оказался единственным среди всех здравомыслящим человеком.

Ледбитера, естественно, раздражали эти беспокойные священники и их действия, большинство которых он запретил в серии строгих телеграмм из Австралии, но Уэджвуд и Арундейл уже вышли из-под контроля. И не только один Ледбитер испытывал раздражение. Ко времени провозглашения апостолов и распоряжения о четвертой инициации Кришнамурти уже был готов восстать против того, что казалось ему крайним цинизмом и эгоизмом. Когда его попросили заверить инициацию из Охайя, где он проживал, Кришнамурти отказался заполнять бланк. Здоровье Нитьи ухудшалось, и он не желал тратить время на пустяки [5].

Трудность заключалась в том, как рассказать об этом Анни Безант, которую он продолжал любить. Ему очень не хотелось расстраивать ее. Возможно, он понимал, что старая женщина идет на поводу у своих новых советников. Желая достичь власти, Арундейл убеждал ее в том, что сам Учитель хочет, чтобы она сложила с себя полномочия и передала их ему, а Уэджвуд намекал, что даже Учитель Мира может не устоять перед тлетворным влиянием Темных Сил.

Кришнамурти мало заботила кампания, направленная против него, хотя, приехав в Лондон в октябре 1925 г. с Раджой и Розалиндой Уильяме, он увидел, что леди Эмили расстроена. Но ее расстраивал также и его отказ принять апостолов и повысить их в звании, потому что она верила в них; ей казалось, что ему не следует появляться перед миссис Безант с плохими новостями. Несмотря на все свое негодование, даже Кришнамурти боялся заявить о своих взглядах в лицо Анни. По некоторым сведениям, он попросил сообщить ей о его позиции некоего служащего из недавно открытого Всемирного Университета, а сам в это время оставался в машине возле ее дома. Этот факт дал будущим критикам повод обвинить Кришнамурти в нечестности, слабости и нерешительности. Услышав об отказе Кришнамурти принимать апостолов и проводить инициацию, Анни, возможно, решила, что ее протеже отрицает также и Братство Учителей, их послания и всю теософскую иерархию – вкупе со структурой верований, которым она посвятила всю жизнь. Это было для нее слишком, и позже леди Эмили предположила, что миссис Безант так и не поняла до конца, что же произошло. Но другие отметили, что после этого Анни заболела и стала быстро угасать.

Поговорить с Уэджвудом и Арундейлом оказалось не настолько трудным. Они намекнули в ответ, что он испортил собственную карьеру в Обществе такое предположение еще более возмутило его и усилило его сомнения. С Анни он стал вести себя более осторожно и при встрече сказал, что Арундейл руководствовался благими пожеланиями, но допустил ошибки. Когда она начала настаивать на том, чтобы он упоминал об апостолах в своих речах, он решился более серьезно объяснить ей положение дел, но, как кажется, она не понимала его. Эмили Летьенс даже заподозрила, что это Арундейл ее загипнотизировал.

Вообще-то к такому объяснению чаще всего прибегали теософы во время различных недоразумений и споров, но кажется более естественным принять во внимание возраст Анни. Несмотря на то что она продолжала совершать поездки и присутствовать на собраниях, ее силы иссякали, и ее руководство постепенно ослаблялось. К концу 1925 г. откололся весь Чешский филиал, устав следить за бесконечными склоками руководителей, абсурдной Либеральной Католической Церковью и за систематическими обвинениями известных теософов в развратных действиях. При таких же обстоятельствах двенадцать лет назад от Общества откололся весь Германский филиал. Возникли серьезные трудности в управлении – Австралия не подчинялась, американцы отстранились, и в Обществе постоянно вспыхивало недовольство по поводу поведения Ледбитера, Уэджвуда и Арундейла; Анни уже не могла разрешать конфликты или, по крайней мере, скрывать их от посторонних глаз.

Но, как ни странно, количество членов Общества продолжало расти. Скандалы, конечно, привлекали к нему какое-то внимание, но более всего действовала популярность молодежного движения, ОЗВ (его члены необязательно были теософами) и растущее влияние самого Кришнамурти. В ранний период своего существования (как и сейчас), Общество привлекало в основном старшее поколение. Но в течение десятилетия с 1919 по 1928 г. оно процветало как какое-то подобие Лиги Наций. Молодежь привлекали не столько теософские церемонии или оккультные тайны, сколько идеи гуманизма, пацифизма и интернационализма, обсуждаемые в летних лагерях и воплощенные в привлекательном облике Кришнамурти. Его тихие, импровизированные беседы на темы мира и преодоления эгоизма представляли разительный контраст с шумной риторикой политиков и религиозных лидеров. Кришнамурти призывал к свободе, счастью, взаимопониманию и самоусовершенствованию.

Однако именно это десятилетие было самым трудным в его жизни. Невозможно представить себе более худшего года, чем 1925-й, когда он вынужден был вступить в противоборство с людьми, которые и привели его к славе, а также испытать серьезное личное горе. 8 ноября 1925 г. он отплыл из Европы в Адьяр с обычными спутниками – Анни Безант, Эмили Летьенс, Арундейлами, Уэджвудом и Раджагопалой. С ними не было только Нитьи. Его здоровье сочли слишком слабым, чтобы он мог куда– то уехать из Охайя. Арундейл цинично заявил, что если Кришнамурти согласится признать инициацию в Уицене, то жизнь его брата будет в безопасности. Несмотря на телеграмму из Охайя, в которой говорилось, что у Нитьи грипп и что он просит всех молиться за него, и несмотря на зловещее предзнаменование в виде шторма в Суэцком канале, никто не испытывал особой тревоги; но 4 ноября, вскоре после того как Джордж Арундейл передал Кришнамурти заверение относительно брата от самого Учителя, прибыло известие о смерти Нитьи.

Кришнамурти был потрясен. Брат не только связывал его с воспоминаниями о детстве, он был также единственным человеком, которому он мог довериться и с которым он мог говорить совершенно откровенно обо всем. Хотя Кришнамурти постоянно окружали поклонники и в особенности обожающие его женщины, он был совершенно одинок. Смерть Нитьи сделала его одиночество абсолютным. У него впоследствии были верные помощники, и он сам говорил, что Нитья и его прошлое предстают перед ним, окутанные туманом, но все же настолько близко он не сходился ни с кем.

И все же, несмотря на потрясение, этот удар он перенес довольно спокойно, как заметили его друзья. Кроме того, это горестное событие не затмило важности предназначения самого Кришнамурти. Тот факт, что Братство Учителей не защитило Нитью, как обещал Арундейл, только усилило его недоверие к Арундейлу и подозрение, что Учителя не совсем то, что утверждают теософы; но веры в реальность духовных сил он не утратил. Напротив, смерть Нитьи только укрепила его представление о своей избранности – отныне он был отрезан от дотеософского прошлого, и это дало ему силы порвать с самой теософией. Через несколько недель, 28 ноября, он произносил речь на конгрессе в Адьяре, и тогда у него произошло прозрение об истинном своем предназначении. Говоря о Господе Майтрейе, он вдруг перешел от третьего лица к первому – от "Он" к "я". Все присутствовавшие почувствовали, что произошло нечто серьезное – что перед ними говорил не Кришнамурти, а воплотившийся в нем Майтрейя [7].

Нет, конечно, не все это почувствовали. Уэджвуд и Арундейл сделали вид, что ничего не видели, кроме миловидного юного индийца, стоявшего перед ними. Но они оказались в меньшинстве. Даже Ледбитер, прибывший из Сиднея в сопровождении роскошной свиты из семидесяти человек, намеренно не обратил внимания на Уэджвуда и Арундейла, сказав Кришнамурти: "Ты по крайней мере Архат" [8]. Впрочем, у него были причины сердиться на своих бывших сторонников – они не только придали себе официально божественный статус, пройдя пять инициации, но позволяли насмехаться над его оккультным авторитетом. Правда, это вовсе не остановило его в претензии на роль Посвященного, сделавшего немалые успехи по пути духовного развития, и теперь оба лагеря обвиняли друг друга в сотрудничестве с Темными Силами. Раньше Анни Безант могла утихомирить не в меру разбушевавшихся соратников, но теперь соперничество зашло так далеко, что они так и не примирились.

Сам Кришнамурти смутился, но его смущение скрывало глубокую перемену в сознании, перемену, которую он понял только после того, как она завершилась. Тогда, в Адьяре, через него, Кришнамурти, говорил Кто-то Другой, в этом он был уверен – и Эта Сущность продолжала говорить через него всю жизнь. Таким образом, он является неким Посредником. Но не таким, каким представлял его Ледбитер; он был Учителем не по положению в Теософском Обществе, а по иному праву. Осознав это, он смог отказаться от теософского антуража, не изменив свой духовный статус и выйти за пределы всех и всяческих разногласий Общества.

В следующем году конфликт разгорелся еще сильнее, когда в замке Ээрде прошло первое из нескольких ежегодных собраний, на котором присутствовали тридцать пять посвященных членов Общества. Затем последовал летний лагерь в Оммене. Кришнамурти выступал каждое утро перед небольшой группой из этих тридцати пяти человек. Анни Безант не пригласили на эти встречи, как считалось, из-за опасения расстроить ее. Кришнамурти больше не говорил на ее излюбленные темы о Пути и Ученичестве и только мимоходом упоминал Учителей, советуя каждому слушателю искать собственную дорогу и не подчиняться какому бы то ни было авторитету. В этом и заключалось ядро его учения во все последующие годы. Но Анни обиделась, а ее советники не преминули обвинить Кришнамурти в отходе от идеалов Общества, в высокомерии и потворствовании своему самолюбию.

27 июля 1926 г. Господь Майтрейя вновь говорил устами Кришнамурти, обращаясь к собравшимся у костра в Оммене. На этот раз там присутствовал Уэджвуд, который передал Анни, что Существо, говорившее через Кришнамурти, вовсе не Майтрейя, а Черный Маг. Анни передала этот отзыв Кришнамурти, тот пришел в ужас и сказал, что если она в действительности верит этому, то он никогда больше не будет выступать публично. И снова бедная женщина оказалась между двумя лагерями противников, и хотя ее доверие к Кришнамурти пошатнулось, она и на этот раз поддержала его. Ведь он был инкарнацией Учителя Мира, и нельзя было просто так оставить эту идею.

К тому же Анни всегда стремилась доверять своему воспитаннику и за одно это он должен быть ей благодарен. Тем не менее она устала от конфликтов и сомневалась в своих силах, думая о том, что ей пора сложить полномочия и что ее приемником вполне мог бы стать Кришнамурти. Ледбитер всячески отговаривал ее от такого шага. Он не хотел ни передавать всей власти Учителю Мира, ни допустить избрания Арундейла на этот пост. Он убедил ее, что Учителя пока не желают, чтобы она сложила с себя этот груз, и она смирилась перед их волей [9].

Кришнамурти тоже заявил, что он устал от борьбы, а в разговоре с леди Эмили он сказал о своем желании стать "саньяси" – странствующим монахом, отказавшимся от мира ради медитации и духовного просвещения. Идея отрицания мирских благ казалась особенно привлекательной этому чуткому юноше, потому что он видел, как Арундейл и Уэджвуд все более открыто потворствовали своим страстям. Большую часть времени Кришнамурти проводил в Охайе – особенно зимой, – писал стихи и размышлял. Был ли у него предмет для размышления? Сознание его было пустым, и его, как им было угодно, могли заполнять Вселенские Силы [11]. Кришнамурти все глубже ощущал себя не личностью и индивидом, а пустым сосудом, целью существования которого было не учить, а быть вместилищем, средством обучения, зеркалом, куда люди могли бы заглянуть в поисках своей собственной истины. Эти состояния все больше отдаляли его от Общества: при их полном воплощении он превратился бы в ничто. От Теософского посредника до Вселенского Сосуда оставался один шаг.

Последующие годы были годами страданий, размышлений и изоляции. В начале 1930-х годов, при поддержке малочисленных друзей, Кришнамурти вновь явился на свет, как прекрасная бабочка из теософской куколки, и привлек всеобщее внимание в большей степени, чем когда-то Блаватская и Безант. Некоторые видели в его возрождении всего лишь разрыв с людьми, от которых он отстранился после того, как они сыграли свою роль в его возвеличивании [12]. Такие, как Арундейл и Уэджвуд, считали его самозванцем. Впрочем, самые резкие обвинения были публично высказаны только после его смерти.

К огорчению Анни Безант, Кришнамурти решительно заявил об окончательном отходе от теософии в 1927 г., во время работы летнего лагеря в Оммене. Она предвидела, что он может заявить нечто подобное перед аудиторией, но у нее не хватило сил присутствовать при этом событии. В лагере собралось около трех тысяч человек, в числе которых был и лидер Британской Лейбористской партии Джордж Лэнсбери. 12 июля Кришнамурти сказал им: "Я – Учитель. Я вошел в пламя – я и есть пламя, я объединил источник и цель" [13]. Несколько дней спустя он разъяснил это загадочное и афористичное высказывание такими словами, которые многим показались не менее загадочными. В детстве, под влиянием матери, ему привиделся Шри Кришна. Позже, когда его развитием руководил Ледбитер, он увидел Учителя Кут Хуми. Потом, когда он стал взрослым, ему явились Господь Майтрейя и Будда. Эти Сущности, как он выяснил, являются одной и той же Сущностью, и теперь он соединился с ней, что и обозначало единение с Реальностью. Кришнамурти постоянно использовал образ пламени, чтобы выразить свое состояние. В том же лагере два года спустя он сказал: "Я – то истинное пламя, которое является славой мира..." – фраза, на самом деле абсолютно исключающая самолюбие и эгоизм, утверждение которых может показаться на первый взгляд. Ударение здесь следует делать не на "я", а на "пламя". Личность, известная под именем Кришнамурти, сгорела в духовном пламени.

Хотя он и вызвал энтузиазм в лагере и даже нечто вроде лихорадочного возбуждения, не все были довольны его высказываниями. Одни обнаружили в его словах надменное самодовольство и раздувание личного авторитета. Другие были расстроены тем, что после удачного подъема Кришнамурти отбросил теософскую лестницу, использованную для достижения не теософских целей. К тому же теософская доктрина о Братстве Учителей становилась в общем-то бесполезной, ведь сама Анни Безант заявила в Америке несколько лет назад: "Учитель Мира находится здесь" [14]. Увы, его достижения оказались не теми, о которых она мечтала. Уэджвуд и Арундейл, естественно, понимали, что угроза нависла над всей организацией, в которой они занимали высокое положение, и сопротивлялись. Переживания Анни Безант были глубже. Она боялась не упрочения влияния Кришнамурти, нет, она чувствовала, что Учителя и Путь Теософии оставались в прошлом.

Ледбитер занял более гибкую позицию, не поддержав возмущения рассерженного Джинараджадасы по поводу неблагодарности Кришнамурти [15]. Ледбитер не только принял слова Кришнамурти как доказательство того, что он действительно является Учителем Мира, но и стал относиться к нему с особым почтением. Он предпочел разрешить возникшее противоречие, обозначив различие между мистическим путем, которым следовал Кришнамурти, и оккультной дорогой посвященных, прошедших инициацию.

Видимо, такая тонкая казуистика была слишком сложной для Анни Безант, которая всегда была сильнее в риторике, чем в логике. Она продолжала любить Кришнамурти как сына и почитать его как великого духовного лидера. Приняв отход Кришнамурти от теософии и допустив, что каждый человек может идти своей дорогой, она продолжила основание новых орденов и организаций. В тот же год, когда Анни закрыла Эзотерический филиал, потому что не было оснований для его существования теперь, когда Учитель Мира был готов к выполнению своей миссии, она реформировала Орден Звезды Востока, приспособляя его к новым потребностям Учителя Мира, и провозгласила учреждение Всемирного Дня Матери, Всемирной Организации Матерей и соответствующего журнала. Это произошло на церемонии Либеральной Католической Церкви в Адьяре.

Организация Матерей показалась общественности высшей точкой теософского абсурда. Газеты быстро осознали комизм ситуации и стали высмеивать ее, предсказывая появление всемирных организаций Отцов, Младенцев и Тетушек. На роль Всемирной Матери Анни Безант и Джордж Арундейл выдвигали Рукмини Арундейл, которую объявили земным воплощением Матери, возможно потому, что, несмотря на все инициации и почетные должности, она так и не заняла сколько-нибудь важного поста в Обществе. Рукмини понимала, что служит всеобщим посмешищем, и поэтому уклонилась от участия в этой затее, а позже объяснила одному из биографов Анни Безант, что все это было простым недоразумением [16]. Но леди Эмили Летьенс продолжала весьма серьезно относиться к Организации Матерей, что удивительно, если принять во внимание ее равнодушие к собственным шестерым детям, в чем она позже и сама признавалась. Впрочем, возможно, эта странность лишь показывает, насколько сильное влияние имела теософия на ее жизнь. Организация матерей представляла собой нечто вроде Ордена Розы и Креста в усовершенствованном варианте. Леди Эмили принимала в ее создании самое активное участие. Она написала книгу под названием "Зов матери" и даже собиралась основать Лигу материнства. Леди Эмили даже думала о специальном одеянии, наподобие монашеского, чтобы, как она писала, "никогда больше не заботиться о своей одежде" [17]. Но этим мечтам не суждено было воплотиться в жизнь. После первого и единственного выпуска журнала "Мать Мира" и нескольких статей Анни и Ледбитера об этой затее забыли.

Несмотря на все испытания, Анни Безант не утратила свойственного ей делового чутья. Она устраивала в Америке лекционные туры, свои и Кришнамурти, получала до тысячи долларов за лекцию. Ей также нравилось путешествовать по Европе на маленьком аэроплане, часто останавливаясь, чтобы выступить в очередном городке [18]. Несмотря на внутренние борения и разногласия, деньги в Общество продолжали поступать это были частные пожертвования, наследства, подписки, оплата публикаций, средства от продуманных инвестиций. Как сама Анни, так и Кришнамурти привлекали богатых поклонников, которые с радостью жертвовали деньги на ежедневные расходы или на финансирование проектов, таких, например, как школы. К 1927 г. Обществу принадлежало около пяти сотен акров земли в Охайе; несколько домов в Уимблдоне; школы, колледжи и другие виды недвижимости в Англии, Америке и Индии, не говоря уже о процветавшем Адьяре. Быть Кришнамурти – само по себе означало прибыльный бизнес. Хотя он отверг предложение сыграть за 5000 долларов в неделю роль Будды в немом фильме (это дало ему впоследствии повод сказать, что он мог бы стать звездой кинематографа), его сочинения начали приносить большие деньги настолько большие, что пришлось задуматься, как бы их получше разместить. Денежный вопрос, конечно, существовал. Хотя у Кришнамурти была ежегодная рента в 500. фунтов стерлингов (дар мисс Додж), что удовлетворяло его личные потребности, они не могли покрыть расходы на поездки по всему миру или на издание его речей и стихов.

Эту проблему решил Раджагопал, который после смерти Нитьи из противника Кришнамурти превратился в его ближайшего друга, советника и делового распорядителя. Талантливый человек, получивший хорошее образование в Кембридже, он постепенно стал руководить Орденом Зари Востока и различными деловыми и издательскими проектами, связанными с лекциями Кришнамурти. Он также планировал ее поездки: продумывал маршрут, заказывал билеты и места в отелях, устраивал встречи и платил по счетам.

Был основан трест под названием "Krishnamurti Writings Incorporated", или KWINC, в правление которого входили Кришнамурти, Раджагопал и еще три члена, назначенные ими. KWINC был благотворительным обществом, и в последующие годы заботы по его поддержке занимали большую часть времени Раджагопала, по мере того как относительно скромное предприятие становилось концерном, имевшим дело с миллионами долларов [19]. В конечном итоге Раджагопал стал президентом Совета попечителей, а Кришнамурти сложил свои полномочия, чтобы сконцентрироваться на учении, – эти шаги оказали значительное влияние на их жизнь. Финансовые дела Кришнамурти были сложны и запутанны, но в основном, как он подчеркивал, лично ему ничего не принадлежало, за исключением часов "Патек Филипп", подаренных ему одним из почитателей. Стоило ли добавлять, что за все платили либо трест, либо щедрые покровители, многие из которых оказывали свою помощь на протяжении всей жизни. Кришнамурти никогда ни в чем не нуждался и получал все, что ему было необходимо, – от номеров в отеле до роскошных автомобилей.

Личные отношения Кришнамурти были так же непросты. В какой-то степени Раджагопал занял место умершего брата – и не только для Кришнамурти. Розалинда Уильямс, как и Мэри Летьенс, горячо любившие Нитью, после его смерти подружились с Раджагопалом. Два года Раджагопал, Розалинда и Кришнамурти жили вместе в доме в долине Охай. Анни Безант покровительствовала Розалинде и Раджагопалу, и в 1927 г. они поженились в Лондоне. Их дочь, Радха, родилась в 1930 г. Кришнамурти жил вместе с ними, считая их своей семьей, в "Арья Бихара", старом коттедже с шестью акрами земли, расположенном в долине Охай, который миссис Безант купила в 1923 г. Раджагопал часто отсутствовал, уезжая по делам, и Кришнамурти стал настоящим вторым отцом для Радхи, причем девочка даже думала, что иметь двух отцов – совершенно обычно, и называла его просто Криш.

На протяжении 1930-1940-х годов Кришнамурти в семье Раджагопала и Розалинды познал прежде неизвестные ему радости семейной жизни и дружеских отношений. Жизнь в Охайе вращалась в основном вокруг фермы и сада. Раджагопал по будням жил в Голливуде, улаживая многочисленные дела, касавшиеся фонда Кришнамурти, а тот присматривал за домашними животными или играл с Радхой. Пышные празднества сменились более спартанским, но и более идиллическим образом жизни.

Активная внутренняя жизнь Кришнамурти продолжалась и в Охайе. Изолированность долины способствовала медитации и творчеству, а сравнительная близость Лос-Анджелеса позволяла вести общественную деятельность. Местность к тому же как нельзя больше подходила для организации летних лагерей по образцу Оммена. К маленькому участку земли, некогда купленному Анни Безант, постепенно присоединяли соседние участки, пока Общество не стало владельцем целого поместья средней величины. В 1928 г. Орден Звезды провел здесь свое первое ежегодное собрание. Для широкой публики лагеря открылись в 1930 г. Их значение выросло в 1931 г., когда барон ван Палландт вернул себе замок ван Ээрде по случаю женитьбы и рождения наследника. Хотя лагеря в Оммене продолжали функционировать вплоть до 1939 г., главный центр деятельности Кришнамурти переместился в долину Охай.

Удачей Кришнамурти была и определенная финансовая независимость, поскольку его разрыв с Теософским Обществом становился неизбежным. В 1928 г. в Оммене прошло неприятное собрание, на котором Кришнамурти пригрозил распустить ОЗВ, если теософские руководители будут настаивать на своей монополии на истину. Несмотря на это заявление, вызвавшее волнения внутри Общества, Анни Безант официально признала доктрину Кришнамурти о многогранности истины – хотя цитата из "Бхагавадгиты", выбранная ею для иллюстрации своих доказательств ("Человечество идет ко мне многими путями"), намекает на признанную теософами метафору Пути, которую Кришнамурти предстояло вскоре отвергнуть.

Окончательно их дороги разошлись 2 августа 1929 г. В летнем лагере близ Оммена, в присутствии трех тысяч человек, Кришнамурти произнес речь, которая транслировалась и по радио; он сказал, что "истина – это земля без дорог", и отверг оккультизм, авторитеты и религиозные церемонии в качестве путей к духовному росту [20]. Понимая, что многие из его последователей будут в растерянности, он призвал их встретить лицом к лицу необходимость абсолютной свободы. Кришнамурти объявил, что в будущем он не будет набирать учеников или последователей, и посоветовал всем присутствующим не присоединяться ни к какой секте или церкви. Вера должна быть сугубо индивидуальной: любая организация искажает ее. Все, что он желает, – это всего лишь помочь освобождению от любых пут, интеллектуальных или эмоциональных, политических или религиозных. Затем Кришнамурти официально заявил о роспуске Ордена Звезды Востока. Это и стало окончанием Пути, как его понимали теософы.

Шаг был обдуманным – уже шли необходимые административные преобразования, и Кришнамурти старался в своей прощальной речи ободрить своих слушателей и объяснить им причины, побудившие его оставить прежние идеи. Но все равно для аудитории, состоявшей в основном из теософов, это было ужасным потрясением, и это было бы так, даже если бы они слушали эту речь Кришнамурти целые годы. Теософы не были готовы получить свободу. Они вступили в Общество, чтобы ими руководили Учителя и их земной представитель, Кришнамурти. Когда он сказал, что Учителя не обладают реальным существованием, они почувствовали себя ограбленными и преданными. Даже те, кто, подобно Эмили Летьенс и миссис Безант уважали решение Кришнамурти оставить теософию, нашли способ, каким он это сделал, неприемлемым и общее мнение можно выразить краткой оценкой Ледбитера: "Собрание прошло плохо" [21].

Понятное раздражение вылилось в дрязгах по поводу денег. Величественное заявление Кришнамурти о том, что он ничего не имеет, было использовано против него Арундейлом, который указал на то, что финансы Кришнамурти зависят от собственности, которая по закону принадлежит Обществу. Раджагопал в ответ сослался на документ, в котором говорилось, что попечители сами решают, кто будет получателем денег фонда. К тому времени, как был распущен ОЗВ, он уже позаботился, чтобы имущество было переведено на имя треста "Стар Паблишинг", который он сам и контролировал.
..https://cont.ws/@inactive/811575

П. Вашингтон - Бабуин мадам Блаватской 15. ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ

Если лейтмотивом 1920-х годов была молодость, а всеобщим увлечением современность, то в политической сфере в моду вошли интернациональные, социалистические и пацифистские движения. В России победил коммунизм. В Америке процветала демократия, новый толчок которой дало решение президента Вильсона о вступлении в войну. В европейских странах торжествовал либерализм. Даже Китай и Япония предприняли шаги в направлении социальных реформ. Была организована Лига Наций, в цели которой входило наблюдение за исполнением правосудия во всем мире. Даже в колониальных империях появилась надежда на либерализацию. В начале 20-х годов казалось, что наконец-то наступил век политического просвещения, предсказанный философами XVIII века.

Однако к концу десятилетия политическая атмосфера снова сгустилась. Сталин усилил свою хватку в России, в Китае воцарился хаос, в Японии к власти пришли военные, Америка предпочла изоляцию, а центральноевропейские страны, существование которых было признано Версальским мирным договором 1919 г., были мало жизнеспособны. Вся конструкция международных связей была потрясена до основания финансовым крахом на Уолл-стрит в 1929 г. и последовавшим кризисом. Весь мир поразила безработица; и в Германии, и без того раздираемой борьбой между левыми и правыми, опустошаемой финансовым хаосом и гиперинфляцией, финансовый крах создал условия для прихода к власти Гитлера. Когда гражданская война разрушала Германию и Россию, Америка занимала позицию стороннего наблюдателя, а Япония была озабочена захватом Китая, в Европе сохранялся шаткий мир. Но стоило только Гитлеру и Сталину почувствовать себя настолько сильными, чтобы угрожать соседям, как обнаружилась уязвимость либеральных устоев Британии и Франции.

И тогда перед духовными Учителями встала дилемма. Их работа охватывала только отдельных лиц и небольшие группы и оставалась в тени огромных политических проблем, но именно эти проблемы и требовали незамедлительного решения. К тому же духовное традиционно отождествлялось с личным и считалось, что оно не оказывает почти никакого влияния на политические сферы. Таких позиций придерживались Успенский, Гурджиев и Кришнамурти, которые всегда обращались к индивидууму, утверждая, что только посредством усовершенствования личности и ее действий в мире могут произойти положительные перемены и что попытки подходить к этим проблемам на политическом уровне бесполезны. Оказавшись перед необходимостью реагировать на политические ситуации, большинство "западных гуру" уклонились от ответа и продолжали решать проблемы частной жизни и делали это на протяжении всех 30-х годов, этого типично политического десятилетия.

Политизация общественной жизни, углубившаяся между серединой 20-х и серединой 30-х, отбросила тень иронии на последние годы жизни Анни Безант. Несмотря на политическую пассивность большинства членов Теософского Общества, все 27 лет, проведенных ею на посту президента, Анни ратовала за активное участие в социальной и политической жизни. В самом начале XX века теософия выступала как одна из главных политических сил Британской империи, оказывая серьезное влияние на Движение за самоуправление Индии, будучи представленной шестью членами парламента в Вестминстере и будущим лидером Лейбористской партии (Джорджа Лэнсбери), не говоря уже о влиятельных сторонниках среди интеллигенции и высшего общества. Но как раз тогда, когда потребовалось занять четкую позицию, когда дело касалось защиты либеральных реформ и свобод, провозглашаемых Обществом, Анни не только покинул Кришнамурти, но и поддержал доктрину невмешательства, и за ним noследовал Арундейл, активно использовавший ее на практике. В результате Общество лишилось массовой общественной поддержки. Утратив романтического предводителя– индийца и с ним социальную миссию, Общество потеряло свои характерные черты и смысл существования. Отныне теософия была обречена быть одной из многих причудливых религиозных групп среди многих других. Она сохраняла еще последователей в Индии и на Цейлоне, но число ее сторонников на Западе все уменьшалось.

Перестав быть серьезной общественной и политической силой в Британии, Общество неизбежно теряло и свой духовный авторитет, теософия не могла ничего противопоставить ни возрождению христианского евангелизма в форме нравственного обновления Оксфордской группы, ни модернизировавшемуся католицизму. К тому же на арену идеологической борьбы явились новые силы: молодые идеалисты вступали в коммунистическую партию и Союз Сторонников Мира (PPU)[2] или в их правую разновидность – Союз Фашистов сэра Освальда Мосли. То же происходило и во всей остальной Европе. Во Франции общественные предпочтения поляризовались между социалистами и правыми католиками, тогда как в Германии Гитлер подавлял все организации, проявлявшие хотя бы самые незначительные признаки несогласия с режимом. Теософия и антропософия разделили участь христианского сопротивления. Антропософские объединения стали преследоваться одними из первых, потому что Гитлер особенно ненавидел пацифизм. После "Аншлюсса" и захвата Чехословакии и Польши, Вальдорфские школы были разгромлены по всему Рейху и на подвластных ему территориях. Государство преследовало даже Кейзерлинга. Нацистская партия была слишком уверена в своих силах, чтобы нуждаться в чьей-то помощи или терпеть соперников [3].

В начале 1930-х годов Гурджиев оказался в поистине нелегком положении. Хотя вся его жизнь представляла собой чередование подъемов и спадов, никогда еще не было такого. Он рассорился со многими из основных учеников и богатых спонсоров, газеты уже не писали о нем каждый день как о чуде, и репутация его делалась все хуже. Бывшие последователи с раздражением рассказывали мрачные истории о грубых методах Учителя и его зловредном влиянии. Кто-то постоянно распускал слухи о самоубийствах и незаконнорожденных детях. Некоторые говорили, что он безумец, другие называли его злодеем, но все соглашались с тем, что он опасен. Голоса, раздававшиеся в его защиту, не слушали – почтение к нему вышло из моды. Успенский заявил, что Гурджиев сошел с ума, а английские последователи Успенского считали это заявление слишком милосердным [4].

В 1933 г. был потерян и Приере при странных обстоятельствах: торговец углем из Фонтенбло настоял на его продаже, чтобы получить долг в несколько сотен франков [5]. Несоразмерность такой банальной причины и ее последствий, нелепость ситуации были типичны для этого человека, всегда увлекавшегося абсурдом и крайностями. Без сомнения, Гурджиев мог бы найти деньги на оплату долга или очаровать кредитора, как и многих других, но истина была в том, что он не пожелал этого делать. Эксперимент в Приере продолжался десять лет – больше, чем любой другой этап его жизни, – и подошел к своему естественному концу. Тот факт, что торговцу углем было позволено выиграть тяжбу, говорил о победе импульса над расчетом. Гурджиев принял это событие как очередной торжествующий прыжок в неизвестность. Утратив замок таким унизительно глупым способом, он продемонстрировал, что случайные неприятности и зависимость от материальных условий могут быть использованы для духовной работы, чему он и учил.

Если смотреть с более приземленной точки зрения, он, вероятно, ужасно устал. Оставшиеся ученики замечали, что он утратил физическую и эмоциональную форму: располнел, постарел, стал апатичным и часто бывал раздражительным. Одно дело возраст, другое – деньги, но главным врагом была, конечно, скука. Гурджиеву необходимы были ученики не меньше, чем он был необходим им, чтобы бороться со скукой обыденной жизни. Но теперь даже намеренное провоцирование неожиданности стало скучным и повторяющимся.

Но у него еще сохранился порох в пороховницах. Одна американка, которая не была знакома с Учителем, сказала, что даже взгляд, брошенный им из-за соседнего столика в ресторане, так возбудил ее "сексуальный центр", как этого никогда не случалось, – этот инцидент, ставший достоянием слухов, наверное, потешил его склонность к оскорблению американского пуританства [6]. В другой раз компания богатых и респектабельных жителей Нью-Йорка, обедавших с Гурджиевым, была просто шокирована потоком непристойных историй, которые он обильно приправлял нецензурными словами. Но это потрясение не помешало им попасть под власть его импульса, все они кинулись соревноваться в похабщине, – пока он не оборвал их резко и грубо, произнеся речь о том, что все американцы являются рабами сексуального инстинкта [7].

Этот эпизод подчеркивает жестокую склонность Гурджиева постоянно держать своих учеников в состоянии волнения и "эпатировать буржуа". Путешествуя в ночном поезде из Нью– Йорка в Чикаго со своим бывшим учеником Фрицем Петерсом в середине 30-х, он сумел превратить жизнь молодого человека в сплошное страдание; сначала он потребовал, чтобы Петере задержал поезд, пока он не попрощается со всей толпой провожающих, затем разбудил всех уже заснувших пассажиров, нарочито шумно продвигаясь с одного конца вагона в другой в поисках своего купе. Усевшись на свое место, Учитель на протяжении почти всей ночи продолжал разговаривать, курить, пить и есть вонючий сыр, поднимая такой шум, что носильщик и проводник, наконец, пригрозили выбросить его на следующей остановке. Когда его убедили лечь спать, он несколько раз под разными предлогами вызывал кондуктора, а наутро повторил то же представление в вагоне-ресторане, требуя невероятных блюд, постоянно вызывая официанта и громогласно жалуясь, что его заказы не выполняют. На протяжении шестнадцати часов Петерсу оставалось не только самому справляться со своим гневом, но и выслушивать упреки других пассажиров, давая себе клятву никогда больше не связываться с Учителем [8].

Большую часть времени между 1933 и 1935 гг. Гурджиев провел в Соединенных Штатах, безуспешно пытаясь исправить свое положение. Несмотря на отход таких преданных сторонников, как Орейдж, Тумер и Петере, ситуация ему благоприятствовала. В больших городах продолжали существовать группы Работы, организованные во время миссионерских поездок верным Орейджем, они регулярно проводили собрания, на которых читали и обсуждали отрывки из сочинений Учителя, полученные пиратским путем. Но в основном эти встречи были посвящены взаимной критике друг друга и нелицеприятному обсуждению сексуальных проблем и оставляли мрачное впечатление. Как говорил один из бывших учеников, время от времени присоединявшийся к группам в Нью-Йорке и Чикаго, они утратили энергичный дух Учителя, и Работа превратилась в унылые сеансы групповой терапии [9].

И все же у Гурджиева все еще оставались влиятельные связи в Америке, и он мог бы там сносно устроиться. Одной из его преданных учениц была Ольга Ивановна Гинценберг, присоединившаяся к нему еще в Тбилиси, в 1919 г. Пройдя через Константинополь и Приере, "Ольгиванна" закончила свое путешествие, уходящее корнями в аристократическую Черногорию, в штате Висконсин, на Среднем Западе Америки, где она поселилась со своим новым мужем, архитектором Фрэнком Ллойдом Райтом, отличавшимся благоразумием и предусмотрительностью.

В начале 30-х годов Райт открыл прогрессивную школу архитектуры в Талиесине, своем поместье на реке Висконсин. Будучи соучредителем, "Ольгиванна" настояла на том, чтобы любая новая школа основывалась на принципах Гурджиева. Райт согласился, и в результате возникла коммуна, претворявшая в жизнь идеалы Приере, хотя организована она была на более практической основе. Архитектура в Талиесине стала образом жизни отношения между пространством, линией и материалом рассматривались и как духовный продукт, и как функция органической восприимчивости архитектора.

Не будучи никогда сам учеником Гурджиева и обладая весьма сильным характером, Райт восхищался им как Учителем. Он описывал его в своих воспоминаниях как "величайшего человека в мире" [10]. То же мнение высказывает в своих мемуарах о Кэтрин Мансфилд его жена. Во время Второй мировой войны Талиесин стал убежищем для Гартманнов, Ноттов и других изгнанников, но, хотя Гурджиев и пересекал Атлантику, чтобы оказаться там, трудно представить его постоянным обитателем этого американского городка. Кроме того, что выходец из дикого захолустья стал теперь абсолютно столичным денди, пришлось бы считаться и с присутствием самого Райта. Вряд ли два таких "ужасных чудовища" смогли ужиться, несмотря на взаимное расположение.

Но даже если бы Гурджиев и захотел пойти на это, визиты в Соединенные Штаты пришлось временно прекратить из-за серии скандалов, связанных с "пациентками". Он снова взялся за целительство, чтобы пополнить свои доходы. Его пациенткой стала женщина на шестом десятке лет, предположительно алкоголичка, доктор которой запретил ей пить. Вопреки этим предписаниям, Гурджиев рекомендовал ей ежедневно умеренную дозу спиртного, основываясь на том, что у нее не было алкогольной зависимости, но она нуждалась в некоторой дозе алкоголя для поддержания своего химического баланса. Он велел ей следовать его указаниям, сохраняя тайну. Так она и поступала, создавая видимость улучшения, пока один из ее друзей не сообщил ее врачу об альтернативном лечении. Возмущенный врач убедил ее, что Гурджиев шарлатан, и совершенно лишил ее алкоголя. Вскоре после этого она умерла – никто так и не смог объяснить причину ее смерти.

Вторая пациентка, к счастью, пережила его лечение, хотя и порицала Гурджиева за то, что вовлек ее в неприятности с докторами; третья была не настолько удачлива и покончила с собой. Возможно, Гурджиев и в самом деле давал им полезные советы, но не давал себе труда предотвратить возможный конфликт с докторами. Его скандальная репутация способствовала тем, кто хотел обвинить его в этой смерти, и власти приняли обвинения очень серьезно. На короткий срок его заключили в Эллис-Айленд как иностранца, чье присутствие в стране нежелательно, а затем он вынужден был покинуть страну. Вернуться в Соединенные Штаты ему пришлось только после войны [11].

Будучи изгнан из Америки, он некоторое время подумывал о возвращении в СССР. Советские власти намекали на такую возможность, но, очевидно, ему пришлось бы отречься от своего учения, а еще вероятнее, оказаться в Сибири или даже быть приговоренным к расстрелу. Легко представить, как Гурджиева влекли такие опасности, но, очевидно, даже он понял, что козыри далеко не на его стороне. "Гостеприимству" Сталина, как называли это заключенные лагерей, он предпочел скучную и безопасную парижскую квартиру.

Если оставить в стороне американские поездки и размышления о России, Париж оставался центром активности Гурджиева, и там он, словно магнит, собрал вокруг себя небольшую группу американцев. Жил он в крошечной квартире на Рю-Лаби, проводя большую часть дня в своих любимых кафе. В 1933 г. вышла его первая публикация: на удивление величавая брошюра под названием "Вестник Грядущего Добра", которая и в самом деле оказалась предвестником нескольких больших книг. Он работал над ними в своей "конторе" в "Кафе де ла Пэ", глядя на мир из-за столика, выпивая огромные количества кофе и арманьяка и угощая (своего рода пародия на щедрость Пруста) официантов конфетами и цукатами, что было его привычкой. Иногда здесь же он встречался с учениками. Оставив старую практику массовых сборищ и физических упражнений, он ограничился занятиями с отдельными лицами и небольшими группами. Французской группой руководила его преданная помощница, Жанна Зальцманн, небольшим кружком иностранцев – Джейн Хип. Лишенный пышного антуража Приере, этот метод частных занятий был, возможно, самым ценным периодом Работы.

Жанна Матиньон Зальцманн вместе с новой группой учеников располагалась в Севре, мини-подобии Приере. Своих учеников она отдала в распоряжение Учителя, как это случалось ранее с Успенским и Орейджем. Отношения Гурджиева с Жанной стали ближе после смерти ее мужа, несмотря на неприятный и темный эпизод, когда Гурджиев резко отказался посетить своего верного последователя во время последней болезни. Здесь можно усмотреть некую параллель к истории его отношений с Софьей Григорьевной, которые значительно улучшились после ее разрыва с Успенским. Хотя причина ссоры Гурджиева с Зальцманнами неизвестны, она была настолько серьезна, что в своей фантастической книге "Рассказы Баальзебуба своему внуку" Гурджиев назвал некий смертельный газ, пропитывающий Вселенную, "зальцманино" [12].

При этом именно Александр Зальцманн окончательно разрушил барьер между Гурджиевым и французами, представив его в начале 1930-х годов Рене Домалю. Рано умерший Домаль стал одним из самых активных последователей Учителя, но эта встреча сыграла более важную роль, чем просто личное знакомство. Дело в том, что до конца 1930-х годов почти все ученики Гурджиева были американцами и англичанами. После встречи с Домалем и особенно после его смерти Гурджиев стал ревностно охраняемой собственностью парижских интеллектуалов, которые до того пренебрегали им.

Домаль, родившийся в 1908 г., зарабатывал на жизнь литературными переводами. В 1928 г., вместе с друзьями, в число которых входил и романист Роже Вайян [13], он основал сразу привлекший к себе внимание журнал "Le Grand Jeu", посвященный возвышенной идее Малларме о поэзии как поиске Абсолюта. Основатели журнала заявили о своей вере в чудеса и опубликовали псевдоэкзистенциальный манифест, в котором настаивали на необходимости подвергать все сомнению в любой момент времени: если дело касается Абсолюта, то здесь по определению не должно быть полумер. Довалю особенно импонировала строгость Учителя. Его незаконченный роман "Гора Аналог" ("Mount Analogue") перекликается со "Встречами с замечательными людьми" Гурджиева. Это произведение повествует о группе исследователей, которые находят гору, о которой известно, что с ее вершины мир выглядит совершенно по– другому. Восхождение на гору требует почти нечеловеческих усилий: наградой служит принципиально новый взгляд на вещи, новое знание. Как видим, поиски "замечательных людей" Гурджиева совпадают с возвышенными фантазиями французского символиста, хотя, по большому счету, гора Аналог – все тот же Парнас.

Зальцманн и Домаль возглавили две взаимопересекающиеся французские группы. Американцами руководили Джейн Хип и Маргарет Андерсон, вступившая в лесбийский кружок, членами которого были писательницы Джуна Варне и Джанет Флэннер [14], а также Жоржетта Леблан, известная среди прерафаэлитов и чувствовавшая себя не менее свободно в эзотерических кругах, чем в так называемом "полусвете". Влияние Гурджиева на этих женщин заставляет пересмотреть мнение о том, что его власть основывалась на сексуальном магнетизме. Что бы их ни привлекало, это не было мужским очарованием в обычном смысле слова.

Американская писательница Кэтрин Хульме [15] присоединилась к группе Андерсон в 1933 г. Хульме уже встречала Гурджиева за несколько лет до этого, сопровождая в путешествии по Европе состоятельную модельершу. Знакомство с Варне и Флэннер повлекло за собой встречу с Джейн Хип, проводившей большую часть времени в Париже, а Хип, в свою очередь, представила Кэтрин и ее подругу "Венди" Гурджиеву. Хульме позже подробно описала этот кружок и работу с Гурджиевым, страстной поклонницей которого стала Хип, вдохновлявшая их всех. Надо сказать, что, хотя Гурджиев недолюбливал мужской гомосексуализм – не на основании обыденной морали, разумеется, а потому что он нарушал законы космической гармонии, в которой естественная сексуальная полярность играла важную роль, но по поводу лесбийской любви, очевидно, не был столь категоричен.

Для начала он подверг новых учениц расслаблению, то очаровывая их, то подгоняя и заставляя работать. Например, до того, как продать Приере, он гонял туда машину на полной скорости, а Хульме должна была, не отставая следовать за ним на своей машине. Она была восхищена властным взглядом Учителя, убедительностью его речей и безрассудной скоростью его езды. Но, несмотря на все ее обожание, Гурджиев держал ее на расстоянии, и она долго не решалась попроситься в ученицы. Однажды он пригласил всю группу на обед, где подавались раки и арманьяк и где поднимались тосты за различные Ордена идиотов – характерные черты праздников в Приере. Это меню стало обычным в последующие годы. В других случаях он игнорировал своих новых поклонниц, располагаясь в углу "Кафе де ла Пэ" и делая свои записи, пока они наблюдали за ним со стороны, не смея подойти.

Сначала Хульме относилась к Гурджиеву только как к другу Джейн Хип. В конце 1935 г. Хип переехала в Лондон, попрощавшись с Кэтрин Хульме на парижском вокзале зловещими и напыщенными словами: "Мы в этом методе, как Люцифер, падаем с механических небес, на которых живем" [16]. Именно тогда Хульме осмелилась подойти к Гурджиеву и попросила принять ее в ученицы. Тот согласился, и Хульме собрала маленькую группу для Работы, куда вошла и англичанка мисс Гордон, бывшая обитательница Приере. Они назвали себя "Веревкой", потому что работали в связке, как путешественники Домаля, совершившие опасное восхождение на гору. Наказы они получали в "Кафе де ла Пэ", в крошечной квартире Гурджиева на Рю-Лаби, где он готовил изысканные блюда, и везде, где им приходилось встречаться. Они молча ели, прерываясь, чтобы выслушать тосты и замечания Гурджиева. Иногда Хульме казалось, что они представляют собой общие места, если не откровенные банальности. Но, поразмыслив, она всегда открывала в них глубину. Она была возмущена, когда Ром Ландау в книге "Бог есть мое приключение" представил Учителя каким-то Распутиным.

По мнению Маргарет Андерсон, основания теологии Гурджиева мало отличались от теологии Блаватской. В "Неизвестном Гурджиеве" Андерсон пишет о его герметической "науке", иногда ее называют "сверхнаукой", которая и была "знанием древности" [17]. Она цитирует Элифаса Леви, предполагавшего существование "великой тайны... науки и силы... единой души, универсальной и непреходящей доктрины", и приводит мнение Гурджиева о том, что "все великие общие религии... основаны на одних и тех же истинах". То, что в некоторых вопросах ее Учитель стоял на особых позициях, она считает результатом его истинной связи с тайной оккультной традицией, сохранявшейся в братстве монастыря Сармунг, описанном во "Встречах с замечательными людьми".

Думается, что тот значительный эффект, который Гурджиев вызвал в Андерсон, состоял в том, что он заполнил сжигающую пустоту ее жизни непередаваемым чувством смысла и значения. Ей казалось, что есть нечто таинственное даже в том, как он после обеда наигрывал печальные восточные мелодии на своем аккордеоне, что превосходило, по ее мнению, все на свете интеллектуальные рассуждения.

Гурджиев безжалостно играл со всей группой, не церемонясь ни наедине, ни в обществе; он давал им животные клички: одна из них стала Канарейкой, другая Сардиной, а Хульме он назвал Крокодилом. Клички символически передавали характер и недостатки человека. Каждая из женщин должна была публично проанализировать свои недостатки и безжалостно рассмотреть свои слабости и рассказать о них. Как обычно, духовные наставления постоянно перемежались собственными заботами Учителя, и вскоре новые ученицы оказались в курсе всех подробностей его повседневной жизни. Иногда Гурджиев учил необходимости сознательного страдания, самонаблюдения и законам трех и семи на конкретных примерах, а иногда подкреплял свои теории тем, что заставлял их покупать ему новый автомобиль.

Но самое большое впечатление производит не доктрина и не экзотика, а психологическая проницательность и указание Гурджиева действовать без раздумий. Он дал им свое обычное задание: они должны были научиться меньше Знать и больше Быть. Хульме поражала его способность распознавать глубоко скрытые свойства натуры человека, знать их лучше, чем сами эти люди, понимать, в чем состоят их проблемы и каковы пути их разрешения. Однако, если принять во внимание невротический характер большинства его учеников многие из них пережили серьезные кризисы в предыдущее десятилетие, предписание не задумываться о своих действиях было таким же целесообразным, как и в отношении лихорадочно возбужденной русской интеллигенции двадцатью годами раньше.

К весне 1936 г. встречи проводились почти каждый день, обычно у Гурджиева на Рю-Лаби [18]. Хотя там появлялись и другие ученики, присоединившаяся к ним во время своих поездок в Париж подруга Хульме Венди недоумевала, почему их так мало. Ее недоумение только усилилось при виде ящика на кухонном столе, куда каждый клал мзду, которую мог себе позволить. Хотя где-то на заднем плане и могли происходить какие-нибудь темные дела, но об этом никогда не говорили, и Гурджиев постоянно нуждался в деньгах. Летом он неожиданно распустил учеников на три месяца, до осени. Что он делал эти три месяца, неизвестно. Женщины были расстроены. Находясь в Америке, Кэтрин Хульме и Венди ждали и не могли дождаться возвращения к Учителю, что он, разумеется, предвидел. Привязав их к себе своим обычным способом – немного поощряя, разыгрывая, задирая, внушая и убеждая, то хваля, то ругая, он добился того, что они оставили прежний образ жизни и привыкли к новому.

Основным событием года было Рождество, которое Гурджиев праздновал с соответствующими церемониями. Для праздника 1936 г. он велел членам "Веревки" заполнить сорок коробок конфетами, банкнотами и разными мелкими сувенирами. Эти подарки предназначались его родным, ученикам и тем эмигрантам, кому он был вроде отца. Подарки упаковывались в маленькой гостиной на улице Лаби под руководством самого Гурджиева. К тому времени как женщины закончили эту работу, в квартире собралось более сорока человек и все приступили к праздничному угощению, после чего хозяин сыграл им на аккордеоне. Приготовленные подарки были розданы во время другой продуманной церемонии, затянувшейся далеко за полночь. Ритуал даже ненадолго прервался, когда племянница Гурджиева самовольно осмелилась пожелать ему доброго здоровья, а ее дядя набросился на нее, требуя объяснить, что она имела в виду. Когда эти гости ушли, по рассказу служанки, прибыли другие – иждивенцы господина Гурджиева, дабы получить от его щедрот. Такие праздники вносили разнообразие в жизнь Гурджиева.

Рождество на улице Лаби как бы суммирует смысл, которым Гурджиев наполнял и жизнь своих учеников:

обращение к личности, конкретность действий, загадочность, щедрость, опасность и магия. Оно также проясняет сложную дилемму, с которой сталкивались его ученики и которую Кэтрин Хульме решала на собственном опыте. Учитель был настолько импульсивен, что все менял вокруг себя, создавая целый мир, в котором начинали жить его последователи, чувствовавшие себя несчастными вдали от него. Весь остальной мир, другие люди, прошлое, обыденная жизнь делались как бы нереальными, а жизнь с Гурджиевым казалась пропитанной визионерской остротой и подлинностью. Однако именно жизнь в группе часто казалась Хульме "нереальной" из-за своей удаленности от мира, в который она рано или поздно должна была вернуться.

Сознательно или нет, но Гурджиев делал своих учеников зависимыми от себя, вовлекая их в свой образ жизни. Презирая их за эту зависимость, он требовал в то же время у них абсолютной преданности. Таким образом, он был одновременно и освобождающим Учителем и властным отцом, богом-творцом и дьяволом-разрушителем. Б учениках это порождало непереносимые конфликты под их давлением все, кроме самых сильных, со временем теряли силы, особенно после удаления от того, что Хульме называет магнитным полем Гурджиева. И когда это случалось, последствия иногда были очень тяжелыми. Бенди покинула Работу после серьезной болезни в Америке, и Кэтрин Хульме вернулась в Париж в 1938 г. одна. Учитель полностью вычеркнул все воспоминания о своей бывшей почитательнице. Обсудив однажды этот вопрос с Хульме, Учитель сказал: "И о ней мы больше не будем говорить" [19]. Хульме разрывалась между преданностью Учителю и непониманием его жестокости, но, несмотря на все переживания, не сомневаясь, предпочла Учителя бывшей подруге. В 1939 г. она уехала из Парижа, а потом от Учителя ее отделили война и Атлантический океан – тогда она почувствовала себя так, словно ее гнали из рая.
<<< ОГЛАВЛЕНИЕ >>>
Примечания

[1] Глава 11, прим. 10.

[2] О PPU см. главу 17, ниже.

[3] Нельзя сказать, конечно же, что у Гитлера не было времени на изучение духовных материй. Напротив, известно, что он увлекался оккультизмом и в последние годы жизни перед тем, как принять важное решение, всегда консультировался с астрологами. Другие нацистские лидеры так же в той или иной степени были связаны с оккультными школами разного рода. Так, Гесс некоторое время был последователем Штейнера, а Розенберг интересовался Гурджиевым. В общем, нацистская мифология включает в себя арийские теории европейского оккультизма нового времени. Для обоих сторон Вагнер представлял высокую ценность. Гитлер, пожалуй, восхищался "Парцифалем" не в меньшей степени, чем Штейнер, хотя видел в опере не символическое представление христианского мистицизма, а празднование жертвоприношения во имя высшей расы.

[4] См. Webb, op. cit., p. 389.

[5] Moore, op. cit., p. 249.

[6] Peters, Gurdjieff Remembered, Wildwood House, 1976, p. 228.

[7] Peters, op. cit., pp. 202-206.

[8] Peters, op. cit., pp. 207-210.

[9] Peters, op. cit., pp. 186-191.

[10] Frank Lloyd Wright. Wisconsin State Journal, 3 Nov 1951, section 2. См. также: R. C. Twombly Organic Living..., Wisconsin Magazine of History, winter 1974/1975.

[11] Peters, op. cit., pp. 219-228.

[12] Moore, op. cit., p. 229.

[13] Позже он стал марксистом и написал первоклассный роман "Закон" (The Law, trans. P. Wiles, Eland Books, 1985).

[14] Американская писательница Джуна Барнес (1892-1982) опубликовала свою прославленную книгу "Nightwood", в 1936 г. Джанет Флэннер (1892-1978) публиковала свои "Письма из Парижа" в "Нью-Йоркер" на протяжении пятидесяти лет, начиная с 1925 г. под псевдонимом Жене.

[15] Американская романистка Кэтрин Хульме.

[16] К. Hulme. Undiscovered Country, Muller, 1976, p. 74.

[17] M. Anderson, op. cit. Все цитаты в этом параграфе взяты из этой книги.

[18] Яркие описания жизни Гурджиева в то время и особенно празднования Рождества см.: Hulme. op. cit., pp. 85-133.

[19] Hulme, op. cit., p. 162...

https://cont.ws/@inactive/811577

П. Вашингтон - Бабуин мадам Блаватской 16. ГРЕШНИКИ

Человеком, о котором Гурджиев в эти годы предпочитал "не говорить", был конечно же Успенский. Он тоже был лишен благословения и изгнан из рая, которого он был удостоен лицезреть в 1915 г. [1]. Во всех других отношениях он преуспел в период между войнами, число его английских последователей росло, но росло и уныние. Основывались группы, покупались дома, читались лекции, но все это было одно и то же. Существовало затруднение с формулировкой Системы: что можно еще делать, как не повторять? И хотя он процветал и, можно даже сказать, жил в роскоши, в жизни его отсутствовал тот важный элемент, который мог бы ему дать Гурджиев: опасность.

Успенский к тому же не любил англичан. Действительно, в них, казалось, воплотились все его проблемы. Разумеется, он наслаждался легкостью и регулярностью жизненного распорядка после всех невзгод в России и Турции, но он находил, что комфорт и отсутствие интеллектуальной любознательности подавляют. В одной из книг Успенский пишет, что смысл жизни состоит в поисках этого смысла, а не в самом смысле. Для него же поиски были закончены. Он отреагировал тем, что принял английское безразличие и оживлял монотонное течение жизни спиртным.

Софья Григорьевна ему не помогала. В 1929 г. она покинула Гурджиева, чтобы присоединиться к Успенскому в Англии, но в середине 1930-х годов они снова жили независимо друг от друга, и она сама стала Учителем. По характеру она была ближе к Гурджиеву, чем к своему мужу, как замечали многие ученики: сильная духом женщина с властными манерами. Осенью 1935 г. Софья Григорьевна переехала из Лондона в сельский дом в Лайн– Плейс, Виргиния-Уотер, который стал своего рода Приере по выходным дням: сюда по субботам приезжали ученики из Лондона, работали в доме и в саду под надзором хозяйки, которую они побаивались.

Поначалу Успенский предпочитал оставаться в городе, хотя временами вел сельский образ жизни. Виргиния-Уотер тогда еще не была пригородом, как впоследствии. К 1939 г. около сотни людей встречались в Лайне по выходным, для того чтобы послушать лекции и задать вопросы [2]. Успенский наконец-то смог позволить себе держать домашних животных, особенно он любил лошадей и котов. Но, несмотря на бодрящий режим мадам Успенской, он все больше впадал в депрессию. Одной причиной тому служила скука, другой – алкоголь; но, как показали последующие события, это были только симптомы болезни. Настоящая проблема заключалась в растущем чувстве неудачи и ошибки, которое спокойная уверенность его жены только усиливала. Ибо Успенский всегда колебался между страстным желанием верить в учение Гурджиева и неискоренимым скептицизмом. Свою неуверенность он скрывал за сдержанностью. Сейчас он все больше поддавался сомнениям. Он подумывал, а вдруг сама Система, бывшая так долго краеугольным камнем его мировоззрения, так же сомнительна, как и ее преподаватель. Поначалу он не высказывал эти сомнения публично, но они бросили тень на всю его последующую жизнь. После многих лет, что он прожил, почитая и в то же время сторонясь Гурджиева, он оказался в той же ситуации с Софьей Григорьевной, что было едва ли удобно в его немолодом возрасте. Он проводил большую часть времени в гостиной, один или с учениками, которые почтительно молчали, пока он вспоминал о прошлом или подвергал беспощадной критике их ошибки, то и дело пропуская рюмочку.

Отношения Успенского с учениками пародируют, будто в насмешку, его собственные конфликты с Гурджиевым, одновременно высвечивая важные вопросы духовной педагогики. Насколько далеко позволительно учителю зайти в своем руководстве, чтобы создать такое положение, когда ученики могут действительно расти, если они обладают такой способностью? До какой степени ученики должны следовать мастеру или просто подражать ему? Является ли целью мастера достижение ими собственной независимости? Как они узнают, что это и есть то, чему их учат? Эти вопросы, неизбежно возникающие при духовном учительстве, напоминают о другом смысле слова "уединение", чем просто удаленность от общества. Эзотерическая, или оккультная, мудрость по определению является тайной, скрытой, отдаленной. Как много раз говорила Блаватская, передача мудрости, которая должна быть постигаема адептом и в то же время скрыта от профанов, преисполнена больших трудностей.

Возможно, дополнительные преграды возникают при попытке превратить оккультное обучение в общественную миссию, попытке, которая всегда чревата непониманием и обвинениями в мошенничестве. Никто более серьезно (или более комично?) не сражался с этой проблемой, чем капитан Дж. Г. Беннетт, бывший сотрудник Британской секретной службы, позже нелепо совместивший роли духовного учителя и горного инженера [3]. Жизнь Беннетта стала настоящим воплощением гурджиевского тезиса о том, что истинно духовный человек не избегает всевозможных коллизий, не уходит в размышления, а ищет возможности заняться самонаблюдением и извлечь урок из преднамеренных страданий при каждом удобном случае. Сам Беннетт принимал участие в общественной жизни, став заметной фигурой в бизнесе и в том, что называется альтернативной религией; и, хотя он был обаятельным, любезным и общительным человеком, в глубине души он переживал болезненную дилемму выбора.

Оставив в 20-х годах правительственную службу, Беннетт стал заниматься делами, касающимися возвращения собственности Османской династии, в том числе имущества восьми вдов последнего султана, обширные поместья которых на побережье Средиземного моря были конфискованы новым турецким республиканским правительством. Большая часть побережья оказалась под контролем Британской империи. Как бывший представитель Британского правительства, отлично осведомленный в обстановке на Среднем Востоке, где в бизнесе основным принципом считалось взяточничество, а политику направляли тайные агенты, Беннетт как никто иной подходил для этой цели. Его уговорил заняться этим делом дантист султанской семьи, бесконечно преданный Османам, в один прекрасный день 1921 г. продержавший Беннетта в зубоврачебном кресле почти два часа под предлогом лечения флюса, хотя сам доктор был все это время занят тем, что убеждал своего пациента помочь огромной семье султана, всем этим смещенным с должностей и коррумпированным принцам. И Беннетт согласился помочь вернуть им собственность.

В качестве партнера в этом деле, обещавшем принести немалые выгоды, Беннетт пригласил финансиста и бизнесмена Джона Де Кэя, друга миссис Бомонт и принца Сабехеддина. Партнерство заключалась в том, что Беннетт будет вести политические переговоры, а Де Кэй будет занят финансовыми операциями. Принимая во внимание политический опыт Беннетта и компетенцию его партнера, сотрудничество казалось многообещающим. Однако к бочке меда всегда полагается ложка дегтя.

Де Кэй родился в 1872 г., в Северной Дакоте. Это была сложная личность – страстный социалист, визионер и плут, всегда во власти великих планов и всегда готовый переступить грань между бизнесом, политикой и преступлением. Согласно его собственному признанию, он составил состояние на газетах, начав продавать их в двенадцать лет, в девятнадцать став журналистом, а в двадцать два года благополучно превратившись во владельца трех провинциальных газет. После неудачной избирательной кампании Уильяма Дженнингса Брайана, претендента на пост президента, которого он поддерживал [4], Де Кэй продал собственность и переехал в Мексику, где, заручившись поддержкой правящего диктатора, Порфирио Диаса, занялся бизнесом по упаковке мяса. Все шло хорошо, но Де Кэй встал на сторону, проигравшую в гражданской войне, которая разразилась в Мексике после отставки Диаса. Тогда он был вынужден переехать в Европу, где стал торговать оружием и правительственными мексиканскими облигациями.

Между делом он написал пьесу для Сары Бернар и пытался приобрести средневековый замок – Шато-де-Куси, в долине Марне, к северу от Парижа, объявив себя потомком древнего рода де Куси. У него был роман с будущей женой Беннетта, Уинифред Бомонт, которую он привез в Мексику. Очаровательный краснобай и актер, он любил ходить, как говорил Беннетт, по "средневосточной моде", то есть вооружался "Стетсоном" и шестизарядным револьвером, направляясь в банк или в правление за деньгами.

Война застала Де Кэя и г-жу Бомонт за германскими линиями во Франции и оказала на них такое впечатление, что Де Кэй решил отказаться от торговли оружием и стал пацифистом. Но и это не смягчило негодования г-жи Бомонт, когда она узнала, что у Де Кэя было уже двое детей от их общей подруги. В 1919 г. она оставила его и, воссоединившись с принцем Сабехеддином в Швейцарии, отправилась с ним в Константинополь. К тому времени, когда она представила Де Кэя Беннетту, тот уже жил в Берлине.

Очевидно, Де Кэй ожидал от Беннетта и турецкого имперского дома ответной помощи в других деловых предприятиях. Оба компаньона, по сути дела, занимались одним и тем же – в досье разведки Де Кэй числится "главой отдела саботажа и убийств Германской секретной службы" во время Первой мировой войны [5] – пункт, ускользнувший от внимания Беннетта. И хотя Беннетт упоминает, что в конце войны Де Кэй находился в лондонской тюрьме по обвинению в продаже фальшивых мексиканских облигаций, он тактично (но ошибочно) представляет эти обвинения ложными. В действительности почти все, что Де Кэй рассказал о себе Беннетту, было ложью либо искажало факты. Из лондонской тюрьмы в тот раз ему удалось выбраться лишь благодаря несогласованности между собой законов Англии, Америки и Мексики о выдаче преступников. Но не всегда ему была суждена такая удача.

Де Кэй начал действия по возвращению османской собственности с регистрации в Делавере под стоимость конфискованных поместий, оцененных Де Кэем в 150 миллионов долларов, "Абдул-Хамид Эстейтс Инкорпорейтед". Естественно, он не ождал, что новое турецкое правительство будет в восторге от этих претензий, но оба исполнителя собирались использовать свои связи и не сомневались, что вполне смогут вернуть Османам хотя бы часть денег, что при неимоверной оценке имущества составляло изрядную сумму.

Предприятие продолжалось в течение нескольких лет – с 1922 по 1924 г. – без особых результатов. Летом 1923 г., надеясь как-то дать ему ход, Беннетт посетил Лозаннскую конференцию, на которой союзники разрабатывали новый мирный договор с Турцией. Долгие часы между деловыми встречами он коротал за уроками танцев у некой русской дамы, в обществе японского барона и турецкого главного раввина. Но, хотя он и научился танцевать, его клиентам конференция ничего не дала. Тем не менее Беннетт не терял уверенности. Он знал, насколько могут затянуться подобные переговоры даже при самых лучших обстоятельствах и что в бывшей Османской империи, где никто не действовал напрямик, каждый хотел получить свою долю и ожидал взяток. Даже при новом строгом режиме сохранялось то, что представители Запада называют коррупцией.

Но Беннетт не знал (или делал вид, будто не знал), что его партнер снова попал под наблюдение американских федеральных властей по поводу продажи фальшивых мексиканских облигаций и других финансовых махинаций. Крах наступил в 1924 г., при избрании Лейбористского правительства в Британии, что должно было бы благоприятствовать планам компаньонов. Как Де Кэй, так и Беннетт лично знали ведущих членов кабинета – Беннетт даже собирал голоса за Рамсея Макдональда – и рассчитывали на то, что их влиятельные друзья окажут содействие "Абдул-Хамид Эстейтс Инкорпорейтед" на контролируемых Британией территориях бывшей Османской империи. Де Кэй предполагал использовать эти связи и в других делах. Но расчеты не оправдались. Консервативная американская администрация не терпела мошенничества, особенно в сочетании с социализмом. По требованию американских властей Де Кэя арестовали в Британии и посадили в тюрьму, после чего отправили в Штаты, чтобы судить. В конце концов его оправдали за отсутствием улик, но он много месяцев провел в тюрьме, и компаньоны больше никогда не виделись. Дела османских претендентов пришлось отложить, пока Беннетт искал подходящих финансистов.

Это было только началом невзгод. Беннетт нуждался в деньгах даже больше, чем до знакомства с легкомысленным Де Кэем. Продолжая заниматься вопросами османского наследия в Греции (там он и женился на г-же Бомонт в апреле 1925 г.) и получив заверения разных должностных лиц в том, что можно добиться искомых результатов, убедив правительство в перспективности земельных участков, на которые претендовала родня султана, Беннетт сошелся с Нико Николопулосом, с которым ранее работал в Британской секретной службе. Николопулос, обладавший привлекательной внешностью и подлинной смелостью, однако склонный ко лжи и браваде, предложил ему свою помощь в подготовке общего пакета документов на земли, которые представляли собой мелкие участки, являвшиеся собственностью различных представителей турецкой династии.

Николопулос не отличался щепетильностью в выборе методов, и последовало неизбежное. В марте 1928 г. Беннетт был арестован по обвинению в подделке документов. Ему удалось избежать зловонной камеры, где его заперли вместе с убийцами и другими подонками общества, только приняв йод и симулируя приступ аппендицита (Беннетт говорил, что ему пришлось принять его дважды, потому что в первый раз тюремный доктор не обратил внимания на его состояние). Николопулос, также арестованный, умер в тюрьме при невыясненных обстоятельствах. Беннетт предстал перед судом, и, хотя его отпустили по недостатку улик, предприятию с "Абдул-Хамид Эстейтс Инкорпорейтед" настал конец.

Но этот неприятный эпизод стал началом карьеры Беннетта в разработке шахт. Во время судебного разбирательства его посетил некий Дмитрий Диамандопулос, инженер, считавший, что Беннетт стал жертвой политического заговора. На Диамандопулоса произвело впечатление поведение Беннетта в суде и он решил, что нашел нужного человека. Он владел шахтой по добыче бурого угля в сотне миль к востоку от Салоник, но не имел капитала для ее разработки. Он предложил Беннетту половинную долю в обмен на помощь в финансировании предприятия. Беннетт согласился. Как только его выпустили из тюрьмы, он отправился в Англию, где взял в партнеры Джеймса Дугласа Генри, горного инженера. Они решили поставлять уголь для внутреннего рынка Греции и с этой целью основали иностранную компанию "Гришн Майнинг К° Лтд.".

Поначалу компания процветала. Беннетт нашел выгодный способ производства древесного угля из бурого, и ему даже удалось заинтересовать своим проектом премьер-министра Греции Венизелоса, который даже лично осмотрел технические сооружения в Бирмингеме. Но в 1931 г. Венизелоса сместили, и к власти в Греции пришло антибритански настроенное правительство, поднявшее налоги на добычу угля и лигнита (бурого угля). С этим совпал арест управляющего компании по обвинению в финансовых нарушениях, и "Гришн Майнинг К° Лтд." прекратила свое существование.

В 1932 г., под влиянием своего греческого опыта, Беннетт устроился инженером-экспертом к X. Толлемейчу, специалисту по порошковым технологиям, организовав исследование возможного применения угольной пыли. Это был первый в его двадцатилетней карьере опыт работы в Британской угольной промышленности, который включал участие в правительственных комиссиях и руководство исследовательскими лабораториями. Два года спустя, в 1934 г., он стал одним из основателей и директором ассоциации производителей устройств, работающих на угле, а также учредил Британскую Ассоциацию по исследованиям применения угля (BCURA) с помощью лорда Рутерфорда, бывшего председателем научно-консультационного совета при британском правительстве. BCURA разрабатывало способы повышения эффективности использования угля и искало новое применение этому топливу.

Однако все эти дела начиная с 1921 г. Беннетт совмещал с духовными исканиями. Незадолго до того, как приняться за османское наследство, он испытал мистическое переживание. Это случилось на кладбище с видом на Босфор, когда он поправлялся от яшура, вызванного болгарским сыром. Некий таинственный голос – один из тех, что слышали другие герои этой книги, – сказал ему, что у него есть семь лет для подготовки к выполнению великой духовной цели, смысл которой ему откроется в возрасте шестидесяти лет.

Он стал готовиться к этой цели, поселившись на несколько недель в Приере, где Гурджиев поставил ему обычный диагноз: слишком много Знания и совсем мало Бытия, а также рецидив дизентерии, подхваченной в Малой Азии. Тем не менее Беннетт принимал участие в физических работах, медитировал и, естественно, испытал выход из тела. Приехавшая к нему г-жа Бомонт пришла в ужас от его состояния. Она опасалась Гурджиева, полагая, что он либо очень хороший, либо очень плохой человек. И хотя Успенский позже объяснил ей, что Гурджиев хороший, при этом он добавил, что Беннетт не был готов к обучению. Г-жа Бомонт также была шокирована грязью и убожеством Приере, где в кухне тучами летали мухи и врачи обследовали Беннетта, не удосужившись вымыть руки. Обклеив всю кухню липкой лентой против мух, она все же решила принять более строгие меры и увезла своего друга в Париж.

Расставшись, таким образом, с Гурджиевым, Беннетт, когда оказался в Лондоне, стал посещать собрания Успенского. Это случилось незадолго до того, как Успенский решил, что его ученики должны выбирать между ним и Гурджиевым, заявив им в 1924 г., что, хотя Гурджиев и выдающийся человек с великими возможностями, но возможности эти могут быть реализованы как с хорошей, так и с плохой стороны. Казалось, Успенского разговор с г-жой Бомонт навел на какие-то мысли, потому что теперь он говорил ученикам, что две стороны Гурджиева – хорошая и плохая – находятся в состоянии войны и исход битвы может оказаться двояким. Пока же свирепствует эта битва, лучше держаться в стороне.

Последовавший совету Беннетт стал одним из ведущих членов лондонской группы Успенского 20-х годов. В Вест-Кенгсингтоне он размышлял над объективным сознанием, занимался самонаблюдением и согласованием работы своих центров, мечтая основать собственный институт для изучения пятого измерения. Как мы видели, учреждение институтов стало всеобщей болезнью. Под влиянием Беннетта даже Де Кэй поговаривал об открытии школы под названием "Интеллектус ет Лабор", проводящей в жизнь идеи Второго Интернационала (и, возможно, Немецкой тайной разведки). Беннетт, человек широких интересов, никогда ничего не делавший наполовину, изучал также санскрит и брал уроки пали, языка буддистских писаний, у жены известного востоковеда миссис Рис Дэвис, которая верила в то, что является реинкарнацией буддийской монахини.

Бизнес вмешался в его духовную жизнь, когда в 1929 г. по прибытии в Лондон после судебного разбирательства в Греции он узнал, что Успенский отлучил его. Дело было в телеграмме, которую Успенский послал Беннетгу, пока тот томился в ожидании суда. Ее таинственный для профанов текст гласил: "Сочувствие к Беннетту, подчиняющемуся 96 законам", тогда как Посвященные знали, что речь идет о гурджиевской теории планетарных ограничений, с которыми обязан считаться человек. Обнаружив это послание при обыске квартиры Беннетта, осведомленная о его работе в разведке, бдительная греческая полиция передала его в Британское посольство. Последовала реакция в Лондоне: Успенского вызвали в Министерство иностранных дел и допросили о его отношениях с британскими социалистами и русскими большевиками, которых в те времена многие с трудом отличали друг от друга. Взволнованный и разгневанный, Успенский немедленно исключил из рядов своих последователей отсутствовавшего Беннетта. И это случилось не в последний раз.

Несмотря на постоянные претензии со стороны Успенского и Софьи Григорьевны, которая порицала его за то, что она называла "механичностью", а также за недостаток духовности, невосприимчивость и прочие несоответствия, Беннетт не только не оставлял духовные поиски, но, испытав воздействие Гурджиева, решил основать собственную группу. Первыми ее членами стал мужчина, с которым его жена познакомилась в поезде, и женщина, с которой она ехала в автобусе, – многообещающее начало, если принять во внимание, как часто Беннетты переезжали. Вскоре группа стала чем-то вроде семейного предприятия, когда к ним присоединилась сестра г-жи Беннетт во своими двумя друзьями.

Беннетт регулярно посылал доклады о собраниях этой группы Успенскому, который некоторое время игнорировал их. Когда тот, наконец, решил обратить внимание на эти послания, то, по примеру Гурджиева, принял Беннетта и его лучших учеников в свою группу. Вскоре после этого Беннетт стал одним из главных помощников Успенского, находя ему новых учеников, организовывая собрания и выпивая со своим руководителем в часы досуга. Однажды они прикончили за раз пять бутылок кларета, что, возможно, имело отношение к выходу из тела, которое Беннетт пережил той ночью.

В 1935 г. Софья Григорьевна переехала в Лайн, но Беннетт продолжал работать с ней по выходным, все больше и больше оказываясь под ее влиянием. Однако жена Беннета встречала холодный прием около трех лет, и учителя это никак не объясняли. Как и Гурджиев, сам Успенский и Софья Григорьевна часто настаивали на разделении супругов или способствовали разрыву между ними. Беннетт, уверенный в пользе безоговорочного подчинения духовному руководителю, был готов проводить вне дома то время, когда мог побыть с женой. Не желая быть препятствием на пути духовного развития мужа, Уинифред Беннетт попробовала покинуть его.

После того как в 1937 г. она пыталась покончить с собой, ее приняли в Лайне. Три дня комы, последовавшей за попыткой самоубийства, Уинифред находилась на небесах возле Иисуса, пока голос Беннетта эгоистично не вернул ее обратно, в земной мир. После этого эпизода Успенский пригласил ее в Лайн, где она, подшивая занавески, рассказывала Учителю о своем путешествии на небо, заставляя его плакать, потому что он и сам хотел бы посетить небеса, но ему это не удавалось.

Тем временем Беннетт постепенно отдалялся от Успенского и Софьи Григорьевны. Но все же на него произвело впечатление отношение Успенского к Уинифред. Чувствительность учителя казалась ему особенно глубокой по сравнению с собственной "механичностью" и невосприимчивостью, которые он приписывал настойчивости и грубости плотских желаний, подавлявших духовный рост. Мало-помалу он убедился, что существует связь между мистическим опытом и "сексуальной функцией", хотя что это за связь, он сказать не мог. По словам Уинифред Беннетт, часть проблемы состояла в том, что ее муж "негативно относился к сексу" [6], по причине чего плохо понимал женщин. Однако, судя по слухам, ходившим о Беннетте, она могла и ошибаться.

Секс, вероятно, беспокоил и обитателей апельсиновых рощ Охайя. Работа Раджигопала в KWINK заставляла его большую часть недели проводить в Голливуде, в офисе, находившемся недалеко от дома, который он приобрел для своей тещи и жены. Изредка посещая Голливуд, Розалинда находилась в основном в Охайе, в Арья-Вихара вместе с Кришнамурти и маленькой Радхой. Раджагопал приезжал к ним на выходные, но проводил с женой не слишком много времени. Раджагопал привык работать по ночам и привык просыпаться поздно, поэтому он даже ел иногда отдельно. Кришнамурти и Розалинда, напротив, подымались на рассвете и почти весь день не расставались, держась в стороне как от местных фермеров, так и от теософского окружения, с которым они делили долину. Таким образом Кришнамурти, Розалинда и Радха являли собой как бы одно эмоциональное целое, над которым постоянно витала тень покойного Нитьи. Когда родился этот ребенок, Кришнамурти размышлял, не является ли девочка реинкарнацией его горячо любимого брата. Он перенес на Розалинду и ее дочь всю привязанность, которую испытывал к Нитье, как Розалинда перенесла любовь к Нитье на Раджагопала. В Охайе, по некоторым намекам Радхи, Кришнамурти и ее мать стали любовниками, что случилось якобы в 1932 г., то есть через год после ее рождения.

Было ли это в действительности? Невозможно ни опровергнуть, ни доказать: многие документы, касающиеся Кришнамурти, недоступны и вряд ли что-нибудь прояснят. Но существуй эта связь, и то, что иначе с трудом поддается объяснению, стало бы понятным.

Отдалившись от Анни Безант, Кришнамурти постепенно отходил и от другой своей приемной матери, леди Эмили.

Розалинда приняла роль матери по отношению к Кришнамурти еще в начале "процесса" и, как пишет Радха, он даже спал в одной постели с Розалиндой, особенно когда ему нездоровилось, подобно тому как больной ребенок нуждается в материнском тепле. Теперь, став матерью на самом деле, имея ребенка, к которому Кришнамурти относился как к собственному, при частом отсутствии мужа, возможно, она и была готова стать его любовницей. Если еще в первые дни их дружбы пресса, падкая до сенсаций и скандалов, предполагала любовную связь смуглого мессии со "светловолосой красоткой", то теперь им благоприятствовало само стечение обстоятельств. Эту связь легко было бы скрыть в маленькой замкнутой общине Охайя, хотя некоторые друзья Кришнамурти и родственники Розалинды кое-что и подозревали. Но Кришнамурти всегда нуждался в близкой дружбе и поддержке женщины, и большинство было убеждено, что эти отношения – подобие его отношений с Анни Безант и леди Эмили.

Если Кришнамурти и Розалинда действительно были любовниками, то втроем с Раджагопалом им удавалось поддерживать эту деликатную ситуацию на протяжении тридцати лет. Однако трудно понять, как они могли совместить ее с общественной миссией Кришнамурти. Хотя он и оставил теософию, существовало не обсуждавшееся мнение, что он избрал путь брахмачария, то есть не должен жениться и тем более вступать в незаконную связь, сохраняя целомудрие ради выполнения своего духовного предназначения. В этом были уверены все его последователи.

Впоследствии дочь Раджагопала защищала родителей от обвинения в каких-то намеренных обманах. Оценка Радхой, с детства знавшей Кришнамурти, идиллической жизни в Охайе совсем не идиллическая. Воздавая дань уважения любви, какую Кришнамурти проявлял к ней в детстве, она рисует какое-то бесчестное и эгоистичное чудовище, которое беспощадно заставляет других склониться перед своей волей и способно на любую ложь, чтобы сохранить свою власть. Когда Кришнамурти, например, не удавались мероприятия, которые для него организовывал Раджагопал, то виноватым всегда оказывался Раджагопал. И если все это еще можно как-то отнести за счет самоуглубленности или наивности, то как можно оценить рассказ Радхи о том, что, когда Розалинда забеременела, Кришнамурти не только дал ясно понять, что от младенца следует избавиться, но и предоставил ей самой позаботиться об аборте? Радха также не скупилась на уличения Кришнамурти в грубом предательстве Анни Безант, Ледбитера и Теософского Общества, противопоставляя его поведению почтительное отношение своего отца к проказливому старому епископу и его уважение к обитателям Адьяра. В ее воспоминаниях Кришнамурти предстает лицемерным святошей, играющим роль отрешенного от жизни аскета, тогда как Раджагопал и Розалинда являются жертвой тщеславия, выдумок и патологической лжи, сохраняя преданность человеку, который предал их обоих.

С мнением Радхи в общем трудно согласиться, хотя бы по той причине, что вряд ли Раджагопал в течение тридцати лет мог потворствовать ситуации, какую описывает его дочь, если, конечно, он и Розалинда не были невероятно корыстными, праздными, глупыми или невообразимо наивными людьми. Совершенно очевидно, что они не были такими. У них были все возможности покинуть Кришнамурти. В финансовом отношении они были независимы и имели доходы, обеспеченные им наследством щедрой миссис Додж и наследствами других людей. К тому же оба они работали, и после разрыва Кришнамурти с теософией Раджагопала приглашали вернуться, предлагая значительный пост (он отказался). Ни тот, ни другая не были расточительны, и Радха многословно описывает, какой простой образ жизни они вели в Охайе – долгие часы работы на ферме, простая пища, изготовленная собственными руками одежда. Правда, она будто не понимает, что бесконечное чередование праздников, которыми наслаждались ее родители, не считая уже дотаций со стороны последователей и друзей, о которых она упоминает, могут потрясти любое воображение.

Помимо всего, Радха сообщает, что в 1933 г. Кришнамурти якобы предложил Розалинде стать его женой, но Раджагопал был против этой идеи. Она также заявляет, что Раджагопал часто собирался уйти, но Кришнамурти его переубеждал, потому что, как она полагает, ее отец считал все эти обстоятельства своей судьбой, а своим долгом – подчинение судьбе. Но если дело обстояло так, то почему Раджагопал в конце концов все же отказался от исполнения этого долга?

Из фактов можно заключить, что, если он и не был счастлив, то соглашался какое-то время терпеть эту ситуацию.

Очевидно, отношения этих трех людей не были такими простыми, как они кажутся дочери Розалинды и Раджагопала. Объяснение их отношений требует более тонких подходов, учитывающих далекое прошлое. Нельзя снимать со счета и тот факт, что, включившись в определенный ритм жизни, они уже не могли выйти из него, пока сам Кришнамурти не начал отдаляться от своих друзей.

Но всему этому еще предстояло произойти в отдаленном будущем. Тогда же их жизнь была наполнена людьми и событиями. Леди Эмили спрашивала, понимает ли Кришнамурти, что людям со стороны его жизнь могла казаться сплошным праздником, по мере того как появления на публике становились все более роскошно обставленными. Несмотря на определенные сложности в личных отношениях и долгие уединения Кришнамурти в Охайе, все трое продолжали вести насыщенную общественную жизнь, поддерживая общение с широким кругом людей на Западном побережье.

Летом семья из Охайя часто останавливалась в Питер-Пэн- Лодж-Кармел, где в числе других состоялось знакомство с известными писателями Робинсоном Джефферсом, Ромом Ландау и Линкольном Стеффенсом. Они также завели друзей в Голливуде, который наводнили эмигранты из-за нацистских преследований и угрозы войны в Европе. Многие из них работали в кино. Писатели Кристофер Ишервуд и Олдос Хаксли, как и кинозвезда Луиза Рейнер, стали их близкими друзьями. Они также поддерживали знакомство с философом Бертраном Расселом и Томасом Манном. Кришнамурти был дружен и с Анитой Лус и Гретой Гарбо. Даже из Нью-Мехико приходили дружеские послания Фриды Лоуренс, сравнивавшей его со своим мужем [7]....https://cont.ws/@inactive/811578

П. Вашингтон - Бабуин мадам Блаватской 17. ГУРУ НА ВОЙНЕ

Пока Кришнамурти открывал для себя радости частной жизни в Калифорнии, Успенский переживал невеселый период изгнания в Новой Англии. Эти места подходят для их обитателей: хотя обоих – и Успенского и Кришнамурти – присвоило движение Нового Века, ассоциируемое с Западным побережьем Америки, можно себе представить, что Успенскому пришлось бы сказать про это. Несмотря на весь его интерес к самым неожиданным проявлениям оккультизма, по характеру он оставался интеллектуалом Восточного побережья: доверчивый, когда дело касалось того, во что он верил, и яростный скептик во всем другом. В последние годы его жизни внутренняя борьба между доверчивостью и скептицизмом достигла трагического и неожиданного выражения.

Переезд в Америку был продиктован благоразумием и осторожностью. Менее чем за двадцать лет до этого его застали врасплох ужасы русской революции и Гражданской войны; на этот раз они подготовились. Мадам Успенская покинула Лайн в январе 1941 г., Успенский вскоре последовал за ней. Он ехал с неохотой – хотя он никогда особенно не привыкал к людям, ему нравилась жизнь в Англии, он привязался к своим лошадям и кошкам, он старел, все чаще выпивал, – но выбора не было.

Успенского волновала не только опасность "блицкрига" и военного вторжения. Несмотря на неучастие в политике, он интересовался происходящим на политической арене и обладал стойкими мнениями, ненавидя большевиков. Эта ненависть вследствие изгнания и страданий, причиненных ими, усиливалась общим пессимистическим взглядом на будущее Европы. За двадцать пять лет, исключая недолгий период надежды в начале 1920-х годов, он был свидетелем того, как мир постепенно склоняется к грубости и жестокости, получая мрачное удовлетворение от точности своих пророчеств. В случае неправдоподобного поражения Германии он предсказывал торжество большевизма по всей Европе [1].

Мадам Успенская прибыла в Америку в январе 1941 г. и основала еще одну общину во Франклин-Фармз, Мендхэм, возле Нью-Йорка. На ферме обитали английские эмигранты и некоторые из бывших американских учеников Орейджа, хотя другие держались настороженно, подозревая, что Гурджиев отстранил от себя Орейджа или что Успенский порвал с Учителем. Когда Успенский начал курс лекций в Нью-Йорке, то он обнаружил, что находится в странном положении – излагает учение Гурджиева, как и отдельно от него Софья Григорьевна, но отказывается иметь что-либо общее с Гурджиевым как с человеком и запрещает все ссылки на работы Гурджиева, которые лежали в основе учения Орейджа. Удивительно ли, что многие из новых учеников Успенского недоумевали.

Успенский и Софья Григорьевна, как обычно, следовали собственными дорогами – она придерживалась доктрины Гурджиева, он предпочитал свой собственный синтез идей Учителя. В то же время он приходил в ярость, когда кто-либо пытался по-своему переработать его идеи, настаивая на авторских правах и запрещая преподавать или писать о Системе без его недвусмысленного разрешения. Когда его ученик Дж. Г. Беннетт нарушил это предписание, находясь в трех тысячах миль от него, в Англии, то был отлучен и другим ученикам было запрещено общаться с ним. Как обычно, некоторые восприняли ссору как заговор, призванный помочь Беннетту обрести самостоятельность, – реакция, типичная для византийской политики и трагикомических драм, свойственных наследникам Гурджиева.

Если оставить в стороне подобные мелкие вспышки, то жизнь Успенского в Америке была по большей части бесконечным проигрыванием старых образцов в новом окружении. Он продолжал преподавать и выпивать. Когда он в январе 1947 г. вернулся в Британию, то был уже больным и разочарованным человеком, алкоголическая мрачность которого дополнялась однообразной пищей и послевоенной английской зимой. Он давно позабыл о совете, который дал ученику, спросившему его, как справиться с отрицательными эмоциями: "Думай о чем-нибудь радостном. В Системе существует много всего. Ты можешь взять любую тему и сравнить твои индивидуальные вопросы, как ты думал раньше и как ты думаешь сейчас, и увидишь, что достиг того, другого и третьего" [2].

Успенского всегда занимала идея путешествия во времени, но едва ли теперь он думал об этом. Ни прошлое, ни настоящее не приносили ему удовлетворения. Что касается будущего, оно было таким неопределенным, что не было ясно даже, куда ему возвращаться. Возможно, теперь, когда Россия казалась закрытой навсегда, Англия представлялась ему единственной страной, с которой были связаны положительные эмоции: если он и не стал англичанином, то Англия была по крайней мере тем местом, которое он воспринимал как свой дом. А может быть, это было просто бегством из Америки – страны, более чуждой ему по духу, чем Англия.

Ибо, несмотря на все восточные путешествия в поисках духовного просветления, Успенский оставался европейцем, европеизированным русским, пропитанным идеями немецкой философской традиции, которые в свое время считались высшим достижением европейской культуры. На какие бы идеи ни опиралась система Успенского, изложена она была в западных терминах. Но сейчас вставал серьезный вопрос: можно ли регион, который создал его, по-прежнему считать цивилизованным, не говоря уже о месте, подходящем для духовной эволюции планеты? После двух катастрофических войн Европа истекала кровью от нанесенных самой же себе ран. Возвращение Успенского, который мог бы остаться и в Америке, можно истолковать и как возвращение домой, и как признание поражения.

Он не был одинок в своей пессимистической оценке будущего. К тому времени, когда возвратился Успенский, Дж. Г. Беннетт серьезно думал о перемещении своей религиозной общины из южного Лондона в Южную Африку. Беннетт воспринимал послевоенный период в свете своей циклической теории кризисов [3]. Он верил, что Европа приближается к концу жизненного цикла, и мировые войны знаменовали собой ее предсмертные судороги. Но не все потеряно. Сколь пессимистической ни была его теория, сам Беннетт был оптимистом. По его мнению, существовала возможность возрождения, если европейцы смогут отринуть материализм предыдущих лет и избрать истинно духовный путь. Оставался шанс спасти не только Европу, но и все человечество, которому теперь угрожало самоистребление. Если это произойдет, то люди докажут, что через страдания они продвинулись по пути духовного просветления. И недолго, кстати, остается до начала Эры Водолея.

Трудности для процесса необходимых изменений состояли в том, что для того, чтобы он мог развиваться, требовалось не только сохранение мира от уничтожения, но и появление действительно великих духовных лидеров. Таких руководителей, по мнению Беннетта, нет среди обычных людей. Успенский и Гурджиев говорили о существовании некоего тайного братства, управлявшего делами человечества, а Гурджиев даже намекал, что не то сам принадлежал к этому братству, не то находился в непосредственном контакте с ним. Целью Работы и Системы была подготовка себя к общению с Братьями и даже – кто знает? – стать одним из их числа. Беннет надеялся, что и его может ожидать такая судьба [4].

В "Назад к Мафусаилу" Б.Шоу показал не только возможность человеческого бессмертия (или нечто вроде того), но и его безусловную необходимость, если, разумеется, человечество намерено выполнить свое эволюционное предназначение. К этой доктрине и начал склоняться Беннетт, по мере того как в его работах все чаще звучали милленаристские нотки, которые позже обретут свой голос в альтернативных духовных учениях конца века. Осознание угрозы огромного космического потрясения – будь то ядерная война или экологическая катастрофа – дало новый толчок созданию общин, ведущих натуральное хозяйство. Такие общины должны были не только сотворить нового человека: предполагалось, что во время всемирного катаклизма они будут служить единственной надеждой на продолжение существования человечества, став опорой тайного братства, которое будет восстанавливать старые расы или руководить новой. В любом случае, казалось, что эволюция должна ускориться. Но будет ли она направлена вперед или назад, как это предположил Хаксли в "И после многих лет"? В качестве пророка Беннетт ожидал самого худшего, но, как практический человек, он не мог поверить, что невозможно что-то предпринять для исправления положения. Надеясь же на свое предназначение быть одним из спасителей мира, предполагал, что понадобится и во время светопреставления.

Успенский не разделял оптимизма своего бывшего ученика. Не то чтобы он не видел угрозы для человечества: он просто не мог больше заботится о нем [5]. У него никогда не было особенно много времени на людей. Теперь, когда он был старым, больным и усталым, основное его удовольствие заключалось в долгих автомобильных поездках по местам, напоминавшим ему о прошлом, – обычно он путешествовал по ночам и в компании нескольких котов. Он откровенно предпочитал котов людям, и собственный его характер был чем-то сродни кошачьему: отстраненный, осторожный, неожиданный и быстрый. Прибыв в пункт назначения, он редко покидал машину, предпочитая смотреть из окна, окруженный котами на заднем сиденье. Принимая во внимание доступное ему людское общество (жена его осталась в Америке), это и понятно. Возвращаясь домой, он обычно проводил оставшуюся часть ночи в машине, а одна из его учениц стояла в это время у окна, простерши руки, словно ожидая благословения.

Успенский теперь стал до такой степени больным и усталым, что уже не скрывал этого. Он стал также рассеянным и нерешительным. После недолгого периода скучной жизни в послевоенной Англии он все-таки подумал о возвращении в Америку. Однако, приехав в порт Саутгемптона, в последнее мгновение он передумал и не стал садиться на корабль. Эта нерешительность была внешним признаком чего-то более серьезного. С его политическим пессимизмом и недовольством послевоенными реалиями, органически сочеталась личная склонность к сомнениям, которая вела его к нарастающему подозрению, что его жизнь была ошибкой. Если так, то все равно, оставаться в Лондоне или переехать в Нью-Йорк.

Отстранившись от Гурджиева (он отклонил приглашение посетить Париж) [6], Успенский продолжал верить в его Учение тридцать лет, и все эти годы он считал, что его Учитель поддерживает – или когда-то поддерживал – связь с неким глубоким духовным источником. Теперь он не был уверен в этом. Его ученики продолжали верить в существование такого источника, но сам Успенский сомневался. Невозможно сказать наверняка, как или почему так получилось: пересмотрел ли он свои убеждения или сомнения, которые он преодолевал в течение всей жизни, одержали над ним победу, когда его тело предательски ослабело из-за возраста и увлечения спиртным.

Такая перемена болезненна для учителя, но для учеников она катастрофична, особенно если они привыкли подчиняться железной дисциплине. В последнем цикле шести собраний, которые прошли в Лондоне и на которых присутствовало более трехсот человек – полный состав Историко-психологического Общества, как Успенский окрестил эту группу перед войной [7], – он отвечал на вопросы через ученицу-посредницу. Иначе встреча прошла бы как обычно – аудитория тихо сидела в течение долгих минут, пока учитель медленно поднимался на помост, опираясь на трость, а затем присутствующие задавали свои вопросы явно враждебно настроенному Учителю.

Посредница сама отклонила часть таких как "непонятные" – новое преломление обычной ситуации, когда на банальные вопросы следовали загадочные ответы. Затем Успенский отказался отвечать на большинство вопросов, которые она ему передала, но, когда прозвучали вопросы, касавшиеся Школы, Источника и Системы, он просто вышел из себя и объявил, что Системы нет, что язык, который он использовал в течение десятилетий – бессмыслен, что ни Школа, ни Источник не существуют и что единственный путь – это посмотреть каждому в самого себя и решить, что он хочет на самом деле. Поиски источника мудрости – это иллюзия, поощряемая Гурджиевым. Если же его собственные ученики хотят спасти хоть что-то после краха, то они должны оставить напряженную жизнь в Системе в пользу самопознания. И добавить больше нечего [8].

Неизбежное сравнение с публичным отречением Кришнамурти от теософии только подчеркивает трагизм ситуации. Для Кришнамурти отречение означало освобождение, для Успенского – горечь поражения. Всю жизнь он посвятил поискам, которые никогда не следовало и начинать. Может быть, он забыл свои собственные высказывания? Ведь за годы до этого он высказал мысль о том, что поиски сами по себе являются собственным оправданием. Если говорить словами "Квартетов" Элиота, опубликованных всего лишь за четыре года до смерти Успенского и написанных под влиянием Системы, "В конце моем мое начало" [9].

Однако некоторые из последователей Успенского были убеждены, что в эти дни Учитель готовился к заключительному страшному испытанию, переключив всю энергию на воспоминания, чтобы встретить смерть с полным сознанием. С этой точки зрения публичное отрицание Системы – это пример самоумерщвления. По их мнению, Успенский отрицал лишь неправильное понимание Системы. Ни Система, ни Успенский, а только искаженное понимание потерпело поражение.

Другие с более земной точки зрения объяснили и поездки Успенского, и его эксцентричное поведение влиянием Родни Коллина [10]. Коллин родился в 1909 г. в Брайтоне, где провел детство за чтением книг и попытками писать. Всю свою жизнь он оставался типичным идеалистом-самоучкой, осведомленным о самых странных фактах и преисполненным благих намерений, но обладавшим весьма слабыми познаниями о повседневной реальности. Женитьба в 1934 г. на богатой женщине старше его на восемь лет не усилила его практическую хватку. Любопытно, он встретил Жанет в Швейцарии, где собирался посмотреть мистерию Страстей Господних в Обераммерграу – драму, которая обрела ясное и страшное значение для Коллина только в конце его жизни.

В молодости он следовал дорогой, обычной для начала 1930-х годов, вступил в "Ток Эйч" [11]. Молодежную Ассоциацию Общежитии (в которой работал секретарем) и PPU. Он писал для "Ток Эйч Джорнал", "Пис Ньюс" и журнала Молодежной Ассоциации с подходящим названием "Рюкзак". Среди членов PPU было много теософов, решивших посвятить себя практическому воплощению принципов пацифизма, и из его последней работы видно, что на Коллина оказала влияние теософская космология, хотя он никогда не вступал в Общество.

Поворотным пунктом стал 1936 год, когда они с женой посетили лекцию Успенского. Почти сразу же они отдали все свое внимание Работе. Они купили дом возле Лайн-Плейс, и вскоре Коллин уже был одним из главных заместителей Успенского, сохранив почтение к Учителю до конца жизни. Принимая во внимание язык, каким Коллин говорил об Успенском – сравнивая его с солнцем, а солнце с Богом, – легко понять почему. У него не было контакта с Гурджиевым, и он не высказывал особого интереса к его работам, считая Успенского не просто учителем, а Учителем (хотя он и признавал значение Гурджиева в свойственном ему экстравагантном стиле).

Жена Коллина, ставшая своего рода адъютантом при г-же Успенской в Лайн-Плейс и Франклин-Фармз, позже признавала, что ее муж стал практически приемным сыном Успенского. Коллин и сам романтически описывает последние дни Учителя, в которых он сам предстает бесспорным духовным наследником. Но все же их отношения с Учителем оставались неспокойными. По мере того как Успенский все больше пил, его все больше раздражало преданное поклонение Коллина. Иногда он кричал и яростно набрасывался на ученика и однажды даже ударил его по лицу. Коллин, который к тому времени уже имел четкое представление о собственной миссии, воспринял физическое воздействие не как выражение гнева, а как своего рода урок дзен-буддизма, на что ответил, по-учительски ударив другого ученика, да так сильно, что у бедняги лопнула барабанная перепонка.

Коллин был пассивным, но сумбурным и в высшей степени взвинченным человеком, с духовными притязаниями и легко подпадающим под чужое влияние. Несмотря на общительность и постоянное окружение поклонниками, в последующей жизни он, по существу, был человеком одиноким. Очаровательный и легко заводящий знакомства, он поступал так только потому, что, как и многие одинокие люди, никогда не отдавался полностью. Его реакция на смерть Успенского может указывать на скрытое безумие, которое позже некоторые наблюдатели замечали в его поведении.

После смерти Успенского, последовавшей 2 октября 1947 г., атмосфера в Лайне была накалена до предела [12]. Как только тело вынесли из дома для похорон, Коллин заперся в пустой спальне, где умер Успенский, и лежал там, отказываясь выходить в течение шести дней, без пищи и воды, отталкивая лестницы, которые другие обитатели подставляли к окнам, пытаясь пробраться к нему. К концу шестого дня он вышел преображенным человеком. Его обычные манеры сменились мягкой кротостью, что, впрочем, могло быть и результатом голодания. Но каковы бы ни были причины, вскоре стало ясно, что если Успенский только пребывал "в поисках чудесного", Коллин нашел его, получив мистическое наследие Успенского.

Подобно многим ученикам и коллегам Успенского, включая Софью Григорьевну, Коллин наотрез отказывался верить в то, что Учитель отказался от Системы. Некоторые видели в его заявлении об отказе своего рода испытание гурджиевскими методами, посредством которого Успенский проверял веру своих учеников. Коллин еще более усилил таинственность, заявив, что последние недели Успенского были частью мистической психодрамы, представляемой для вразумления учеников. Согласно его интерпретации, отказавшись от собственного учения и признав свое унижение и поражение, Успенский повторил страсти Иисуса Христа, на собственном примере показав пример сознательного страдания и объективного сознания. Таким образом, он сознательно лишил себя всякой поддержки, чтобы достичь наивысшего опыта абсолютной жертвы.

Только несколько относительно уравновешенных учеников, казалось, согласились с очевидным объяснением – Успенский был больным, усталым и потерявшим иллюзии человеком, что его характер был испорчен пьянством и что боль, скука, страх смерти и остатки горькой и саморазрушительной честности привели его к признанию бесполезности дела всей его жизни. Эту точку зрения высказал Кеннет Уокер, работавший в Приере с Гурджиевым и позже отошедший от Работы в пользу более близкого ему подхода Успенского. Но даже Уокер размышлял над конечным итогом жизни Успенского и чувствовал себя в какой-то степени виноватым в том, что вместе с другими позволил учителю поддаться унынию. Родни Коллин предпочитал более возвышенную интерпретацию событий, согласно которой Успенский представал в роли Христа. Однако, что касается толкований Коллина, надо принимать во внимание его характер и положение – Коллин и сам двигался к мелодраматическому концу по пути, который превзошел по странности путь Успенского.

Смерть Успенского повергла его учеников в растерянность. Беннетт отдалился от них и сам возглавлял группу; Морис Николь, еще один из главных учеников как Успенского, так и Гурджиева, основал свою общину в Хертфордшире [13]; те же, кто остались в Лайне, теперь либо пошли своей дорогой, либо разделились на две группы – одна под руководством Родни Коллина, другая – доктора Фрэнсиса Роулза (его-то барабанная перепонка и пострадала от урока Коллина). Коллин и Роулз были неустойчивыми личностями, занятыми собственными духовными поисками, они враждовали друг с другом и плохо подходили на роль лидеров. Три других старших ученика, не зная что делать, решили посетить г-жу Успенскую, в ту пору проживавшую в Медхэме. Надо сказать, что Софья Григорьевна никогда не теряла контакта с Гурджиевым. После смерти Успенского она снова стала общаться с ним, отправив в Париж рулон шелка и чек на 3000 долларов в знак доброй воли. Для нее решение проблем старых учеников Успенского было простым. Она вполне определенно дала им понять, что следует закрыть Лайн-Плейс и перейти под покровительство Гурджиева [14].

Во время войны Гурджиев буквально исчез из поля зрения; его видели только Рене Домаль, Жанна Зальцманн и несколько других последователей. Но перед своей смертью в 1949 г. он вновь имел необыкновенную популярность и процветал. Казалось, что он обладает невероятными способностями преодолевать любые трудности; он пережил не только Успенского, но и многих других своих последователей, которые погибли, сошли с ума или оказались на обочине жизни. Он пережил также катастрофическое падение авторитета среди приверженцев альтернативных религий в 1930-х годах. И что примечательно более всего – опроверг существовавшие подозрения в сотрудничестве с немцами во время войны, когда его парижская кухня так отличалась от скудного рациона того времени. Без сомнения, какую-то долю роскоши ему поставлял кружок преданных последователей, а также черный рынок и даже американские войска, наводнившие Париж после освобождения в 1944 г. Но все равно остается вопрос, как он получил доступ к этому рынку и какие у него были связи с охранниками складов оккупированной зоны.

Сам Гурджиев любил шутить, что достаток в его кладовой обеспечивает планета Каратас [15]. Менее фантастично предположение, что он получал кредит от владельцев местных магазинов, в том числе и продовольственных, утверждая, что является владельцем нефтяной шахты в Америке, которая снова начнет приносить доходы, как только закончится война. Эту версию подтвердили некоторые ученики после войны; и когда пришло время платить по счетам, американские приверженцы оказались как нельзя более кстати [16].

Когда ученики Успенского вошли с Гурджиевым в контакт, положение уже начало исправляться. Именно Америка в лице Кэтрин Хульме и Фрица Петерса пришла к нему на помощь. Хульме жила тогда в Европе и работала в UNRAA [17]. Оказавшись в июне 1946 г. в Париже, она явилась на квартиру Гурджиева с сигаретами, бутылкой водки и своей новой подругой, женщиной, происхождение которой Гурджиев таинственным образом отгадал. Петере, все еще служивший в американской армии, пришел к нему в состоянии умственного и эмоционального упадка. Гурджиев быстро привел его в себя, буквально наполнив его энергией. Потрясенный всполохами голубого пламени вокруг Учителя, Петере сразу же почувствовал себя лучше, хотя теперь стареющий Гурджиев должен был прилечь, чтобы восстановить истраченную энергию [18].

Избежав финансовой катастрофы благодаря своей изобретательности, благополучному исходу войны и американским благотворителям, Гурджиев вскоре снова стал популярным учителем, вследствие энтузиазма Хульме, Петерса, старых учеников Орейджа, которые опять могли свободно посещать Европу, а также Джейн Хип, хозяйки магазина в Сент-Джон-Вуд. Маргарет Андерсон привела свою новую компаньонку, Дороти Карузо, вдову певца Энрико [19]. Когда Гурджиев узнал о том, что г-жа Успенская посоветовала ученикам Успенского искать его покровительства, он сказал: "Вы – овцы без пастуха. Идите ко мне". Под влиянием Уокера, который подчинился охотнее всех и признал верной оценку Гурджиева, они, видимо, совсем забыли, что Гурджиев видел в овцах объект для стрижки. Николь, Коллин, Роулз и их ученики держались в стороне: они разделяли подозрение Успенского, что Гурджиев не столько пастух, сколько волк [20].

Наиболее серьезную роль в возрождении гурджиевского учения сыграл Дж. Г. Беннетт. Когда в 1939 г. разразилась война, Беннетт и его жена планировали экспедицию в Сирию. Перед этим они решили провести недолгий отпуск на Южном побережье Англии, но Чемберлен остановил все путешествия плохими новостями о Гитлере, и они отложили поездку. Беннетта влекла в Сирию навязчивая идея найти Источник Мудрости и Братство Сармунг, через которое, согласно Гурджиеву, мудрость приходила в мир.

Хотя Беннетт прервал свои поиски, война дала ему возможность свести воедино две стороны своей жизни. Квартира на Тайт-стрит, в Челси, была разрушена во время бомбардировки, и они с Уинифред стали подыскивать себе жилище. Им также нужно было место, где Беннетт мог работать с учениками. И они нашли дом с семью акрами земли на окраине Лондона, в Кингстоне, Суррей.

Это была собственность миссис Хуфа Уильяме. Некогда известная светская красавица, она, как и ее муж, была другом Эдуарда VII, и, подобно многим людям из их круга, они промотали свое состояние, в том числе и Клэридж-Отель. Теперь, став старой затворницей, она жила в компании служанки-итальянки, семи собачек чау и двадцати двух кошек. Ее почти полная глухота делала переговоры очень трудными, но в конце концов Беннеттам сдали дом в аренду "на неопределенный срок", и они принялись за работу, точнее, поручили работу по дому ученикам, планируя создать общину по образцу Лайна и Приере, где духовное обучение соединялось с товарищескими отношениями и тяжелым физическим трудом. Чтобы финансировать предприятие, Беннетт убедил BCURA переехать из Фулхэма в Кумб.

В награду за труд Беннетт брал учеников в некое путешествие наподобие летних лагерей в Уэльс и Озерный Край. В дни, когда нехватка топлива затрудняла всякое передвижение, это было почти роскошью. В первой из этих поездок Беннетту даже привиделись ослепительно вспыхивающие слова "Универсальный Порядок... Любовь и Свобода все искупят" [21], перспектива весьма заманчивая. Стремясь перевести это смутное видение в нечто более зримое, Беннетт решил стать писателем, изводя бумагу с такой энергией и упорством, что даже заболел от рвения. Но момент оказался решающим. В течение следующих тридцати лет он выдавал большое количество книг, памфлетов, лекций и эссе, излагавших смысл Системы. Основным плодом его стараний стала "Драматическая Вселенная" – полное изложение природы космоса в четырех томах.

Несмотря на удачный переезд в Кумб-Спрингс и карьеру писателя, у Беннетта оставались проблемы. Пока Кумб не был подготовлен к приему учеников, они собирались по выходным в центре Лондона, где у одной из учениц, Примроуз Кодрингтон, был небольшой дом, скрытый за Онслоу-сквер и окруженный почти акром земли. Здесь группа выращивала овощи и разводила цыплят, пока Беннетт разрабатывал свою методику предстоявшей Работы. В 1942 году он выпустил небольшую книгу "Ценности".

Все это нарушало требования Успенского, который принципиально запрещал публикации или публичное преподавание Системы в любой форме, кроме его собственной. Беннетт совершил и более серьезное преступление проявил неуважение к авторитету Учителя, адаптируя элементы Системы к собственным идеям, и вскоре новости о деятельности Беннетта дошли до Америки через небольшую группу последователей, остававшихся в Лайне и относившимся с негодованием к притязаниям Беннетта. Успенский отреагировал на это известие очередным отлучением Беннетта. Через адвокатов он потребовал возвращения всех бумаг, свя