December 31st, 2017

При СССР такой фигни не было: Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 2. Рождение экономи

При СССР такой фигни не было: Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 2. Рождение экономического убийцы

Все началось вполне невинно.

Я родился в 1945 году. Единственный ребенок в семье из нижнего слоя среднего класса. Мои предки обосновались в Новой Англии три века назад. Несколько поколений предков пуритан дали себя знать в строгих, моралистических взглядах моих родителей. Они первыми в своих семьях получили образование в колледже — за счет государственных стипендий. Моя мать стала преподавателем латыни в старших классах. Мой отец участвовал во Второй мировой войне. Лейтенант военно-морских сил, он командовал орудийным расчетом на танкере торгового флота в Атлантике. Когда я родился в Ганновере в Нью-Гемпшире, он лечил перелом бедра в техасском госпитале. Я увидел его только тогда, когда мне уже исполнился год.

Отец стал преподавать иностранные языки в школе Тилтон, интернате для мальчиков, в сельском Нью-Гемпшире. Здание интерната располагалось на холме, гордо — некоторые говорили «высокомерно» — возвышаясь над городом-тезкой. Набор в это привилегированное учебное заведение был ограничен пятьюдесятью местами в каждом классе, с девятого по двенадцатый. Ученики были в основном отпрысками состоятельных семей из Буэнос-Айреса, Каракаса, Бостона и Нью-Йорка. В семье не хватало денег, однако мы ни в коем случае не считали себя бедными. Хотя зарплата школьных учителей была весьма скромной, многое мы получали бесплатно: еду, жилье, отопление, воду, услуги рабочих, косивших газон и убиравших снег. Начиная с четвертого года жизни, я питался в столовой подготовительной школы, подавал мячи в футбольной команде, в которой отец был тренером, и выдавал полотенца в раздевалке.

Учителя и их жены свысока относились к местным жителям. Я много раз слышал, как мои родители в шутку говорили, что они лорды в поместье, управляющие крестьянами, — имелись в виду обитатели городка. Я знал, что это не просто шутка.

Когда я учился в начальных и средних классах, моими друзьями были ребята из очень бедных крестьянских семей. Их родители — чернорабочие, трудившиеся на фермах и мельницах, и лесорубы — пренебрежительно относились к «приготовишкам на горе».

В свою очередь, и мои родители не поощряли общения с городскими девчонками, называя их «шлюхами» и «потаскушками». С первого класса я дружил с этими девочками, мы обменивались книгами и мелками; со временем я по очереди влюбился в трех из них: Энн, Присциллу и Джуди. Мне было очень трудно принять точку зрения своих родителей, тем не менее я подчинился их воле.

Каждый год мы проводили летний трехмесячный отпуск отца в коттедже на берегу озера. Его построил мой дед в 1921 году. Дом стоял в лесу, поэтому по ночам до нас доносились крики совы и рык горных львов. У нас не было соседей. Я был единственным ребенком на всю округу. Мне представлялось, что деревья вокруг — это рыцари Круглого стола и прекрасные дамы, которых я от тоски называл в разные годы Энн, Присцилла или Джуди. Мои чувства, без сомнения, ничуть не уступали страсти Ланцелота к Гиневре и были даже еще более потаенными.

В 14 лет я получил право на бесплатное обучение в школе Тилтон. Под давлением родителей я порвал все нити, связывавшие меня с городком, и больше уже никогда не видел своих старых друзей. Когда мои новые одноклассники разъезжались на каникулы в свои особняки и пентхаусы, я оставался в школе один. Их подружки были «дебютантками» — дочерями из родовитых семей. У меня вообще не было подружек. Все мои знакомые девочки были «потаскушками». Я прекратил общение с ними, и они забыли обо мне. Я остался один, что очень огорчало меня.

Мои родители были мастерами манипуляции. Они уверяли меня, что учиться в этой школе — большая честь; со временем я пойму это и буду им благодарен. Я найду прекрасную жену, отвечающую высоким моральным принципам нашей семьи. Внутри я кипел. Я жаждал общения с противоположным полом, и мысль о «потаскушке» была в высшей степени соблазнительной.

Однако вместо того чтобы восстать, я подавил свое негодование. Мое недовольство нашло выражение в стремлении стать лучшим во всем. Я был отличником, капитаном двух школьных команд, редактором школьной газеты. Я был полон решимости выделиться среди своих богатых одноклассников и навсегда оставить школу Тилтон. В выпускном классе мне предложили полную спортивную стипендию для получения образования в Брауне, а также академическую стипендию для обучения в Миддлбери. Я выбрал Браун, прежде всего потому, что мне нравилось заниматься спортом, а также потому, что он находился в городе. Моя мать окончила Миддлбери, отец получил там степень магистра, поэтому родители предпочли Миддлбери, хотя Браун и входил в «Лигу плюща»[6].

— А если ты сломаешь ногу? — спросил отец. — Академическая стипендия лучше.

Я уступил.

В моем понимании Миддлбери был увеличенной копией Тилтона, хотя и находился в Вермонте, а не в Нью-Гемпшире. Да, в нем было совместное обучение. Но я был беден, остальные студенты — богаты. Четыре года я учился в школе с раздельным обучением, где не было ни одной ученицы. Мне не хватало уверенности в себе, и я чувствовал себя жалким отщепенцем. Я умолял отца разрешить мне уйти из колледжа или хотя бы взять годовой отпуск. Мне хотелось уехать в Бостон, где бы я мог больше узнать о жизни и о женщинах. Он даже слушать об этом не хотел.

— Как я смогу готовить учеников к поступлению в колледж, если мой собственный сын не хочет в нем учиться? — спрашивал он.

Я пришел к пониманию, что жизнь есть набор случайных обстоятельств. То, как мы на них реагируем, как мы проявляем свою так называемую свободную волю, — это и есть наша сущность. Выбор, который мы делаем на поворотах судьбы, и определяет, что мы собой представляем. В Миддлбери произошли две случайные встречи, определившие мою судьбу. Одна — с иранцем, сыном генерала, личным советником шаха. Другая — с красивой молодой женщиной по имени Энн.

Иранец, я буду называть его Фархадом, ранее был профессиональным футболистом в Риме. Природа наградила его атлетической статью, черными вьющимися волосами, карими глазами с мягким взглядом. Все это в совокупности с его прошлым и особой харизмой производило неотразимое впечатление на женщин. Во многом он был моей противоположностью. Мне пришлось потрудиться, чтобы завоевать его дружбу. Он научил меня многим вещам, которые впоследствии мне пригодились. Кроме того, я познакомился с Энн. И хотя у нее был молодой человек из другого колледжа, она взяла меня под свое крыло. Наши платонические отношения стали моей первой настоящей любовью.

Общаясь с Фархадом, я начал выпивать, ходить на вечеринки, перестал слушаться родителей. Я сознательно забросил учебу, решив сломать свою «академическую ногу», чтобы отомстить отцу. Оценки ухудшились, меня лишили стипендии. После полутора лет обучения я решил бросить колледж. Отец грозил отречься от меня, Фархад подзадоривал. Я ворвался в кабинет декана и потребовал, чтобы меня отчислили. Это был поворотный момент в моей жизни.

Мы с Фархадом отмечали мой уход из колледжа в местном баре. Пьяный фермер, огромный мужик, решив, что я флиртую с его женой, поднял меня в воздух и швырнул о стену. Фархад бросился на помощь и, выхватив нож, полоснул фермера по щеке. Затем он потащил меня к окну и выпихнул на карниз, высоко нависший над заливом

Выдр. Мы оба спрыгнули на землю и, пробравшись берегом реки, вернулись в общежитие. На следующее утро, когда меня допрашивал полицейский, я наврал, что ничего не знаю о случившемся. Тем не менее Фархада исключили. Мы оба переехали в Бостон, где вместе сняли квартиру. Я нашел работу персонального помощника главного редактора в Record American/S unday Advertiser.

В том же 1965 году нескольких моих коллег по газете призвали в армию. Для того чтобы не попасть под призыв, я поступил в Бостонский университетский колледж делового администрирования. К тому времени Энн уже порвала со своим парнем и теперь часто приезжала ко мне из Миддлбери. Мне было приятно ее внимание. Она окончила колледж в 1967 году, мне же еще оставалось год учиться. Энн категорически отказалась переезжать ко мне до того, как мы поженимся. Хотя я и шутил, что меня шантажируют, действительно обижаясь на подобное, на мой взгляд, устаревшее ханжеское отношение, которое напоминало моральные принципы моих родителей, мне нравилось быть с ней вместе и хотелось большего. Мы поженились.

Отец Энн, прекрасный инженер, в свое время изобрел навигационную систему для важного класса ракет, за что получил высокую должность в военно-морском департаменте. Его лучший друг, которого Энн называла дядей Фрэнком (это вымышленное имя), занимал руководящий пост в высших эшелонах Управления национальной безопасности (УНБ), самой малоизвестной — и, по моим оценкам, самой крупной — шпионской организации в стране.

Вскоре после нашей женитьбы меня как лицо призывного возраста вызвали на медосмотр. Я был признан годным для армейской службы. Передо мной встала перспектива Вьетнама по окончании университета. Сама мысль о том, что придется сражаться в Юго-Восточной Азии, казалась ужасной, хотя война всегда была притягательна для меня. Я воспитывался на рассказах о своих предках — колонизаторах, среди которых были Томас Пейн и Этан Аллен. В Новой Англии и северной части штата Нью-Йорк я прошел по местам сражений всех войн: войны с индейцами и Войны за независимость. Я прочел все исторические романы, которые смог найти. Когда специальные подразделения американской армии только вошли в Юго-Восточную Азию, я мечтал о том, чтобы меня призвали. Но по мере того как средства массовой информации рассказывали о грубых промахах и непоследовательности американской политики, мое отношение к войне менялось. Я задавал себе вопрос: на чьей стороне был бы Пейн? Уверен, что он присоединился бы к нашим врагам — вьетконговцам.

На помощь пришел дядя Фрэнк. Он сообщил мне, что работа в УНБ дает право на отсрочку от армии, и организовал несколько собеседований в своем управлении, включая целый день изнурительных тестов на полиграфе. Мне сообщили, что все эти собеседования и тесты помогут определить мою пригодность для работы в УНБ и выявить мои сильные и слабые стороны, чтобы подобрать наиболее подходящую работу. Учитывая мое отношение к Вьетнамской войне, я был убежден, что провалю эти тесты.

В ходе собеседований я, будучи лояльным гражданином США, высказался против войны и был поражен тем, что мои экзаменаторы не стали углубляться в эту тему. Вместо этого они сосредоточились на моем воспитании, моем отношении к родителям, моих чувствах бедного пуританина, выросшего среди обеспеченных одноклассников, которые вкушали все радости жизни. Они подробно расспрашивали меня о моих переживаниях, вызванных отсутствием сексуальных отношений с женщинами и денег, а также о фантазиях, которые они порождали. Меня поразило внимание, с которым они отнеслись к моим отношениям с Фархадом, особенно к эпизоду в баре с полицейскими, которым я не выдал его.

Поначалу я думал, что все эти вещи, на мой взгляд, говорившие о моих недостатках, не позволят принять меня в УНБ. Но собеседования продолжались, а это свидетельствовало об обратном. Только через несколько лет я понял, что для УНБ мои недостатки были, скорее, достоинствами. Свои оценки они основывали не на моей преданности стране, а на неудовлетворенности, которую вызывали во мне различные жизненные обстоятельства. Злость на родителей, одержимость женщинами, стремление к хорошей жизни оказались тем крючком, на который меня можно было подцепить. Мое желание быть первым в учебе и спорте, мой бунт против отца, мое умение ладить с иностранцами, моя готовность лгать полиции — это было как раз то, что они искали. Позднее я узнал, что отец Фархада сотрудничал с разведкой США в Иране; соответственно, моя дружба с ним была со всей определенностью записана мне в плюс.

Через несколько недель после тестирования в УНБ мне предложили обучаться искусству шпионажа. Занятия должны были начаться спустя несколько месяцев после окончания Бостонского университета. Однако прежде чем официально принять это предложение, я, повинуясь внутреннему порыву, посетил семинар, который проводил в университете рекрутер Корпуса мира. Самым привлекательным моментом было то, что работа в Корпусе мира, как и в УНБ, давала право на отсрочку от армии.

Решение посетить этот семинар, казалось бы, совсем случайное, сыграло важную роль в моей судьбе. Рекрутер рассказал о нескольких районах на земном шаре, где особенно остро требовалась помощь добровольцев. Одним из таких мест были ливневые леса Амазонки, где, по его словам, население вело примерно такой же образ жизни, как коренные жители Северной Америки до появления европейцев. Я всегда мечтал пожить, как абнаки, населявшие Нью-Гемпшир в те времена, когда там впервые появились мои предки. Я знал, что в моих жилах течет и кровь абнаки. Мне хотелось изучить законы леса, которые так хорошо понимали мои предки. После выступления рекрутера я подошел к нему и поинтересовался возможностью получения назначения на Амазонку. Он говорил, что в этом регионе потребность в добровольцах значительна, поэтому у меня есть великолепные шансы туда попасть. Я позвонил дяде Фрэнку.

К моему удивлению, дядя Фрэнк с одобрением отнесся к моей идее насчет Корпуса мира. Он признался мне, что после падения Ханоя, а в те дни люди его ранга уже не сомневались в этом, Амазонка станет горячим местечком.

— Место напичкано нефтью, — сказал он. — Нам понадобятся там хорошие агенты — люди, умеющие общаться с местными.

Он считал, что Корпус мира станет для меня великолепной школой, настоятельно рекомендуя хорошо изучить испанский язык, а также местные диалекты.

— Возможно, — усмехнулся он, — в конечном итоге ты окажешься в частной фирме, а не на государственной службе.

Тогда я не понял, что он имел в виду. Меня переводили из категории шпионов в ЭУ, хотя в то время я не знал этого термина, о котором услышал только через несколько лет. Я не представлял себе, что сотни людей, мужчин и женщин, во всем мире работают на консалтинговые компании, фирмы и другие частные организации. Эти люди никогда не получали ни пенни от государства и тем не менее служили интересам империи. Не мог я представить себе и того, что количество людей, занимающих еще более благозвучные должности, будет исчисляться тысячами к началу XXI века, а я сыграю значительную роль в формировании этой растущей армии.

Мы с Энн написали заявления о приеме на работу в Корпус мира, попросив направить нас в бассейн Амазонки. Когда мы получили уведомление о приеме на работу, нашему разочарованию не было предела. В письме говорилось, что мы будем работать в Эквадоре.

О нет, подумал я. Я же хотел на Амазонку, а не в Африку. Я стал искать Эквадор в атласе. К моему удивлению, на Африканском континенте его не было, но в указателе я обнаружил, что Эквадор действительно находится в Латинской Америке. На карте было видно, что истоки могучей Амазонки берут свое начало в андских ледниках на территории Эквадора. Далее я узнал, что джунгли Эквадора — самые обширные и труднопроходимые в мире, а местные жители ведут сегодня такой же образ жизни, как и их предки тысячелетия назад. Мы приняли это назначение.

Окончив курсы Корпуса мира в Южной Калифорнии, мы в сентябре 1968 года направились в Эквадор и оказались среди людей, которые действительно жили так, как коренное население Северной Америки до колонизации. В Андах мы работали с потомками инков. Я никогда не думал, что подобные места еще сохранились. Ведь до этого единственными латиноамериканцами, с которыми мне доводилось общаться, были состоятельные ученики в школе, где преподавал отец.

Мне понравились туземцы, жившие охотой и земледелием. Я ощущал странное родство с ними. Каким-то образом они напоминали мне друзей-бедняков из городка моего детства.

Однажды на взлетно-посадочной полосе нашей общины появился человек в деловом костюме, Эйнар Грив. Он был вице-президентом Chas.T. Main, Inc. (MAIN), международной консалтинговой фирмы. Эта организация, предпочитавшая оставаться в тени, изучала целесообразность выдачи Всемирным банком миллиардного кредита Эквадору и его соседям на строительство гидроэлектростанций и других объектов инфраструктуры. Эйнар, к тому же, был еще и полковником запаса армии США.

Он начал вести со мной разговоры о преимуществах работы в такой организации, как MAIN. Когда я упомянул, что до вступления в Корпус мира меня приняли в УНБ, поэтому мне предстоит вернуться к ним, он сообщил мне, что иногда выступает как их посредник. Он посмотрел на меня так, как будто оценивал мои возможности. Теперь я понимаю: он занимался обновлением моего досье; особенно его интересовала моя способность к выживанию в условиях, которые большинству жителей Северной Америки показались бы враждебными.

Пару дней мы вместе провели в Эквадоре, а потом поддерживали связь по почте. Он попросил готовить для него отчеты с оценкой экономических перспектив Эквадора. У меня с собой была портативная пишущая машинка, я любил печатать и с удовольствием выполнял его просьбу. За год я послал ему по меньшей мере пятнадцать подробных писем, в которых высказывал свое мнение о политическом и экономическом будущем Эквадора, а также оценивал растущее недовольство туземцев, их попытки противостоять нефтяным компаниям, международным агентствам по развитию и прочим организациям, пытающимся приобщить их к цивилизации.

Когда моя миссия по линии Корпуса мира была выполнена, Эйнар пригласил меня на собеседование в штаб-квартиру MAIN в Бостоне. В беседе он подчеркнул, что основным бизнесом MAIN была инженерия, но крупнейший клиент MAIN, Всемирный банк, недавно потребовал, чтобы они взяли в штат экономистов для составления экономических прогнозов выполнимости и определения важности инженерных проектов. Эйнар посетовал, что нанял трех экономистов очень высокой квалификации с безупречными дипломами: двух — со степенью магистра и одного доктора наук. Они все провалились самым жалким образом.

— Никто из них, — сказал Эйнар, — не в состоянии сделать экономический прогноз по странам, где нет надежной статистики.

Он рассказал мне, что их также не устроили условия контракта, по которому им предстояло выезжать в такие отдаленные страны, как Эквадор, Индонезия, Иран и Египет, чтобы интервьюировать местных руководителей и самим оценивать перспективы экономического развития в этих регионах. С одним случился нервный срыв в отдаленной панамской деревне; панамские полицейские сопроводили его в аэропорт и отправили обратно в Штаты.

— Твои письма свидетельствуют о том, что ты в состоянии работать даже при отсутствии доступа к достоверным данным. А учитывая условия, в которых тебе довелось существовать в Эквадоре, ты, я уверен, сможешь выжить почти везде.

Он сказал, что уже уволил одного экономиста и готов поступить таким же образом с остальными, если я соглашусь на эту работу.

Вот так и получилось, что в январе 1971 года мне предложили должность экономиста в MAIN. Мне исполнилось двадцать шесть — чудесный возраст, когда становишься неинтересным для призывной комиссии. Я посоветовался с семьей Энн. Они поддержали меня в выборе работы. Думаю, в этом сыграло свою роль и мнение дяди Фрэнка. Я вспомнил, что он говорил о моей возможной работе в частной фирме. Об этом никогда не упоминалось, но у меня нет никаких сомнений, что получению должности в MAIN я был обязан не только своему опыту работы в Эквадоре и желанию писать об экономической и политической ситуации в этой стране, но и усилиям дяди Френка, предпринятым им тремя годами раньше.

Голова у меня кружилась еще несколько недель: я очень гордился собой, поскольку моя степень бакалавра Бостонского университета вовсе не гарантировала должность экономиста в такой солидной консалтинговой компании. Я знал, что многие мои университетские сокурсники, избежавшие армии и вернувшиеся в университет для продолжения образования и получения степени магистра, изойдут завистью. Я уже видел себя лихим секретным агентом в экзотической стране, развалившимся в шезлонге у бассейна в отеле с бокалом мартини в руке в окружении шикарных женщин в бикини.

Хотя это были всего лишь фантазии, я вскоре понял, что в них была доля правды. Эйнар нанимал меня экономистом, но очень скоро мне предстояло узнать, что моя настоящая работа выходила далеко за рамки этой должности и на самом деле была гораздо ближе тому, чем занимался Джеймс Бонд, нежели я мог себе представить.
Buy for 100 tokens
Стив Павлина - Почему мне так нравится моя жизнь? «Решить проблему денег раз и навсегда» - вот над чем я работал много лет! Я немного подумал в своем дневнике о том, почему мне так нравится моя жизнь. Вот что я придумал: Пространство для размышлений Мне нравится, что моя жизнь не перегружена…

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 3. На всю жизнь

MAIN, выражаясь юридическим языком, была «корпорацией закрытого типа»: компанией владели около пяти процентов сотрудников из двух тысяч. Их называли «партнерами», или «компаньонами», и занять это положение хотели бы многие. Эти люди не только стояли на верху иерархической лестницы, но и делали немалые деньги. Партнеров отличало умение молчать. Они общались с главами государств, с генеральными директорами корпораций, то есть с людьми, которые ожидают от своих консультантов, например адвокатов и психотерапевтов, строжайшей конфиденциальности. Любые контакты с прессой запрещены. Они вообще не допускались. Поэтому понятно, что о нас мало кто знал, кроме самих сотрудников MAIN, хотя имена наших конкурентов были на слуху: Arthur D. Little, Stone&Webster, Brown&Root, Halliburton и Bechtel.

Я говорю «конкуренты» условно, поскольку MAIN уникальна в своем роде. Большинство наших сотрудников были инженерами, при этом фирма не владела никаким оборудованием и не построила даже складского барака. Многие пришли из вооруженных сил, тем не менее мы никогда не заключали контракты с министерством обороны или с другими военными ведомствами. То, чем мы торговали, было настолько своеобразно, что первые несколько месяцев я не мог понять, чем мы вообще занимаемся. Я знал только, что мое первое настоящее задание будет связано с Индонезией, куда мне предстоит поехать в составе группы из одиннадцати человек для разработки генерального плана развития энергетики на острове Ява.

Я заметил, как Эйнар и другие сотрудники, обсуждавшие со мной мою работу, стремились убедить меня в том, что экономика Явы будет процветать, а если я хочу зарекомендовать себя хорошим прогнозистом (и, следовательно, продвигаться по служебной лестнице), мне следует в своих перспективных оценках делать соответствующие выводы.

— Взмоет так, что места на графике не хватит! — любил повторять Эйнар. Он рубил рукой воздух над головой, изображая взлетающий самолет. — Экономика, которая взлетит, как птица!

Эйнар часто уезжал в небольшие командировки на два-три дня. О них не распространялись; похоже, никто и не знал, куда он ездил. Бывая на работе, он часто приглашал меня к себе в кабинет на кофе. Расспрашивал об Энн, о нашей новой квартире, о кошке, которую мы привезли из Эквадора. По мере сближения с ним я становился смелее, пытаясь узнать больше и о нем, и о своей новой работе. Но я никогда не получал вразумительных ответов. Он всегда мастерски уклонялся. Как-то во время одной из таких бесед он посмотрел на меня по-особому.

— Тебе не следует беспокоиться, — сказал он. — Мы многого ожидаем от тебя. Я недавно был в Вашингтоне… — Голос его стал глуше, и он почему-то улыбнулся. — Не важно. Ты знаешь, у нас сейчас большой проект в Кувейте. До поездки в Индонезию у тебя остается время. Мне кажется, имеет смысл потратить его на чтение кое-какой литературы о Кувейте. Очень много материала в Публичной библиотеке Бостона (ПББ), кроме того, мы можем организовать тебе пропуск в библиотеки Массачусетского технологического института и Гарвардского университета.

В результате я стал проводить много часов в этих библиотеках, особенно в Публичной библиотеке Бостона, которая находилась в нескольких кварталах от офиса и рядом с нашим домом в Бэк-Бэй. Я много узнал о Кувейте, прочитал массу книг по экономической статистике, изданных ООН, Международным валютным фондом (МВФ) и Всемирным банком. Я знал, что мне придется разрабатывать эконометрические модели для Индонезии и Явы, и решил, что для начала надо попробовать сделать такую модель для Кувейта.

Однако для этого моей квалификации бакалавра делового администрирования было недостаточно, и мне пришлось потратить немало времени на восполнение этого пробела. Я даже записался на несколько курсов по эконометрике. В процессе обучения я обнаружил, что, манипулируя статистическими данными, можно доказать очень многие положения, включая и те, которые удобны самому аналитику.

MAIN была мужской фирмой. В 1971 году в основном составе работали только четыре женщины. При этом еще около двухсот трудились в качестве секретарей. Персональный секретарь был у каждого из вице-президентов и управляющих департаментами; остальных обслуживала группа стенографисток. Я уже привык к этому перекосу по половому признаку, и поэтому то, что произошло в справочном отделе ПББ, меня сильно удивило.

За столом напротив меня оказалась привлекательная элегантная брюнетка в строгом темно-зеленом костюме. Она выглядела на несколько лет старше меня. Я пытался не замечать ее, сосредоточившись на своем. Через несколько минут, не говоря ни слова, она подтолкнула в мою сторону книгу, раскрытую на той странице, где была как раз информация о Кувейте, которую я искал. В книгу была вложена визитка, на которой значилось: «Клодин Мартин, специальный консультант, Chas.T. Main, Inc.».

Я взглянул в ее мягкие зеленые глаза, и она протянула мне руку.

— Меня попросили помочь вам с обучением, — сказала она.

Я не мог поверить, что это происходит со мной. Начиная со следующего дня мы стали встречаться в ее квартире на Бикон-стрит, в нескольких кварталах от комплекса зданий Prudential Center. Во время первой же встречи она объяснила, что я занимаю необычную должность, и что наше общение с ней исключительно конфиденциально. Она сообщила, что мне не объясняли суть моей работы потому, что никто не был на это уполномочен — никто, кроме нее. Затем она сообщила мне, что ее задача — сделать из меня «экономического убийцу».

Это словосочетание напомнило мои детские мечты о жизни, полной приключений. Мне стало неловко от вырвавшегося смущенного смешка. Улыбнувшись, она заверила меня, что именно юмор определил выбор этого термина.

— Ну кто воспримет это всерьез? — сказала она.

Я признался в полном невежестве относительно роли экономического убийцы.

— Не вы один, — засмеялась она. — Мы относимся к редкой породе людей и работаем в грязном бизнесе. Никто не должен знать о вашей работе, даже жена. — Она стала серьезной. — Я буду с вами совершенно откровенна. В течение нескольких недель я постараюсь научить вас всему, чему смогу. После этого вам придется сделать выбор. Он будет окончательным. Если вы принимаете решение этим заниматься, вы будете заниматься этим всю жизнь.

Впоследствии она редко употребляла словосочетание «экономический убийца», мы стали просто ЭУ.

Сейчас я знаю то, чего не знал тогда. Клодин воспользовалась преимуществами, которые давало ей знание моих слабых сторон, почерпнутое из моего досье УНБ. Не знаю, кто предоставил ей эту информацию — Эйнар, УНБ или отдел кадров MAIN, но использовала она ее мастерски. Ее подход — сочетание физического обольщения и вербального манипулирования — был разработан специально для меня и при этом вполне вписывался в стандартные методы работы, которые, как мне много раз впоследствии доводилось наблюдать, используются фирмами при необходимости срочно завершить выгодную сделку, когда ставки высоки. Она знала с самого начала, что я не поставлю под угрозу свою семейную жизнь, рассказав о нашей тайной деятельности. И она была убийственно откровенна в описаниях теневых сторон моей будущей работы.

Я не знаю, кто платил ей зарплату, хотя у меня нет никаких оснований подозревать, что это не была MAIN, о чем, собственно, и говорила ее визитка. В то время я был слишком наивен, запуган и ослеплен, чтобы задавать вопросы, которые сегодня мне кажутся столь очевидными.

Клодин рассказала, что передо мной ставятся две основные задачи. Во-первых, мне придется обосновывать огромные иностранные займы, с помощью которых деньги будут направляться обратно в MAIN и другие компании США (такие, как Bechtel, Halliburton, Stone&Webster и Brown&Root) через крупные инженерные и строительные проекты.

Во-вторых, моя деятельность будет направлена на банкротство стран-заемщиков (конечно, после того, как они расплатятся с MAIN и другими американскими подрядчиками), чтобы поставить их в вечную зависимость от своих кредиторов. Это поможет с легкостью добиться, когда это потребуется, соответствующих уступок, например размещения военных баз, нужного голосования в ООН, доступа к нефти и другим природным ресурсам.

Моя работа, по ее словам, будет состоять в прогнозировании последствий инвестирования миллиардов долларов в ту или иную страну. В частности, придется производить расчеты, которые показывают экономический рост в ближайшие 20–25 лет и оценивают влияние нескольких проектов.

Например, если выносится решение дать какой-то стране заем в миллиард долларов, чтобы убедить ее правителей не следовать курсом Советского Союза, моя задача — сравнить выгоду от инвестирования этих средств в предприятия энергетики с выгодой от инвестирования в развитие железнодорожного транспорта или телекоммуникационных систем. Или мне нужно будет продемонстрировать некой стране, как предлагаемый ей заем на модернизацию энергосистемы повлияет на ее экономический рост.

В любом случае важнейшим показателем является валовой национальный продукт (ВНП). Выигрывает тот проект, который больше остальных влияет на рост ВНП. Если рассматривается только один проект, мне надо будет показать, что его разработка самым положительным образом скажется на росте ВНП.

О чем умалчивалось, так это о том, что каждый из этих проектов должен был принести солидные прибыли подрядчикам и осчастливить несколько состоятельных и влиятельных семей в соответствующих странах, тогда как правительства стран-заемщиков попадали в долгосрочную финансовую зависимость, которая, соответственно, была залогом их политического послушания. Чем больше будет заем, тем лучше. Тот факт, что долговое бремя страны лишает ее беднейшее население здравоохранения, образования и других социальных услуг на многие десятилетия, не принимается во внимание.

Мы с Клодин открыто обсуждали обманчивую природу такого показателя, как ВНП. Например, ВНП растет, даже если прибыль получает только один человек, допустим, владелец электростанции, и при этом большая часть населения страны отягощена долгом. Таким образом, богатые богатеют, а бедные беднеют. А с точки зрения статистики, это регистрируется как экономический прогресс.

Как и значительная часть граждан США, большинство сотрудников MAIN считали, что мы действуем во благо, сооружая предприятия энергетики, дорожные магистрали, порты. Наша школа и наши СМИ научили нас воспринимать все свои действия как альтруистические. В течение многих лет я постоянно слышу подобные высказывания: «Если они сжигают флаг США и устраивают демонстрации напротив нашего посольства, почему бы нам не убраться из их проклятой страны, и пусть они барахтаются в своей грязи».

Зачастую это говорят люди, имеющие дипломы о высшем образовании. Тем не менее они не представляют, что основная цель, с которой мы размещаем свои посольства во всем мире, — обслуживать наши собственные интересы, которые в течение второй половины XX века предполагали превращение американской республики в глобальную империю. Несмотря на свои дипломы, эти люди так же необразованны, как те колонисты XVIII века, которые считали, что индейцы, сражавшиеся за свои земли, — слуги дьявола.

Через несколько месяцев мне предстояло уехать на остров Ява в Индонезии, который в то время считался одним из самых густонаселенных на планете. Кроме того, Индонезия была богатой нефтью мусульманской страной и потенциальным объектом коммунистической экспансии.

— Это следующая костяшка домино после Вьетнама, — именно так выразилась Клодин. — Нам нужно перехватить индонезийцев. Если они примкнут к коммунистическому блоку, тогда… — Она провела пальцем по шее и сладко улыбнулась. — Скажем так: тебе нужно составить исключительно оптимистичный прогноз развития экономики, продемонстрировать, как она вырвется вперед после ввода в строй всех энергетических предприятий и магистральных линий электропередачи. Это поможет Агентству США по международному развитию и международным банкам обосновать займы. Конечно, ты получишь хорошее вознаграждение и сможешь перейти к другим проектам в экзотических местах. Твоя тележка для покупок — весь мир.

Она предупреждала меня, что мне предстоит нелегкая роль.

— После тебя в дело вступят эксперты из банков. Их работа заключается в том, чтобы раскритиковать твои прогнозы, — за это они получают деньги. Выставить тебя в дурном свете означает для них предстать в хорошем.

Как-то я напомнил Клодин, что MAIN посылает на Яву, помимо меня, еще десять человек, и спросил, прошли ли они такое же обучение, как и я. Она уверила меня, что нет.

— Они инженеры, — сказала она. — Они проектируют электростанции, линии электропередачи и электромагистрали, морские порты и дороги для ввоза топлива. Ты единственный, кто предсказывает будущее. Твои прогнозы определяют масштабы систем, которые они разрабатывают, и величину займов. Так что ты ключевая персона.

Каждый раз, покидая квартиру Клодин, я задумывался, правильными ли вещами я занимаюсь. Где-то в глубине души я подозревал, что нет. Но разочарования прошлого неотступно преследовали меня. MAIN, казалось бы, предлагала мне все, чего не хватало в моей жизни, и тем не менее я продолжал спрашивать себя: а одобрил бы это Том Пейн? В конце концов я убедил себя, что впоследствии, узнав больше, испытав все на практике, я смогу лучше разоблачать это — старое оправдание по принципу «работаю изнутри».

Клодин взглянула на меня озадаченно, когда я поделился с ней этими мыслями.

— Не будь смешным. Если ты уже вошел, ты никогда не сможешь выйти. Ты должен решить все для себя сейчас, пока не залез глубже.

Я понял, и ее слова меня испугали. Выйдя от нее, я прошелся по Коммонуэлт-авеню, свернул на Дартмут-стрит — и уверил себя в том, что стану исключением. Несколько месяцев спустя мы сидели с ней на диване, из окна наблюдая за снегопадом на Бикон-стрит.

— Мы маленький эксклюзивный клуб, — сказала она. — Нам платят, и хорошо платят, за то, что мы обманным путем уводим из разных стран мира миллиарды долларов. Значительная часть твоей работы — побуждать руководителей разных стран мира всемерно способствовать продвижению коммерческих интересов Соединенных Штатов. В конце концов, эти руководители оказываются в долговой яме, которая и обеспечивает их лояльность. При необходимости мы сможем использовать их в своих политических, экономических или военных целях. В свою очередь, они укрепляют собственное политическое положение, поскольку обеспечивают своему народу технопарки, электростанции и аэропорты. А тем временем владельцы инженерных и строительных компаний США становятся сказочно богатыми.

В тот день, в идиллической обстановке квартиры Клодин, лениво наблюдая за кружащимися снежными хлопьями за окном, я познакомился с историей профессии, которой собирался заняться. Клодин рассказала, что веками империи создавались с помощью военной силы или угрозы ее применения. Однако после окончания Второй мировой войны и появления на международной арене Советского Союза, после того как замаячил призрак ядерного Холокоста, силовые решения стали слишком рискованными.

Решающий момент наступил в 1951 году, когда Иран восстал против британской нефтяной компании, эксплуатировавшей и природные ресурсы Ирана, и его народ. Эта компания была предшественницей British Petroleum, сегодняшней ВР. Тогда очень популярный, демократически избранный иранский премьер-министр Мохаммед Моссадык (журнал Time назвал его человеком года в 1951 году) национализировал всю нефтяную промышленность страны. Разъяренные англичане обратились за помощью к США, своему союзнику во Второй мировой войне. Однако оба государства опасались, что военные репрессии спровоцируют Советский Союз на поддержку Ирана.

И тогда вместо морских пехотинцев Вашингтон послал в Иран агента ЦРУ Кермита Рузвельта (внука Теодора). Он великолепно выполнил свою задачу, расположив к себе людей — как взятками, так и угрозами. Затем с его подачи они организовали уличные беспорядки и демонстрации, которые создавали впечатление, что Моссадык был непопулярным и неподходящим лидером. В конечном итоге Моссадык был побежден. Остаток жизни он провел под домашним арестом. Проамерикански настроенный шах Мохаммед Реза стал полновластным диктатором. Кермит Рузвельт положил начало новой профессии, той самой, которой я собирался посвятить жизнь.

Гамбит, разыгранный Рузвельтом, изменил ближневосточную историю и при этом вывел из употребления все старые стратегии построения империй. Он также совпал с началом экспериментов в «ограниченных неядерных военных действиях», которые в конечном итоге закончились унижением США в Корее и Вьетнаме.

К 1968 году, когда я проходил собеседования в УНБ, стало ясно, что для осуществления своей мечты о глобальной империи (как это виделось таким людям, как президенты Джонсон и Никсон) США придется взять на вооружение стратегии, основанные на опыте Рузвельта в Иране. Это был единственный путь победить Советы без ядерной угрозы.

Однако существовала одна проблема. Кермит Рузвельт был сотрудником ЦРУ. Если бы его поймали, последствия были бы ужасны. Он организовал первую операцию США по смене правительства другой страны; ясно было, что за ней последуют другие. Важно было найти подход, при котором Вашингтон не был бы задействован напрямую.

К счастью, в 1960-е годы произошли и другие революционные изменения: усиление многонациональных корпораций и таких международных организаций, как Всемирный банк и Международный валютный фонд, которые финансировались преимущественно Соединенными Штатами и нашими партнерами по созданию империи в Европе. Между правительствами, корпорациями и многонациональными организациями возник симбиоз.

Ко времени моего поступления в Школу бизнеса Бостонского университета решение проблемы «Рузвельт — агент ЦРУ» было найдено. Американские разведывательные организации, включая УНБ, подбирали потенциальных ЭУ, которые потом входили в штат международных корпораций.

Они никогда не состояли на содержании у правительства, получая деньги в частном секторе. Поэтому, если бы их поймали, их грязные делишки списали бы на корпоративную жадность, но никак не на политику правительства. Кроме того, нанимавшие их корпорации, хотя и получали деньги налогоплательщиков от правительственных организаций и их многонациональных банковских партнеров, находились вне зоны контроля конгресса и пристального внимания общественности. Их защищает все возрастающее количество правовых инициатив, включая законодательство о торговой марке, международной торговле и свободе информации.

— Так что, как видишь, — заключила Клодин, — мы лишь очередное поколение, часть гордой традиции, заложенной еще тогда, когда ты учился в первом классе.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 4. Индонезия: уроки для ЭУ

Помимо освоения своей новой специальности, я проводил много времени, изучая литературу по Индонезии.

— Чем больше ты узнаешь о стране до своего приезда туда, тем легче тебе будет работать, — советовала Клодин.

Я очень серьезно отнесся к ее словам.

Когда Колумб в 1492 году отправился в плавание, он собирался достичь Индонезии, известной в ту пору как Пряные острова. В колониальную эпоху Индонезия считалась сокровищем более ценным, чем Америка. Ява с ее тканями, легендарными специями, процветающими королевствами была одновременно и жемчужиной в короне, и причиной яростных столкновений между испанскими, голландскими, португальскими и британскими искателями приключений.

В 1750 году Нидерланды победили, но им, хотя они и контролировали Яву, потребовалось еще более 150 лет, чтобы подчинить окружающие острова.

Когда во время Второй мировой войны в Индонезию вторглись японцы, голландцы практически не оказали им сопротивления. В результате индонезийцы, особенно жители Явы, очень сильно пострадали. Когда Япония капитулировала, харизматичный руководитель Явы Сукарно провозгласил независимость. После четырех лет борьбы, 27 декабря 1949 года, Голландия приспустила свой флаг и возвратила суверенитет людям, которые на протяжении трех веков боролись с ее владычеством. Сукарно стал первым президентом новой республики.

Однако управлять Индонезией оказалось сложнее, чем победить голландцев. Архипелаг, состоящий из более чем 17500 островов, представлял собой кипящий котел — межплеменные распри, различные культуры, десятки языков и диалектов, этнические группы, раздираемые вековой враждой. Частые и ожесточенные конфликты вынудили Сукарно зажать страну в тиски. В 1960 году он распустил парламент, а в 1963-м стал пожизненным президентом. Сукарно тесно сотрудничал с коммунистическими правительствами разных стран в обмен на военную технику и помощь в подготовке кадров. Он послал свои войска, вооруженные советским оружием, в соседнюю Малайзию, чтобы содействовать распространению коммунистических идей по всей Юго-Восточной Азии и завоевать одобрение руководителей социалистических стран.

Но в его собственной стране ширилась оппозиция, и в 1965 году произошел переворот. Сукарно избежал гибели только благодаря сообразительности своей любовницы. Многие из высокопоставленных военных и его ближайших соратников оказались менее удачливыми. События напоминали то, что случилось в Иране в 1953 году. В конце концов, ответственность за все возложили на коммунистическую партию, прежде всего, на то ее крыло, которое было ориентировано на Китай. Затем последовала организованная военными резня, были убиты по разным данным от 300 до 500 тысяч человек. В 1968 году президентом стал генерал Сухарто.

К 1971 году укрепилось намерение США изменить прокоммунистическую ориентацию Индонезии, так как исход Вьетнамской войны становился все менее предсказуемым. Летом 1969 года президент Никсон начал частичный вывод войск из Вьетнама. Стратегия США перестраивалась с учетом глобальной перспективы. Теперь стратегическая задача состояла в недопущении эффекта домино, когда страны одна за другой стали бы примыкать к коммунистическому лагерю. Внимание сосредоточилось на нескольких государствах, Индонезии отводилась ключевая роль. Проект электрификации MAIN был частью всеобъемлющего плана установления американского влияния в Юго-Восточной Азии.

Американские внешнеполитические силы предполагали, что Сухарто сыграет для США ту же роль, что и шах Ирана. Кроме того, они надеялись, что Индонезия станет примером для других стран региона. Вашингтон частично основывал свою стратегию на предположении, что успех в Индонезии положительно скажется на всем исламском мире, в частности на взрывоопасном Ближнем Востоке. К тому же, помимо всего прочего, в Индонезии была нефть. Никто не знал размера ее запасов и качества, но эксперты нефтяных компаний предполагали, что там имеются богатейшие залежи.

По мере погружения в тему в Бостонской публичной библиотеке, мое возбуждение нарастало. Я стал представлять себе будущие приключения. Работа в MAIN позволила мне сменить суровый образ жизни во время службы в Корпусе мира на более приятный и даже роскошный. Общение с Клодин уже было реализацией некоторых моих фантазий. Все складывалось слишком хорошо. Моя теперешняя жизнь частично компенсировала годы заключения в школе для мальчиков.

И еще кое-что происходило: у нас с Энн не складывались отношения. Наверное, она чувствовала, что я веду двойную жизнь. Я объяснял это, прежде всего, своей обидой на то, что она вынудила меня жениться. Не важно, что она нянчилась со мной в нелегкие дни нашей работы в Эквадоре: я все еще воспринимал ее как воплощение моего подчинения родительской воле. Конечно, сейчас, с высоты прожитых лет, я понимаю, что все дело было в наших отношениях с Клодин. Я не мог рассказать Энн о них, но она все чувствовала. Так или иначе, мы решили разъехаться.

Однажды в 1971 году, примерно за неделю до моего отъезда в Индонезию, придя к Клодин, я увидел накрытый стол: сыры, хлеб и бутылка «Божоле»[7]. Она подняла бокал.

— Свершилось. Ты смог! — Она улыбнулась, но как-то не вполне искренне. — Теперь ты один из нас.

Мы немного поболтали. Потом она взглянула на меня так, как никогда раньше не смотрела.

— Не говори никому о наших встречах, — сказала она жестко. — Иначе я тебя не прощу никогда. И буду отрицать знакомство с тобой. — Она пристально посмотрела на меня — и это был, наверное, единственный раз, когда я испугался ее, — и затем холодно рассмеялась. — Рассказы о нас могут поставить под угрозу твою жизнь.

Я был ошеломлен. Я чувствовал себя ужасно. Уже позже, возвращаясь от Клодин, я понял, как умно была придумана вся схема. Все наши встречи с ней проходили у нее в квартире. Не существовало никаких доказательств нашего знакомства. Никто из MAIN никоим образом не был вовлечен в наше общение. В чем-то я был благодарен ей за прямоту: она не обманула меня так, как это сделали мои родители, обещавшие райскую жизнь после обучения в Тилтоне и Миддлбери.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 5. Спасение страны от коммунизма

У меня было романтическое представление об Индонезии — стране, в которой мне предстояло провести следующие три месяца. В некоторых прочитанных мною книгах мне встречались фотографии красивых женщин в ярких саронгах, экзотических танцовщиц с острова Бали, шаманов, дышащих огнем, воинов, управляющих длинными, выдолбленными из дерева каноэ в изумрудных водах у подножия курящихся вулканов. Особенно впечатляющими были картинки с великолепными галеонами под черными парусами. Они принадлежали пользующимся дурной славой пиратам-бугинезам, которые все еще обитали в морях архипелага и когда-то терроризировали европейских моряков, так что те, возвращаясь домой, пугали ими своих детей: «Веди себя хорошо, а не то бугинез придет». Боже, как эти картинки волновали мое воображение!

История и легенды этой страны изобилуют масштабными фигурами: гневные боги, драконы Комодо, вожди племен. Древние сказания, появившись задолго до рождения Христа, совершили путешествие над горами Азии, над пустынями Персии, над Средиземным морем и глубоко укоренились в нашем коллективном сознании. Уже сами названия островов — Ява, Суматра, Борнео, Сулавеси — будоражат ум. Это была страна мистики, мифов, эротической красоты; ускользающее сокровище, которое искал, но так и не нашел Колумб; принцесса, вожделенная, но не обретенная Испанией, Голландией, Португалией, Японией; земля фантазий и мечты.

Я ожидал слишком многого, думаю, как и те великие первооткрыватели, которые сюда стремились. Однако, подобно Колумбу, мне следовало бы умерить свою фантазию. Возможно, я уже должен был знать, что путеводная звезда не всегда указывает на тот путь, который рисуется нам в воображении. Индонезия обладала сокровищами, но она не была для меня спасительной микстурой, каковой мне представлялась. На самом деле мои первые дни в душной и влажной столице Индонезии, Джакарте, в конце августа 1971 года были ужасными.

Конечно, было красиво. Эффектные женщины в красочных саронгах[8]. Буйные сады, изобилующие тропическими цветами. Экзотические танцовщицы с острова

Бали. Велорикши с причудливо раскрашенными высокими сиденьями, на которых развалились пассажиры. Голландские дома в колониальном стиле, мечети с башенками. Но у города было и другое, ужасающее своим безобразием лицо. Прокаженные, вытягивающие перед собой кровоточащие культи, изъеденные болезнью. Молоденькие девушки, предлагающие себя за гроши. Когда-то великолепные голландские каналы, превратившиеся в сточные канавы. Приткнувшиеся вдоль замусоренных берегов черных рек картонные лачуги, в которых жили целыми семьями. Ревущие гудки машин, удушливый дым. Прекрасная и безобразная, элегантная и вульгарная, духовная и убогая. Такой была Джакарта, где чарующие ароматы гвоздики и орхидей боролись с миазмами открытых сточных канав.

Я видел нищету и раньше. Многие из моих одноклассников в Нью-Гемпшире, обитавшие в холодных лачугах из толя, приходили в школу зимой в тонких куртках и поношенных спортивных тапочках. Их немытые тела распространяли запах пота и навоза. Я жил в глиняных лачугах с андскими крестьянами, которые питались только сушеной кукурузой и картошкой, и иногда казалось, что у новорожденного столько же шансов умереть, сколько дожить до ближайшего дня рождения. Я был знаком с нищетой, но это не подготовило меня к тому, что я увидел в Джакарте.

Конечно, наша команда жила в лучшем местном отеле, InterContinental Indonesia, принадлежавшем авиакомпании Pan American Airways. Как и все отели этой сети, разбросанные по всему миру, он отвечал всем прихотям своих состоятельных иностранных постояльцев, в частности сотрудников нефтяных компаний и их семей. В наш первый вечер в Джакарте менеджер проекта Чарли Иллингворт устроил для нас ужин в элегантном ресторане на крыше отеля.

Чарли был знатоком военной истории; почти все свое свободное время он посвящал чтению книг по истории и исторических романов о великих полководцах и военных сражениях. Он был расхожим образцом прикованного к креслу инвалида — ярого сторонника Вьетнамской войны. В тот вечер, как обычно, на нем были брюки цвета хаки и такого же цвета футболка с погонами, имитирующие военную форму.

Поприветствовав нас, он закурил сигару.

— За хорошую жизнь, — вздохнул он, поднимая бокал с шампанским.

— За хорошую жизнь, — поддержали мы его.

Чарли, весь в клубах сигарного дыма, окинул взглядом комнату.

— Мы встретим здесь прекрасное отношение, — сказал он, одобрительно кивая головой. — Индонезийцы будут хорошо заботиться о нас, так же как и сотрудники американского посольства. Но давайте не забывать, что мы здесь с важным заданием. — Он посмотрел на стопку карточек перед собой. — Да, мы здесь для того, чтобы разработать план электрификации Явы — одного из самых густонаселенных мест в мире. Но это только верхушка айсберга.

Выражение его лица стало серьезным; сейчас он напоминал Джорджа Скотта в роли генерала Паттона[9], одного из своих любимых героев.

— Мы должны, без преувеличения, спасти эту страну от лап коммунизма. Как вы знаете, у Индонезии долгая и трагическая история. Теперь, готовясь войти в XXI век, страна опять оказалась на пути испытаний. Мы должны сделать так, чтобы она не пошла по стопам своих северных соседей — Вьетнама, Камбоджи и Лаоса. И ключевым моментом здесь является интегрированная система электроснабжения. Именно это, более чем любой другой фактор (возможно, за исключением нефти), обеспечит победу капитализма и демократии. Кстати, о нефти. — Он опять затянулся сигарой и перевернул несколько карточек перед собой. — Мы все знаем, насколько наша страна зависит от нефти. В этом отношении Индонезия может стать для нас могущественным союзником. Так что, когда вы приступите к разработке генерального плана, пожалуйста, сделайте все возможное, чтобы нефтяная промышленность и вся инфраструктура — порты, трубопроводы, строительные компании — смогла удовлетворять свои потребности в электроэнергии в период реализации этого 25-летнего плана.

Оторвав взгляд от карточек, он посмотрел прямо на меня.

— Лучше переоценить, чем недооценить. Вы же не хотите, чтобы на ваших руках была кровь индонезийских детей или наша собственная? Вы же не хотите, чтобы они жили под китайским красным флагом?

Той ночью, лежа в своей постели в роскошном номере пятизвездочного отеля, я вспомнил Клодин. Меня преследовали ее рассуждения об иностранном долге. Я пытался успокоить себя, вспоминая лекции по макроэкономике в Школе бизнеса. В конце концов, я нахожусь здесь для того, чтобы помочь Индонезии выйти из Средневековья и занять свое место в современном промышленном мире. Но я знал, что утром, выглянув из окна, за бассейном и цветущими садами отеля увижу нищие лачуги, разбросанные на много миль вокруг; что младенцы будут умирать от недоедания и недостатка питьевой воды, а дети и взрослые страдать от страшных болезней и жить в ужасающих условиях.

Я беспокойно ворочался в постели. Невозможно было отрицать, что Чарли и все остальные члены нашей команды приехали сюда, движимые эгоистическими побуждениями. Мы продвигали внешнюю политику США и защищали корпоративные интересы. Нами руководила, скорее, жадность, чем желание улучшить жизнь местного населения. На ум пришло слово «корпоратократия». Услышал ли я его где-то или изобрел сам, но оно точно подходило для обозначения новой элиты, задумавшей установить господство над всей планетой.

Это было спаянное братство горстки людей, имевших общие цели. Они свободно перемещались с должностей в правлениях корпораций на правительственные посты. Превосходным примером этому был Роберт Макнамара, в то время президент Всемирного банка. Ранее он занимал пост президента Ford Motor Company, во времена правления Кеннеди и Джонсона был министром обороны, а теперь возглавил самую влиятельную финансовую организацию в мире.

Я понял, что профессора в колледже не понимали настоящей природы макроэкономики: во многих случаях помощь в развитии экономики какой-нибудь страны приводит к обогащению нескольких человек на вершине пирамиды и полному обнищанию тех, кто находятся внизу. Развитие капитализма часто приводит к возникновению системы, напоминающей средневековое феодальное общество. Даже если мои профессора и понимали это, они бы ни за что в этом не признались, вероятно, потому, что колледжи спонсируются крупными корпорациями и их руководством. Такое откровение стоило бы этим профессорам их должностей, точно так же, как и мое открытие могло стоить мне потери работы.

Эти мысли не давали мне покоя, пока я жил в InterContinental Indonesia. В конце концов, я нашел способ, как защитить себя от них. Он оправдывал лично меня: я вырвался из Нью-Гемпшира, из подготовительной школы, избежал призыва в армию. Благодаря стечению обстоятельств и упорному труду, я заработал себе хорошее место в жизни. Меня также успокаивало сознание того, что я в глазах общества поступал правильно, становясь успешным экономистом. Я делал то, к чему меня готовили в Школе бизнеса. Я помогал воплотить модель развития, одобренную лучшими умами мира.

И тем не менее по ночам я часто утешал себя мыслью, что когда-нибудь расскажу правду. После этого я вгонял себя в сон, читая романы Луиса Ламора о приключениях метких стрелков-ковбоев на Диком Западе.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 6. Продавая душу

Шесть дней мы провели в Джакарте: регистрировались в посольстве США, встречались с различными чиновниками и отдыхали около бассейна. Меня поразило количество американцев, проживавших в InterContinental. Я с удовольствием наблюдал за красивыми молодыми женщинами, женами высокопоставленных сотрудников американских нефтяных и строительных компаний, которые проводили дни около бассейна, а вечера — в шикарных ресторанах недалеко от гостиницы.

Затем Чарли перевез нас в расположенный в горах город Бандунг с более мягким климатом, где нищета не так бросалась в глаза, кроме того, там было меньше отвлекающих факторов. Нас поселили в Wisma — правительственном пансионе с обслуживающим персоналом. Построенный в период голландской колонизации, Wisma был райским местом. Его просторная веранда выходила на чайные плантации, покрывавшие холмы и склоны вулканических гор Явы. Кроме того, мы получили в свое распоряжение одиннадцать внедорожников «Toyota» с водителями и переводчиками. И, наконец, нам предоставили членство в эксклюзивном бандунгском гольф-клубе и офис в местной штаб-квартире Perusahaan Umum Listrik Negara (PLN), государственной электрической компании.

Мои первые дни в Бандунге были заняты встречами с Чарли и Говардом Паркером. Говарду было за семьдесят. Он вышел на пенсию с должности главного прогнозиста загруженности «Энергетических систем Новой Англии». Когда мы познакомились с ним, он прогнозировал количество энергии и генерирующей мощности (нагрузки), которая понадобится острову Ява в последующие 25 лет, а также распределял этот показатель по городам и районам. Поскольку потребности в электроэнергии в значительной степени соотносятся с экономическим ростом, его прогнозы зависели от моих перспективных оценок экономики. Остальные члены команды должны были разработать генеральный план на основе наших прогнозов, определить местосположение и тип заводов, магистральных и распределительных линий электропередачи и систем доставки топлива, чтобы этот план максимально полно отвечал нашим оценкам. Во время наших встреч Чарли постоянно подчеркивал важность моей работы и изводил меня разговорами о том, что я должен быть очень оптимистичным в своих оценках. Клодин была права: я выполнял ключевую для всего проекта работу.

— Первые несколько недель здесь, — объяснял Чарли, — должны быть посвящены сбору информации.

Мы с Говардом сидели в его шикарном кабинете, стены которого украшали батики на темы древнеиндийского эпоса «Рамаяна». Чарли попыхивал сигарой.

— Инженеры составят подробное описание существующей энергосистемы, пропускной способности портов, автодорог, железных дорог и прочего. — Он указал сигарой в мою сторону. — Тебе надо действовать быстро. К концу первого месяца Говард должен получить полное представление о том экономическом чуде, которое обеспечит новая система. К концу второго месяца ему понадобится разбивка по регионам. Последний месяц уйдет на заполнение пробелов. Это будет важнейшим моментом. В этот месяц нам придется поработать совместно. В день отъезда мы должны быть абсолютно уверены, что у нас есть вся необходимая информация. Мой девиз — «Домой ко Дню благодарения!». И никаких возвращений!

Говард казался дружелюбным, добрым дедушкой, но на самом деле это был ожесточившийся человек, чувствовавший себя обманутым жизнью. Он не смог достичь карьерных вершин в «Энергетических системах Новой Англии», и это глубоко его обижало.

— Меня обошли, — повторял он мне, — потому что я отказался купить линию, принадлежавшую компании.

Его выпихнули на пенсию. Не в состоянии сидеть дома с женой, он стал работать консультантом в MAIN. Это — его вторая командировка. Эйнар и Чарли предупредили меня, чтобы я был с ним поосторожнее. Они называли его упрямым, посредственным и мстительным.

Получилось так, что Говард стал одним из самых мудрых моих наставников, хотя в то время я не считал его таковым. Он не прошел такого обучения, как я у Клодин. Возможно, его посчитали слишком старым или слишком упрямым. А может быть, решили, что он недолго задержится на этом месте, пока ему не найдут замену вроде меня. Короче говоря, он представлял собой проблему. Говард совершенно отчетливо понимал ситуацию и то, чего от него ожидали, но не хотел быть пешкой в этой игре. Все эпитеты, которыми его награждали Эйнар и Чарли, соответствовали действительности, однако в какой-то степени его упрямство объяснялось нежеланием прислуживать им. Сомневаюсь, что он когда-либо слышал термин «экономический убийца», но Говард осознавал, что они намерены использовать его для продвижения той формы империализма, которую он не мог принять. После одной из наших встреч с Чарли Говард отвел меня в сторону. Он пользовался слуховым аппаратом и сейчас теребил маленькую коробочку под рубашкой, регулируя громкость.

— Разговор между нами, — сказал он шепотом.

Мы стояли у окна нашего с ним кабинета, глядя на стоячую воду канала, протекавшего мимо здания PLN. Молодая женщина купалась в грязной воде, стараясь прикрыть саронгом обнаженное тело.

— Они попытаются убедить тебя, что экономика собирается взмыть, как ракета, — продолжал он. — Чарли беспощаден. Не дай ему добраться до тебя.

После его слов я почувствовал внезапную слабость — и одновременно желание убедить его, что Чарли был прав; в конце концов, моя карьера зависела от расположения ко мне моих боссов.

— Конечно, экономика будет процветать, — сказал я, не отводя глаз от канала. — Смотри, что происходит.

— Понятно, — пробормотал он, очевидно, не имея представления о происходившем прямо перед нами. — Ты уже принял их линию, не так ли?

Движение на канале привлекло мое внимание. Пожилой человек подошел к берегу, спустил штаны и уселся справлять нужду. Молодая женщина видела это, но, ничуть не смущаясь, продолжала купаться. Я отвернулся от окна и посмотрел Говарду в глаза.

— Я кое-что повидал, — сказал я. — Может быть, я молод, но я только что вернулся из трехгодичной командировки в Южную Америку и знаю, что происходит, когда находят нефть. Все быстро меняется.

— Что ж, я тоже кое-что повидал, — передразнил он меня. — За много лет. И сообщу вам кое-что, молодой человек. Мне наплевать на вашу нефть и все такое. Я прогнозировал нагрузки всю свою жизнь: во времена Великой депрессии, Второй мировой войны, во времена взлетов и провалов. Я видел, что сделала 128-я магистраль, так называемое «массачусетское чудо»[10], с Бостоном. И я знаю наверняка, что нагрузка никогда не возрастала больше чем на 7–9 процентов в год за какой бы то ни было продолжительный период. Это в лучшие времена; 6 процентов в год — более вероятная цифра.

Я пристально посмотрел на него. Какая-то часть меня подозревала, что он прав, но я хотел переубедить его, чтобы успокоить собственную совесть.

— Говард, это не Бостон. Это страна, в которой до сих пор не было электричества. Здесь все по-другому.

Он повернулся на каблуках и взмахнул рукой так, как будто собирался вымести меня из комнаты.

— Давай, вперед, — проворчал он. — Продавайся. Мне наплевать на твои результаты. — Он рывком вытащил стул из-за стола и упал на него. — Я составлю свой прогноз, основываясь на том, что думаю, а не на каких-то высосанных из пальца экономических исследованиях. — Схватив карандаш, он стал что-то писать в блокноте.

Это был вызов, который я не мог проигнорировать. Я подошел к нему и встал перед столом.

— Ты будешь выглядеть довольно глупо, если я выдам всеми ожидаемую оценку — бум, как во времена «золотой лихорадки» в Калифорнии, а ты спрогнозируешь рост электричества, как в Бостоне в 1960-е годы.

Он бросил карандаш и уставился на меня.

— Это бесчестно! Вот как это называется. Вы — все вы, — он обвел рукой кабинет, — вы все продали душу дьяволу. Вы делаете это только ради денег. Ладно, — он выдавил улыбку и потянулся рукой к коробочке под рубашкой, — я отключаю звук и продолжаю работать.

Он потряс меня до глубины души. Я выскочил из кабинета и направился к Чарли, но внезапно остановился: а что я, собственно, собираюсь сделать? Я спустился вниз и вышел на улицу. Молодая женщина выходила из канала. Ее мокрый саронг плотно облегал тело. Пожилой мужчина исчез. Несколько мальчишек с брызгами и криками резвились в канале. Пожилая женщина, стоя в воде, чистила зубы; рядом другая стирала белье.

К горлу подступил ком. Я присел на бетонный обломок, стараясь не замечать резкой вони из канала. Я пытался сдержать слезы: мне надо было понять, почему я чувствую себя таким несчастным. «Вы делаете это только ради денег». Слова Говарда снова и снова звучали у меня в голове. Он наступил на больную мозоль.

Мальчишки продолжали брызгаться. Их веселые голоса наполняли воздух вокруг. Я раздумывал, что же мне делать. Что нужно для того, чтобы стать таким же беззаботным, как они? Этот вопрос не переставал мучить меня, пока я сидел, наблюдая, как они резвятся в своем блаженном неведении, очевидно, не имея ни малейшего понятия о том, какую угрозу представляют собой эти зловонные воды. Вдоль канала шел прихрамывая горбатый старик с кривой жестянкой в руках. Остановившись, он стал наблюдать за мальчишками, и его лицо растянулось в беззубой улыбке.

Может, мне следует довериться Говарду и вместе мы сумеем найти решение? И я сразу же почувствовал облегчение. Подняв с земли маленький камешек, я бросил его в канал. По мере угасания кругов на воде исчезала и моя эйфория. Я знал, что не смогу этого сделать. Говард был стар, разочарован в жизни. Карьерные перспективы остались для него позади. Ясное дело, теперь он не хочет прогибаться. Я был молод, только начинал карьеру и вовсе не собирался заканчивать ее так, как он.

Уставясь в гниющую воду канала, я вспомнил Нью-Гемпшир, школу на холме, где в одиночестве проводил каникулы, в то время как мои одноклассники веселились на балах дебютанток. Постепенно я осознал печальный факт. Мне опять не с кем было поговорить.

В ту ночь, лежа в постели, я думал о людях, встретившихся мне в жизни: Говарде, Чарли, Клодин, Энн, Эйнаре, дяде Фрэнке. Интересно, какой была бы моя жизнь, если бы я их не встретил? Где бы я жил? Уж не в Индонезии, это точно. Я думал о своем будущем, о том, куда иду. Я обдумывал решение, которое мне предстояло принять. Чарли недвусмысленно дал понять, что ожидает от нас с Говардом показателей роста не менее 17 процентов в год. Какой же прогноз должен я составить?

Внезапно мне в голову пришла мысль, которая немного успокоила меня. Почему я раньше до этого не додумался? Решение принадлежало вовсе не мне. Говард сказал, что поступит так, как сочтет правильным, вне зависимости от моих заключений. Я мог порадовать своих боссов высокой оценкой экономического роста, но он все равно поступит по-своему; моя оценка никак не отразится на генеральном плане. Мне все время указывали на важность моей работы, но это было не так. Гора упала с моих плеч. Я провалился в глубокий сон.

Вскоре Говарда свалил сильнейший приступ амебного гепатита. Мы срочно уложили его в госпиталь при католической миссии. Врачи настоятельно посоветовали ему вернуться в Штаты. Говард заверил нас, что уже собрал всю необходимую ему информацию и вполне может закончить отчет в Бостоне. Прощаясь, он повторил мне то, о чем уже предупреждал раньше:

— У тебя нет необходимости химичить с цифрами. Я не буду участвовать в этой афере, и мне все равно, что ты там расскажешь о чудесах экономического роста!

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 7. Я в роли инквизитора

По условиям нашего контракта с правительством Индонезии, Азиатским банком развития и Агентством США по международному развитию кто-то из нас должен был посетить все самые густонаселенные центры территории, охватываемой генеральным планом. Эту обязанность возложили на меня. Чарли сформулировал это так: «Ты выжил на Амазонке; ты знаешь, как обращаться с насекомыми, змеями и грязной водой».

Вместе с водителем и переводчиком я посетил множество красивых мест и жил в довольно мрачных жилищах. Я встречался с местными бизнесменами и политическими лидерами и выслушивал их мнение о перспективах экономического роста страны. Однако я обнаружил, что большинство из них вовсе не стремится поделиться со мной информацией. Казалось, их пугает мое присутствие. Они все как один говорили, что мне надо сначала получить разрешение на встречу либо у руководства, либо в государственных учреждениях, либо в головном офисе фирмы в Джакарте. Иногда мне казалось, что они вступили в какой-то тайный сговор против меня.

Обычно эти поездки были недолгими, не более двух-трех дней. В перерывах я возвращался в Wisma в Бандунге. У женщины, управлявшей пансионом, был сын, моложе меня на несколько лет. Его имя было Расмон, но все, кроме матери, называли его Рейси. Он изучал экономику в местном университете, поэтому сразу же заинтересовался моей работой. Честно говоря, я ждал, что он обратится ко мне с просьбой о работе. Кроме того, он начал обучать меня индонезийскому языку.

После завоевания независимости от голландцев президент Сукарно считал приоритетом создание языка, легкого для изучения. На островах архипелага говорят более чем на 350 языках и диалектах, и Сукарно понял, что государству необходим общий язык, чтобы объединить людей, живущих на разных островах и принадлежащих к различным культурам. Он пригласил команду лингвистов из разных стран, и результатом их в высшей степени успешной работы стал индонезийский язык.

В основе индонезийского языка лежит малайский. В нем нет такого количества времен, неправильных глаголов и прочих сложностей, как во многих других языках. К концу 1970-х большинство индонезийцев уже говорили на нем, хотя люди продолжали использовать яванский и другие диалекты в своих общинах. Рейси был прекрасным учителем, с великолепным чувством юмора, и индонезийский, по сравнению с шуарским или даже испанским языками, показался мне легче легкого.

У Рейси был мотоцикл, и он решил познакомить меня с городом и его жителями.

— Я покажу вам Индонезию, которую вы не видели, — пообещал он как-то вечером и предложил сесть на мотоцикл позади него.

Мы увидели марионеточный театр теней, музыкантов, играющих на традиционных национальных инструментах, огнедышащих фокусников, жонглеров, уличных торговцев, продающих все — от контрабандных американских кассет до редчайших предметов местной культуры. В конце концов, мы оказались в крошечном кафе. Его посетители, молодые женщины и мужчины, своей одеждой и прическами напоминали зрителей на концерте группы «Beatles» в конце 1960-х годов; однако все они явно были индонезийцами. Рейси представил меня группе молодых людей, сидевших за столиком, и мы присоединились к ним.

Они все в той или иной степени владели английским, но оценили и с удовольствием поощряли мои попытки общаться с ними на индонезийском. Они прямо спросили меня, почему американцы никогда не учат их язык? У меня не было ответа на этот вопрос. Не было и объяснений, почему я единственный из американцев или европейцев оказался в этой части города, хотя нас всегда много бывает в гольф-клубе, в шикарных ресторанах, кинотеатрах и дорогих супермаркетах.

Я всегда буду помнить эту ночь. Рейси и его друзья относились ко мне, как к своему. Я почувствовал эйфорию от нахождения там, оттого, что вместе с ними радуюсь этому городу, еде, музыке, запаху гвоздичных сигарет и другим ароматам, которые были частью их жизни, шучу и смеюсь вместе с ними. Как будто я опять оказался в Корпусе мира. Интересно, думал я, почему мне всегда казалось, что я хочу путешествовать первым классом, ограждая себя от этих людей?

Вечер продолжался. Они с возрастающим интересом стали расспрашивать меня. Что я думаю об их стране, о войне, которую вели Соединенные Штаты во Вьетнаме? Шокированные этим, по их словам, «незаконным вторжением», они с облегчением узнали, что я разделяю их чувства.

Мы с Рейси вернулись в пансион поздно, свет уже был потушен. Я горячо поблагодарил его за приглашение в свой мир; он поблагодарил меня за откровенность с его друзьями. Мы решили встретиться еще раз, обнялись и разошлись по комнатам.

Случай с Рейси побудил меня проводить как можно меньше времени с коллегами из MAIN. На следующее утро, беседуя с Чарли, я посетовал, что мне никак не удается получить информацию от местных. Кроме того, большую часть необходимых мне статистических данных можно было получить только в правительственных учреждениях в столице. Мы решили, что мне следует провести одну-две недели в Джакарте.

Он посочувствовал тому, что мне придется сменить Бандунг на душный мегаполис, я же сделал вид, что эта идея не доставляет мне удовольствия. В душе, однако, я ликовал, получив возможность побыть одному, рассмотреть Джакарту, пожить в элегантном InterContinental Indonesia.

Но, оказавшись в Джакарте, я понял, что смотрю на жизнь уже по-другому. Ночь, проведенная с Рейси и его друзьями, и мои поездки по стране изменили меня. Я стал смотреть на своих соотечественников-американцев другими глазами. Молодые жены высокопоставленных сотрудников уже не казались мне такими красивыми. Забор вокруг бассейна, стальные решетки на окнах нижних этажей, незаметные раньше, теперь бросались в глаза. Еда в шикарных ресторанах отеля казалась безвкусной.

И еще кое-что я заметил. Во время моих встреч с местными политическими лидерами и руководством фирм я уловил лукавство по отношению ко мне. Я не ощущал этого раньше, но теперь заметил, что многим из них было неприятно мое присутствие. Например, представляя меня друг другу, они часто употребляли индонезийское слово, которое, согласно моему словарю, означало «инквизитор» и «следователь». Я намеренно не показывал, что знаю их язык, даже мой переводчик был уверен, что я знаю только несколько дежурных фраз. Я купил хороший индонезийско-английский словарь и часто изучал его после таких встреч.

Были ли эти эпитеты случайными? Может, они неправильно переведены в словаре? Я пытался убедить себя, что так оно и было. Но чем больше времени я проводил среди этих людей, тем больше убеждался, что был незваным гостем, что приказ помогать мне спускался им откуда-то сверху, поэтому они не могли ему не подчиниться. Я не представлял, кто мог дать им такой приказ: чиновник из правительства, банкир, генерал или посольство США. Я знал только, что они приглашали меня в свои кабинеты, предлагали чай, вежливо отвечали на вопросы и всеми возможными способами пытались показать, как им приятен мой визит, пряча при этом затаенную вражду.

Это заставило меня задуматься о достоверности их ответов на мои вопросы. Например, я никогда не мог прийти в офис с переводчиком просто так, без предварительной договоренности. В этом не было бы ничего особенного, не уходи на это уйма времени.

Поскольку телефоны работали редко, приходилось ездить в офис по забитым транспортом улицам, которые так причудливо извивались, что иногда нужно было целый час добираться до здания, расположенного всего в нескольких кварталах. Когда мы приходили в офис, нас просили заполнить разные бланки. Наконец, появлялся секретарь — обычно мужчина. Вежливо, с любезной улыбкой, которой славятся яванцы, он спрашивал меня о том, какого рода информация меня интересует, а затем назначал время встречи.

Эти визиты всегда, без исключения, назначались не раньше чем через неделю. Наконец, мне выдавали папку с подготовленными материалами. Владельцы промышленных предприятий давали мне пяти— и десятилетние планы работы — таблицы и графики, а чиновники из правительства — списки проектов, которые вот-вот должны были сойти с чертежных досок и стать двигателями экономического роста.

Материалы, передаваемые мне этими ведущими бизнесменами и высокопоставленными чиновниками из правительства, а также сказанное ими в наших беседах — все это свидетельствовало о том, что Ява находится на пороге величайшего экономического взлета, подобного которому не знала еще ни одна страна мира. Никто из них, ни один человек, ни разу не усомнился в этом или дал какую-либо негативную информацию.

По дороге в Бандунг я размышлял об этих встречах; ощущая беспокойство. Мне подумалось, что все, что я делал в Индонезии, больше походило на игру, чем на реальность. Как будто мы играли в покер. Карты были закрыты. Мы не могли доверять друг другу или полагаться на информацию, которой делились. Но это была смертельная игра, и ее результат будет оказывать влияние на миллионы жизней в течение нескольких десятилетий.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 8. Цивилизация перед судом истории

— Я повезу вас сегодня на даланга. — Рейси широко улыбался. — Ну, вы знаете, известные представления индонезийских марионеток. — Он посмотрел мне в глаза. — Сегодня очень важное представление. Мне кажется, вы много узнаете.

Он повез меня через те части Бандунга, о существовании которых я даже не подозревал, через кварталы, застроенные традиционными яванскими домиками кампонг, которые походили на сооруженные для бедных крошечные копии крытых черепицей дворцов. Остались позади величественные голландские дома в колониальном стиле и офисные здания. Люди вокруг были явно бедными, однако вели себя с исключительным достоинством. На них были поношенные, но чистые саронги из батика, яркие рубашки и широкополые соломенные шляпы.

Везде нас приветствовали радостными улыбками. Когда мы останавливались, к нам подбегали дети, чтобы дотронуться до меня и пощупать мои джинсы. Маленькая девочка воткнула мне в волосы душистый цветок.

Мы припарковали мотоцикл недалеко от уличного театра. Там собрались уже сотни человек. Одни стояли, другие сидели на раскладных стульях. Ночь была прозрачной и красивой. В этой старейшей части Бандунга не было уличного освещения, и звезды вовсю сияли над головами. Воздух был наполнен ароматами древесного дыма, арахиса и гвоздики.

Рейси растворился в толпе и вскоре вернулся с друзьями, с которыми я познакомился в кафе. Они угостили меня горячим чаем, крошечными пирожными и сате — маленькими кусочками мяса, приготовленного в арахисовом масле. Видимо, они догадались, что я с сомнением отнесся к сате, потому что одна из женщин, указав на небольшой костер, засмеялась:

— Очень свежее мясо, только что приготовлено.

Потом заиграла музыка: раздались чарующие звуки гамалонга, инструмента, напоминающего звучанием храмовые колокола.

— Даланг исполняет всю музыку сам, — прошептал Рейси. — Он также управляет всеми куклами и говорит их голосами, причем на нескольких языках. Мы вам переведем.

Это было замечательное представление, соединившее в себе местные легенды и современные события. Позже я узнал, что даланг — это шаман, который работает в состоянии транса. У него было более 100 кукол, и каждая говорила особым голосом. Я никогда не забуду этой ночи. Она наложила отпечаток на всю мою дальнейшую жизнь.

После нескольких классических сцен из древней «Рамаяны» даланг достал куклу, изображавшую Ричарда Никсона, с характерным длинным носом и обвисшими щеками. Президент США был одет, как дядя Сэм, — в звездно-полосатый цилиндр и фрак. С ним был еще один персонаж, одетый в полосатую тройку. В одной руке он держал ведро, украшенное долларовыми значками, в другой — американский флаг, которым он обмахивал Никсона, как слуга обмахивает веером своего хозяина. За ними появилась карта Ближнего и Дальнего Востока. Каждая страна на карте была нанизана на свой крючок. Никсон подошел к карте, снял с крючка Вьетнам, а затем запихнул его в рот и закричал что-то. Мне перевели это так: «Горько! Никуда не годится! Нам такого больше не надо!». Он выбросил Вьетнам в ведро и стал проделывать то же самое с другими странами.

Однако я удивился, увидев, что следующими шли не страны Юго-Восточной Азии, а страны Ближнего Востока: Палестина, Кувейт, Саудовская Аравия, Ирак, Сирия и Иран. После этого он подошел к Пакистану и Афганистану. Каждый раз, перед тем как бросить страну в ведро, Никсон выкрикивал какой-нибудь эпитет, содержащий оскорбительные для ислама слова: «мусульманские собаки», «чудовища Мохаммеда», «исламские дьяволы».

Толпа возбудилась, по мере наполнения корзины напряжение росло. Казалось, ее разрывали одновременно смех, шок и ярость. Я чувствовал, что временами слова кукольника их задевали. Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке: я выделялся из толпы, был выше остальных и поэтому боялся, что они могут обрушить свой гнев на меня. Потом Никсон сказал такое, что его слова, переведенные Рейси, заставили волосы на моей голове зашевелиться: «А это отдайте Всемирному банку. Посмотрим, сколько он сможет заработать для нас на Индонезии».

Сняв Индонезию с карты, он уже собрался бросить ее в ведро, но в этот момент на сцене появилась другая кукла — индонезиец в рубашке из батика и брюках цвета хаки, на груди которого была табличка с именем.

— Популярный бандунгский политик, — объяснил Рейси.

Кукла встала между Никсоном и человеком с ведром и подняла руку вверх.

— Остановитесь! — закричала она. — Индонезия суверенна!

Толпа разразилась бурными аплодисментами. Человек с ведром внезапно поднял флаг и вонзил его, словно копье, в индонезийца. Тот, покачнувшись, упал. Зрители засвистели, заулюлюкали, закричали, потрясая кулаками. Никсон и человек с ведром некоторое время смотрели на зрителей. Затем, поклонившись, покинули сцену.

— Думаю, мне лучше уйти, — сказал я Рейси.

Рейси положил руку мне на плечо.

— Все нормально, — сказал он. — Это не против вас лично.

Но у меня не было в этом уверенности. Потом мы все собрались в кафе. Рейси и его друзья уверяли меня, что ничего не знали о том, что в спектакле будет сценка о Никсоне и Всемирном банке.

— Никогда не знаешь, чего ожидать от этого кукольника, — сказал кто-то из них.

Я поинтересовался, не было ли это сделано в честь моего присутствия? Кто-то рассмеялся и заметил, что у меня слишком раздутое эго.

— Типично для американцев, — добавил он, дружески похлопав меня по спине.

— Индонезийцы очень чувствительны в отношении политики, — сказал мужчина, сидевший рядом со мной. — А американцы разве не смотрят подобные шоу?

За столом напротив меня сидела красивая женщина, студентка местного университета, изучающая английский язык и литературу.

— Но вы ведь сотрудник Всемирного банка, не так ли? — спросила она.

Я ответил ей, что в настоящее время работаю на Азиатский банк развития и Агентство США по международному развитию.

— А это разве не одно и то же? — спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила:

— Разве сегодняшняя пьеска не соответствует действительности? Разве ваше правительство не воспринимает Индонезию и другие страны всего лишь как гроздь… — Она помедлила, подыскивая нужное слово.

— Винограда, — подсказал кто-то из ее друзей.

— Точно. Гроздь винограда. Можно сорвать гроздь и выбрать: оставим Англию, съедим Китай, выбросим Индонезию.

— После того как заберем всю их нефть, — добавила другая женщина.

Сначала я решил защищаться, но оказался не готов к этому. Мне хотелось гордиться тем, что я приехал в эту часть города, посмотрел до конца это антиамериканское представление, которое мог бы расценить как личное оскорбление. Я хотел, чтобы они оценили мою смелость и знали, что я единственный из всей нашей команды, взявший на себя труд изучать индонезийский язык и питавший хоть какой-то интерес к их культуре. Мне хотелось подчеркнуть, что я был единственным иностранцем на этом спектакле. Но потом подумал, что благоразумнее не упоминать ничего такого. Я решил сменить тему разговора и спросил, почему, на их взгляд, даланг говорил только о странах мусульманского мира, если не считать Вьетнам.

Красивая студентка рассмеялась.

— Потому что в этом заключается план.

— Вьетнам всего лишь первый шаг, — вмешался кто-то. — Как Голландия для нацистов. Пробный камень.

— Конечная цель, — продолжала женщина, — мусульманский мир.

Я не мог оставить это без ответа.

— Неужели вы думаете, — возразил я, — что Соединенные Штаты настроены против исламского мира?

— А неужели нет? — спросила она. — С каких это пор? Почитайте своих собственных историков, например Тойнби. Еще в пятидесятые годы прошлого века он предсказал, что настоящее сражение в следующем веке произойдет не между капиталистами и коммунистами, а между христианами и мусульманами.

— Это сказал Арнольд Тойнби? — Я был ошеломлен.

— Да. Почитайте «Цивилизация перед судом истории»[11] и «Мир и Запад».

— Но почему должно возникнуть такое противостояние между христианами и мусульманами?

Сидящие за столом переглянулись. Похоже, им трудно было поверить в то, что я мог задать такой глупый вопрос.

— Потому что, — сказала она медленно, как будто обращаясь к глухому или плохо соображающему, — западные страны, особенно их лидер, США, намерены установить контроль над всем миром, стать величайшей империей в истории человечества. И они очень близки к тому, чтобы преуспеть в этом. Пока что на их пути стоит Советский Союз, но Советы не вечны. Тойнби это понимал. У них нет религии, нет веры, за их идеологией ничего не стоит.

История показывает, что вера — это душа, вера в высшие силы исключительно важна. У нас, мусульман, это есть. У нас этого больше, чем у кого бы то ни было в мире, даже у христиан. Так что мы выжидаем. Мы становимся сильнее.

— Мы выждем, — вмешался один из них, — а затем нападем, как змея.

— Какая ужасная мысль! — Я едва сдерживался. — И что можно сделать, чтобы изменить ситуацию?

Женщина посмотрела мне прямо в глаза.

— Перестать быть такими жадными, — сказала она, — и эгоистичными. Осознать, что в мире есть еще кое-что помимо ваших больших домов и затейливых магазинов. Люди умирают с голоду, а вас волнует только бензин для ваших машин. Дети умирают от жажды, а вы просматриваете журналы мод в поисках новейших фасонов. Страны, подобные нашей, погрязли в нищете, но вы даже не слышите наших криков о помощи. Вы заткнули уши, чтобы до вас не доносились голоса тех, кто пытается рассказать вам об этом. Вы называете их радикалами или коммунистами. Вы должны открыть свои сердца бедным и обездоленным, вместо того чтобы дальше заталкивать их в нищету и рабство. Осталось не так много времени. Если вы не изменитесь, вы обречены.

Через несколько дней популярный бандунгский политик, чья кукла на том представлении спорила с Никсоном и была убита человеком с ведром, погиб в автокатастрофе. Водитель, виновный в этом, скрылся с места происшествия.

Вскоре после этого я вернулся домой.

Мы с Энн встретились в Париже, чтобы помириться. Но ссоры не прекращались. За два дня до отлета она спросила меня, не изменил ли я ей. Когда я признался, она ответила, что давно подозревала это. Не один час просидели мы на скамейке, любуясь Сеной, и разговаривали. Садясь в самолет, мы уже понимали, что столько лет злости, обиды и неприязни — слишком серьезное препятствие для совместной жизни.

Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 9. Единственный шанс в жизни

Настоящее испытание ожидало меня в MAIN. Утром я отправился в штаб-квартиру и, ожидая вместе с другими сотрудниками лифт, узнал, что Мак Холл, загадочный восьмидесятилетний председатель и главный исполнительный директор MAIN, повысил Эйнара, сделав его главой отделения в Портленде, в Орегоне. Теперь моим начальником стал Бруно Замботти.

Прозванный «серебристым лисом» за цвет волос и сверхъестественную способность переиграть любого, кто пытался тягаться с ним, Бруно своим элегантным видом походил на Кэри Гранта[12]. Он был красноречив и имел два диплома: инженера и магистра делового администрирования. Он разбирался в эконометрике и был вице-президентом MAIN, курирующим отдел электрификации, а также большую часть наших международных проектов. И он являлся наиболее вероятным кандидатом на пост президента корпорации после выхода на пенсию своего наставника, стареющего Джейка Добера. Как и многие сотрудники, я трепетал и благоговел перед Бруно Замботти. Незадолго до обеда он меня вызвал к себе. После доброжелательной беседы об Индонезии он сказал такое, что заставило меня подпрыгнуть на стуле.

— Я увольняю Говарда Паркера. Не вдаваясь в детали, скажу лишь, что он утратил связь с реальностью. — Его приятная улыбка сбивала с толку. Он побарабанил пальцами по стопке бумаг на столе. — Восемь процентов в год. Это прогноз нагрузки. Вы можете в это поверить? В стране с таким потенциалом, как Индонезия!

Улыбка исчезла с его лица. Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Чарли Иллингворт сказал мне, что ваш экономический прогноз бьет прямо в цель, и вы дадите обоснование нагрузки в 17–20 процентов. Это так?

Я подтвердил. Он поднялся и подал мне руку.

— Поздравляю. Вы только что получили повышение.

Возможно, в тот вечер мне следовало отметить это повышение где-нибудь в хорошем ресторане, одному или с коллегами. Однако все мои мысли были о Клодин. Мне страшно хотелось рассказать ей о своем повышении и о работе в Индонезии. Она просила не звонить ей из-за границы, и я не звонил. Теперь же я, к своему ужасу, узнал, что ее телефон отключен, и новый номер абонента отсутствует. Я отправился на поиски.

В ее квартиру въехала молодая пара. Было обеденное время, но, похоже, я вытащил их из постели. С недовольным видом они сообщили мне, что ничего не знают о Клодин. Под видом кузена я зашел в агентство по найму жилья. Согласно их документам, они никогда не сдавали квартиры женщине с таким именем; до этого квартира была сдана мужчине, который просил не раскрывать его имени. Вернувшись в комплекс Prudential Center, я зашел в отдел кадров MAIN, но у них она тоже не значилась, разве что в папке «Специальные консультанты», но у меня не было к ней допуска.

К концу дня я был измотан и эмоционально опустошен. К тому же сильно сказывалась перемена часового пояса. Возвратившись в свою пустую квартиру, я почувствовал себя ужасно одиноким и всеми брошенным. Мое повышение казалось мне бессмысленным и даже хуже — символом моей готовности к предательству. Охваченный отчаянием, я бросился на кровать. Клодин использовала меня, а затем выбросила. Стараясь не поддаваться тоске, я перестал прислушиваться к своим эмоциям. Я лежал на кровати, уставясь в голые стены. У меня было ощущение, что это длилось несколько часов.

Наконец мне удалось собраться. Поднявшись, я выпил пива, отбив горлышко бутылки о стол. Потом выглянул в окно. Мне показалось, что я увидел ее — она направлялась к моему дому. Я кинулся к двери, потом опять вернулся к окну. Женщина подошла ближе. Я видел, что она привлекательна, ее походка напоминала походку Клодин, но это была не Клодин. Душа ушла в пятки, а злость и ненависть сменились страхом.

Я представил себе Клодин под градом пуль, Клодин, погибающую от рук наемного убийцы. Стряхнув видение, я принял пару таблеток валиума, а потом пил до тех пор, пока не уснул. Утром звонок из отдела кадров MAIN вывел меня из ступора. Звонил начальник отдела, Пол Мормино. Да, он понимает, что мне нужен отдых, но просит зайти к нему во второй половине дня.

— Хорошие новости, — сказал он. — Это лучшее средство, чтобы догнать самого себя.

В офисе я узнал, что Бруно более чем сдержал слово. Меня не просто перевели на место Говарда; мне дали должность главного экономиста и значительно повысили зарплату. Это меня слегка взбодрило.

Взяв отгул до конца дня, я побрел вдоль Чарльз-Ривер с бутылкой пива в руке. Сидя на берегу, наблюдая за парусниками и пытаясь справиться с последствиями перемены часового пояса и жесточайшим похмельем, я убеждал себя, что Клодин, выполнив свое задание, приступила к новому. Она всегда подчеркивала, что необходимо соблюдать секретность. Она позвонит мне. Мормино был прав. Мое болезненное состояние и душевное волнение постепенно улетучивались.

Я старался не думать о Клодин, сосредоточившись на отчете об Индонезии и переработке прогноза Говарда. У меня получился именно тот отчет, который хотело увидеть мое руководство: рост потребности в электроэнергии 19 процентов в год в течение первых 12 лет после ввода в строй новой системы, затем понижение до 17 процентов в течение последующих восьми лет, а потом 15 процентов до окончания 25-летнего срока.

Я докладывал свои результаты на официальных встречах с международными кредитными организациями. Меня долго и с пристрастием допрашивали их эксперты. К тому времени мои эмоции преобразовались в мрачную решимость, подобно тому, как в школьные времена они заставляли меня стать лучшим, а не сопротивляться. Тем не менее воспоминания о Клодин постоянно присутствовали где-то рядом. Когда бойкий молодой экономист, вознамерившийся заработать очки в Азиатском банке развития, безжалостно допрашивал меня полдня, я вспомнил совет, который дала мне Клодин много месяцев назад.

— Кто может знать, что будет через пять лет? — спросила она тогда. — Твои предположения ничуть не хуже, чем их. Здесь главное — уверенность.

Я убедил себя, что являюсь экспертом, напомнил себе, что мой опыт работы в развивающихся странах значительно больше, чем у многих из тех (хотя некоторые из них были вдвое меня старше), кто сейчас оценивал мой отчет. Я жил в Эквадоре, я посетил те места на Яве, куда никто не хотел ехать. Я прослушал несколько интенсивных курсов, посвященных сложнейшим вопросам эконометрики; я внушал себе, что принадлежу к новой породе разбирающихся в статистике и поклоняющихся эконометрике умненьких деток, которым симпатизировал Роберт Макнамара, всегда закрытый, застегнутый на все пуговицы президент Всемирного банка, бывший президент Ford Motor Company, министр обороны в кабинете Кеннеди. Это был человек, создавший себе репутацию на цифрах, на теории вероятности, на математических моделях и, по моим подозрениям, на показной храбрости своего раздутого эго.

Я пытался подражать одновременно и Макнамаре, и своему боссу, Бруно. У первого я перенял манеру разговаривать, у второго — манеру расхаживать с важным видом. Сейчас, вспоминая все это, я только удивляюсь своей дерзости. На самом же деле мои знания были весьма ограниченными, но недостаток образования и знаний я восполнял нахальством. И это сработало. В конце концов команда экспертов утвердила мои отчеты.

Последующие месяцы были заняты совещаниями в Тегеране, Каракасе, Гватемале, Лондоне, Вене, Вашингтоне. Я познакомился с известными людьми, включая шаха Ирана, бывших президентов нескольких стран и самого Роберта Макнамару. Подобно школе Тилтон, это был мир мужчин. Меня поразило, как мое повышение и слухи о моем успехе в переговорах с финансовыми организациями повлияли на отношение ко мне других людей.

Поначалу это внимание ударило мне в голову. Я вообразил себя Мерлином[13], мановением руки способным оживить страну и заставить промышленность бурно расти, подобно цветам. Затем иллюзии растаяли. Я раздумывал о том, что двигало мною и теми людьми, с которыми я работал. Оказывается, звучное название должности или ученая степень доктора наук (PhD) не помогали его носителю понять положение прокаженного, живущего рядом с открытым коллектором нечистот в Джакарте. Я сомневался, что навык манипулирования статистическими данными давал возможность предвидеть будущее. Чем лучше я узнавал тех, чьи решения влияли на судьбы мира, тем с большим скепсисом относился к их способностям и целям. Глядя на лица сидящих за столами в комнатах для совещаний, я с трудом пытался побороть в себе раздражение.

Но в конце концов я изменил и это мнение. Я понял, что большинство этих людей считали, что они поступают правильно. Они, подобно Чарли, были убеждены в том, что коммунизм и терроризм — это порождение зла, а не предсказуемая реакция на решения, принятые ими и их предшественниками; и поэтому они чувствовали себя обязанными перед своей страной, своими детьми и Богом повернуть мир к капитализму. Кроме того, они руководствовались принципом «выживает сильнейший»: если им посчастливилось родиться в обеспеченной семье, а не в картонной лачуге, они считали своим долгом передать это везение по наследству своим отпрыскам.

Я колебался: воспринимать ли происходящее как заговор членов некоей тайной организации или просто как сплоченное братство людей, несколько «тронувшихся» на стремлении править миром. Все-таки со временем я уподобил их сообществу плантаторов Юга до Гражданской войны. Это была группа людей, разделяющих сходные убеждения и интересы, а не комитет избранных, тайно вынашивающих в укромных местах зловещие замыслы. Плантаторы-деспоты росли в окружении рабов, им внушали, что их право и даже долг — заботиться об этих дикарях, обращать их в свою веру, приучать к образу жизни, угодному хозяевам. Даже осуждая рабство в философском смысле, они, подобно Томасу Джефферсону[14], обосновывали его необходимость, считая, что крах рабовладельческой системы приведет к социальному и экономическому хаосу. Руководители нынешних олигархий (теперь я называл их корпоратократией), похоже, вписывались в этот шаблон.

Кроме того, я раздумывал, кто выигрывает от войн и массового производства оружия, от перегораживания рек, от уничтожения местных культур и их среды обитания. Кому выгодно то, что сотни тысяч людей умирают от недоедания, от зараженной воды, от болезней, которые можно вылечить. Постепенно я пришел к пониманию, что в конечном итоге от этого не выигрывает никто, но в краткосрочной перспективе это выгодно, по меньшей мере, материально, стоящим на вершине пирамиды — моим боссам и мне. Этот вывод поставил передо мной несколько новых вопросов: почему все это продолжается? Почему это длится так долго? Только ли потому, что «прав сильный», согласно старой поговорке, и система оберегается сильными мира сего?

Вряд ли ситуация удерживается только за счет силы. Хотя пословица «сильнейший всегда прав» и объясняла многое, мне казалось, что здесь действовали какие-то более важные силы. Я вспомнил профессора экономики в Школе бизнеса, выходца из Северной Индии. На лекциях он рассказывал об ограниченных ресурсах природы, о потребности человека постоянно развиваться, об использовании рабского труда. Он считал, что все успешные экономические системы основаны на жесткой системе подчинения, начиная с нескольких человек, которые стоят наверху и контролируют приказы, спускаемые подчиненным, и кончая армией рабочих внизу, которых, с позиции экономики, можно назвать рабами. И тогда я понял, почему мы поддерживаем эту систему: корпоратократия убедила нас в том, что Бог дал нам право поднять нескольких избранных на вершину капиталистической пирамиды и экспортировать нашу систему в другие страны.

Конечно, мы не первые. Этот принцип использовали еще древнейшие империи Северной Африки, Ближнего Востока и Азии, а продолжили Персия, Греция, Рим, христианские Крестовые походы и европейские империи постколумбовой эпохи. Имперская экспансия была и продолжает оставаться причиной большинства войн, загрязнения окружающей среды, голода, уничтожения видов, геноцида. Граждане империй платят за эту тягу к власти над миром своей совестью и здоровьем. В итоге мы имеем больное общество, самое богатое в истории человечества, но и самое неблагополучное по числу самоубийств, случаев наркозависимости и актов насилия.

Я постоянно размышлял над этими вопросами, стараясь не касаться мыслей о своей роли во всем этом. Я пытался думать о себе не как об ЭУ, а как о главном экономисте. Это выглядело очень правильным, что подтверждали корешки квитанций, по которым я получал свою зарплату: на них значилась MAIN, частная корпорация. Я не получал ни пенса от УНБ или какой-нибудь другой государственной организации. Я сам себя убедил. Почти.

Однажды Бруно вызвал меня к себе в кабинет. Встав за моим стулом, он похлопал меня по плечу.

— Ты прекрасно справился с работой, — промурлыкал он. — Для того чтобы показать, как мы ценим твою работу, мы даем тебе редкий шанс, на который мало кто может рассчитывать, даже люди вдвое старше тебя.

Рене Генон - Кризис современного мира. Предисловие

Несколько лет назад, завершив работу над книгой "Восток и Запад", мы полагали, что высказали в ней все необходимые в тех обстоятельствах соображения, касающиеся данной проблемы. Однако с тех пор события разворачиваются столь стремительно, что, если это нисколько и не опровергает высказанные в этой книге идеи, то делает чрезвычайно актуальными некоторые дополнительные разъяснения, а также дальнейшее развитие определенных тем, на которых ранее мы специально не останавливались. Эти разъяснения тем более актуальны, что в последнее время мы замечаем, что некоторые характерные заблуждения, которые мы всегда старались вскрыть, становятся все более устойчивыми и агрессивными. Поэтому, не желая вступать ни в какую полемику, мы, тем не менее, пользуемся случаем, чтобы еще раз изложить определенные идеи в адекватной пропорции и должной перспективе. Есть вещи, подчас самые элементарные, которые, однако, настолько трудно усвоить подавляющему большинству наших современников, что к их обьяснению приходится возвращаться снова и снова, рассматривая их всякий раз с различных точек зрения и освещая — насколько это позволяют обстоятельства — моменты, способные предположительно вызвать наибольшие трудности для понимания.

Во избежание возможных недоразумений следует также сделать несколько предварительных замечаний относительно названия данного труда, необходимых для ясного понимания его смысла. Многие люди сегодня уже более не сомневаются в существовании мирового кризиса (если понимать слово "кризис" в самом обычном смысле). Этот факт свидетельствует о весьма заметных изменениях, произошедших в общественном сознании: под влиянием некоторых обстоятельств определенные иллюзии действительно начинают исчезать. Нас, со своей стороны, не может не радовать такое положение дел, так как само признание существования кризиса уже является весьма благоприятным признаком — последним проблеском света в пучине современного хаоса — и свидетельствует о возможности восстановления нормальных пропорций в современном сознании. В связи с этим вера в бесконечный "прогресс", считавшаяся вплоть до последнего времени неприкосновенной и непререкаемой догмой, перестает быть абсолютной и всеобщей. Находится все больше людей, осознающих (хотя подчас и весьма туманно), что западная цивилизация не может бесконечно развиваться в одном и том же направлении, и что в какой-то момент она достигнет определенной точки, в которой развитие прекратится, а сама эта цивилизация возможно полностью исчезнет в результате страшного катаклизма. Вероятно, не все ясно представляют себе, откуда исходит главная опасность. Фантастические или ребяческие страхи, часто высказываемые по этому поводу, в достаточной мере свидетельствуют о наличии здесь множества заблуждений и предрассудков. Однако в любом случае налицо ощущение какой-то опасности, даже если она воспринимается не столько умом, сколько с помощью чувств. Уже достаточно того, что многие начинают понимать, что цивилизация, которой так гордятся современные люди, отнюдь не занимает привилегированного положения в мировой истории, и что ее может ожидать та же участь, которая ранее постигла множество других цивилизаций, исчезнувших в более или менее отдаленные эпохи и подчас оставивших после себя лишь едва различимые или почти совершенно нераспознаваемые следы.

Когда утверждают, что современный мир находится в состоянии кризиса, под этим обычно имеют в виду, что он достиг критической стадии своего развития, и что неизбежна его тотальная трансформация. Такая трансформация, в свою очередь, предполагает радикальное изменение всего хода его развития, должное с необходимостью рано или поздно произойти, хотя и неизвестно, случиться ли это по воле людей или помимо нее, внезапно или более или менее постепенно, в результате катастрофы или без нее. Такое понимание кризиса совершенно правомочно и отчасти соответствует тому, что мы и сами здесь имеем в виду; однако, именно отчасти, так как мы придерживаемся более общей точки зрения, согласно которой вся современная эпоха в целом, весь современный мир как таковой, находятся в состоянии глубокого кризиса. Именно поэтому мы озаглавили книгу "Кризис современного мира". В настоящее время очевидно, что кризис приближается к своей развязке, и это предельно усугубляет ненормальность того положения дел, которое существует уже в течении нескольких столетий, но последствия которого никогда еще не были столь чудовищны и откровенны, как сегодня. По этой причине ускоряется и последовательность разворачивающихся событий, и очевидно, что все это может продлиться еще какое-то время, но все же отнюдь не до бесконечности. И даже если не знать точного временного предела, трудно отделаться от ощущения, что все это будет продолжаться не так уж и долго.

Однако слово "кризис" содержит в себе ряд других смыслов, обусловивших то, что оно более всего соответствует теме нашего исследования. Действительно, этимология этого слова — которую часто не учитывают при обычном его употреблении, но которую следует обязательно иметь в виду, чтобы возвратить слову его изначальное и наиболее глубокое значение, — делает его синонимом таких понятий как "суд", "решение", "установление различий", "различение". Фаза, которую обычно считают "критической" в самом широком смысле, непосредственно предваряет завершение всего процесса, независимо от того, приведет ли это к негативным или к позитивным последствиям. Поэтому в данной фазе происходит подготовка к вынесению окончательного "решения", взвешивание всех "за" и "против", определение того, какие результаты являются позитивными, а какие негативными, и наконец, окончательное выяснение того, в какую же сторону в итоге склонятся весы. Конечно, мы не претендуем на то, чтобы дать здесь полное описание и оценку результатов актуального кризиса. Это было бы тем более преждевременным, что кризис еще не закончился, и пока трудно сказать, когда и каким образом этот конец наступит. Во всех случаях предпочтительнее удерживаться от прогнозов, основания для которых не достаточно понятны для большинства, и которые по этой причине, скорее всего, будут неадекватно истолкованы и лишь усугубят хаос вместо того, чтобы привнести в него элементы порядка. Мы пытаемся лишь, в той мере, в какой это в нашей власти, продемонстрировать всем тем, кто еще способен что-то понять, неотвратимость некоторых последствий этого кризиса, в отношении которых уже не может быть никаких сомнений. Таким образом, мы косвенно и частично подготавливаем почву для тех, кому суждено сыграть определенную роль в грядущем "суде", в грядущем "разрешении" кризиса, после чего в истории человечества наступит новая эра.

Некоторые используемые нами выше выражения несомненно вызовут ассоциации с тем, что называют "Страшным Судом" или "Судным Днем". Это совершенно правомерно в обоих случаях — будем ли мы рассматривать идею "Страшного Суда" символически или буквально, так как эти два подхода отнюдь не исключают друг друга (подробнее остановиться на этом мы, к сожалению, в данный момент не можем). Как бы то ни было, упомянутые ранее "взвешивание всех "за" и "против" и "разделение результатов на "позитивные" и "негативные" напоминает нам разделение "избранных" и "проклятых" на две группы, которым отныне суждено неизменно оставаться таковыми и впредь. Хотя здесь речь идет только об аналогии, следует признать, что она в данном случае полностью обоснована, оперативна и соответствует внутренней природе вещей. Однако здесь необходимо сделать некоторые дополнительные разъяснения.

Тот факт, что столь значительное число людей сегодня одержимо идеей "конца света", является далеко не случайным. В определенном смысле это весьма печальное обстоятельство, так как все экстравагантные формы, в которых проявляется эта неадекватно понятая идея, все, возникающие в различных кругах вульгарные мессианские движения, — словом, все столь типичные для нашей эпохи проявления неуравновешенности и дисгармонии лишь еще больше усугубляют всеобщий хаос. Но как бы то ни было, факт остается фактом, и одержимость "концом света" сегодня налицо. Без сомнения, проще всего было бы, не вдаваясь в подробности, отбросить подобные концепции как бесмысленные и несостоятельные фантазии. Но мы, со своей стороны, считаем, что гораздо полезнее, вскрыв эти заблуждения, показать их причины и, несмотря на все искажения и извращения, выявить содержащиеся в них зерна истины. (Заблуждение есть чисто отрицательная категория, и поэтому оно всегда относительно. Абсолютного заблуждения не может существовать, и само это понятие совершенно бессмысленно). Если посмотреть на вещи именно таким образом, станет очевидным, что озабоченность "концом света" тесно связана с состоянием всеобщего беспокойства, в котором пребывают современные люди. Смутное предчувствие действительно близкого конца спонтанно действует на воображение некоторых людей, естественным образом порождая дикие и грубо материальные образы, выражающиеся затем в упомянутых экстравагантных мессианских движениях. Однако такое объяснение не оправдывает, сами эти движения. По крайней мере, если и можно простить невольно впадающих в заблуждение людей, предрасположенных к этому всей окружающей атмосферой и не несущих за это ответственности, то для оправдания самого заблуждения как такового не может существовать вообще никаких оснований или причин. Поэтому нас никак нельзя обвинить в потворстве "псевдо-религиозным" проявлениям современного мира, равно как и в потворстве заблуждениям в целом. Насколько нам известно, чаще всего нас наоборот укоряют в недостатке терпимости, и то, что мы высказали чуть выше, быть может, убедит наших критиков в том, что единственная точка зрения, на которой мы настаиваем, и которой мы всегда стремимся придерживаться, — это точка зрения беспристрастной и объективной истины.

Однако все эти соображения не исчерпывают вопроса в целом: сколь бы адекватным (в определенных пределах) ни было бы чисто психологическое объяснение одержимости идеей "конца света", оно никогда не может быть адекватным абсолютно. Удовольствоваться таким объяснением было бы равнозначно тому, чтобы поддаться одной из разоблачаемых нами при каждом удобном случае современных иллюзий. Как мы уже отмечали, люди, обладающие смутным предчувствием близости конца, при этом часто не в состоянии точно определить природу или пропорции грядущих изменений. Невозможно отрицать тот факт, что это предчувствие основывается на реальности, даже если оно чрезвычайно смутно и способствует ложным интерпретациям и деформациям воображения. Каков бы ни был характер приближающегося конца, кризис, с необходимостью к нему ведущий, совершенно очевиден, и нет недостатка в ясных и недвусмысленных знаках, однозначно указующих в этом направлении. Естественно, "конец" будет не "концом света" как такового, как некоторые хотели бы это представить, но, по меньшей мере, "концом" одного из миров. И поскольку конец должен постигнуть именно западную цивилизацию, те, кто привыкли считать только ее "Цивилизацией" по преимуществу, и кто за ее пределами вообще ничего не видит, естественно, склоняются к мысли, что вместе с ней погибнет и все остальное. Поэтому конец этой цивилизации будет для них "концом света" в самом широком смысле слова.

Таким образом, чтобы придать проблеме истинные пропорции, можно сказать, что мы, по всей видимости, действительно приближаемся к концу нашего мира или, иными словами, к концу определенной эпохи, к концу данного исторического цикла, который, согласно всем учениям традиции, разбирающим этот предмет, должен соответствовать концу цикла космического. Подобные события неоднократно происходили в прошлом и, вне всяких сомнений, будут происходить и в будущем. Их значительность и серьезность варьируются в зависимости от того, случаются ли они в конце более или менее долгих периодов и затрагивают ли они все человечество в целом или одну из его частей, ту или иную расу, тот или иной народ. Судя по актуальному состоянию нашего мира, грядущая трансформация будет тотальной, и в какой бы форме она ни проявилась — а уточнять это пока не следует, — она в той или иной степени должна затронуть весь мир в целом. В любом случае, законы, управляющие подобными событиями, могут прилагаться к различным уровням, и поэтому то, что является истинным в отношении "конца света" в самом глобальном смысле этого слова, — а обычно это относится ко всей полноте земного мира, — остается справедливым при изменении соответствующих пропорций, то есть в случае одного из частных, конкретных миров.

Эти предварительные замечания призваны облегчить понимание вопросов, которые мы намереваемся рассмотреть в этой книге. В других работах мы неоднократно ссылались на "циклические законы". Очень трудно описать эти законы в такой форме, чтобы сделать их доступными для современного западного сознания, так как для того, чтобы постичь подлинный характер современной эпохи и осознать ее место в мировой истории, необходимо, по меньшей мере, обладать определенной предварительной информацией по этому поводу. Поэтому мы начнем с демонстрации того, что характерные черты нашей эпохи точно соответствуют определенному циклическому периоду, известному многим традиционным учениям и детально в них описанному. Таким образом, мы покажем, как то, что является аномалией и хаосом с одной точки зрения, есть необходимый элемент более глобального порядка и неизбежное следствие законов, управляющих развитием всего Проявления. Однако сразу заметим, что это отнюдь не служит достаточным основанием для того, чтобы пассивно починиться временно побеждающим хаосу и мраку, поскольку в этом случае лучше всего было бы просто хранить молчание. Наоборот, это заставляет нас стремиться к тому, чтобы подготовить выход из "темного века", признаки близкого, очень близкого конца которого сегодня проявляются повсюду. И это также является необходимым элементом универсального порядка вещей, так как равновесие есть результат одновременного действия двух противоположных тенденций. Если бы одна из этих тенденций вообще прекратила оказывать свое воздействие, равновесие вообще не могло бы быть восстановлено, и сам мир исчез бы безвозвратно. Но подобное предположение невероятно, так как каждый из двух противоположных терминов имеет смысл только в сочетании с другим, и вопреки видимой стороне вещей, можно быть уверенным, что частное и временное нарушение равновесия в конечном итоге существует только ради достижения тотального равновесия и всеобщей гармонии.

Мои твиты

  • Сб, 14:00: При СССР такой фигни не было: Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы. Предисловие. Введе https://t.co/s0kRYFTXnc
  • Сб, 19:22: При СССР такой фигни не было: Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 1. Грязный бизнес https://t.co/gLLnyR0zUz
  • Сб, 19:29: C. Бенуа - Достижения в СССР. Хроники великой цивилизации 1. Введение https://t.co/7zFyzwmoKP
  • Сб, 20:45: Х. Джонсон - Христианство и Коммунизм. От издательства. Об авторе. Предисловие https://t.co/6o85iG7LR3
  • Сб, 21:52: C. Бенуа - Достижения в СССР. Хроники великой цивилизации 2. Достижения СССР в масштабах пятилеток. https://t.co/DvT91gvmIl
  • Сб, 22:10: C. Бенуа - Достижения в СССР. Хроники великой цивилизации 2. Достижения СССР в масштабах пятилеток. https://t.co/dAx3GPxxnj
  • Сб, 23:32: При СССР такой фигни не было: Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 2. Рождение экономи https://t.co/UNDypHUmcD
  • Вс, 00:02: Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 3. На всю жизнь https://t.co/UBVwv5a4SN
  • Вс, 01:12: Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 4. Индонезия: уроки для ЭУ https://t.co/5Qbac1b1If
  • Вс, 05:03: Дж. Перкинс - Новая исповедь экономического убийцы 5. Спасение страны от коммунизма https://t.co/SMmhLrZ0Td
Collapse )

С.Н. Лазарев - Здоровье человека. Встреча науки и религии 1. Взаимосвязь науки и религии

«Главное чудо — это изменения характера и мировоззрения. Если вместо ненависти сумел пожалеть обидчика, если великодушно относишься к близкому человеку, который невольно тебя оскорбил, — это и есть настоящее чудо.» — С. Н. Лазарев

Дорогие читатели!

Прошло уже более 20 лет с момента выхода моей первой книги. Информации достаточно много, и, оглядываясь назад, могу сказать, что она прошла проверку временем.

Мои общие выводы, общее понимание остались прежними, уточнились только детали, акценты, но акценты очень важные.

Если человек будет взбираться на гору, не видя ее вершины, он может просто заблудиться. Для того чтобы подняться на гору, нужно учитывать следующие аспекты: уточнить, какой она высоты, с какими трудностями и проблемами вам, возможно, придется столкнуться, потом вам предстоит разработать маршрут, подготовить экипировку. Таким образом, первый взгляд — стратегический, второй — тактический. Затем следует оценить свое состояние, то, как вы одеты, насколько готовы отправиться в путь. Если человек не знает, куда идти, он может заблудиться и погибнуть, поэтому очень важно представлять себе общую картину.

Сегодня на эту тему можно найти много видеозаписей семинаров, книг, и люди, которые только начинают во всем этом разбираться, просто теряются в изобилии информации. Поэтому я хотел бы остановиться на самых главных выводах, к которым пришел, на общей картине, которая поможет ответить на наиболее важные вопросы, а потом уже можно будет перейти к деталям.

Мы каждый день произносим слова, ставшие привычными и знакомыми. К примеру, мы говорим: «Согрешил человек — и за это наказан», знаем даже о таком понятии, как «карма». Но почему тогда заболевают маленькие дети, ведь, с точки зрения религии, их души чисты? Оказывается, ребенок расплачивается за грехи родителей. Или, возможно, что-то случилось с человеком в прошлых жизнях, и поэтому он теперь несчастен.

Людей издавна интересовали вопросы, связанные с кармой, ведь это понятие, пришедшее к нам с Востока, существует уже не одну тысячу лет. К слову, в европейской культуре есть нечто подобное: речь идет о грехе и расплате за грехи. Если человек согрешил, Бог наказывает его, и у человека возникают проблемы со здоровьем и по судьбе.

Современная наука только начинает улавливать связь событий. Возвысив физическое тело человека, она долго и упорно игнорировала причинно-следственные связи, существующие в мире. Очень трудно поверить, что человек расплачивается за то, что когда-то совершил, и принять это на веру наука просто не могла, а физических доказательств не было. Зато об этом постоянно говорила религия. Вспомним, что сказал Христос: «Не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже», здесь налицо прямая связь поведения и здоровья человека, его судьбы.

Что такое карма и что такое грех? Карма, говоря простыми словами, — это закон причины и следствия.

Наше прошлое никуда не исчезает, оно существует, и мы связаны с ним. Более того, оно влияет на настоящее и будущее. Карма — это понятие индийской философии, и оно включает в себя не только закон причины и следствия, но и понятие «хроники Акаши».

Ведическая философия говорит о том, что существует мировой эфир, в котором записаны все события. В нем хранится и история судьбы каждого человека. Таким образом, все, что человек когда-либо сделал, неизбежно сказывается на его сегодняшнем и завтрашнем дне, опыт никуда не исчезает. Это и подразумевается под понятием кармы.

В авраамических религиях и в направлениях христианства вопрос кармы обходят стороной, потому что для того, чтобы в нем разобраться, требуется ясновидение, прозрение, откровение свыше. Знания, полученные нашей цивилизацией более пяти тысяч лет назад и отраженные в индийской философии, гораздо тяжелее воспринимались европейским сознанием, потому что понятие кармы и понятие о повторном воплощении души — реинкарнации — ослабляло интерес человека к жизни. Здесь свою роль сыграла наука диалектика: в восточной культуре внимание человека направлено на его внутренний мир, а в западной — на внешний, и, соответственно, по закону единства и борьбы противоположностей это разделение давало свои результаты.

Восточное понятие «карма» пришло в европейскую культуру в качестве понятия «грех». Если вдуматься, то понятие греха — это и есть понятие кармы, и, если человек совершил дурной поступок, это не пройдет для него даром, и рано или поздно он получит воздаяние за свои грехи.

Однако, в отличие от восточных религий, в авраамических религиях людей за неправедные поступки наказывает Творец, Всевышний. Об этом говорится и в христианстве, и в иудаизме, и в исламе.

Кстати, вот что любопытно: в Индии существует понятие кармы, но у каждого человека она своя, личная, и если ты нагрешил в прошлых жизнях, то в этой жизни будешь расплачиваться. А влияет ли поведение родителей на судьбу детей? Индийские специалисты на этот вопрос отвечают отрицательно, вот почему в Индии по сей день тысячи матерей обливают бензином и поджигают жен своих сыновей, чтобы те, овдовев, могли найти себе более подходящую пару.

Матери делают это, чтобы не запачкать карму сыновей, потому что в Индии не существует понятия семейной кармы.

Зато оно есть в Ветхом Завете — Священном Писании иудаизма и христианства. Там прямым текстом говорится о том, что грехи родителей ложатся на плечи детей, и дети болеют, страдают, умирают, потому что их отец или мать когда-то согрешили. Причем сказано, что Бог наказывает за грехи до третьего, до четвертого колена, а более серьезные грехи наказываются вплоть до 10-го колена.

К слову, в Ветхом Завете читаем, что Всевышний сказал: «Я заключаю завет (договор) с вами, с народом Израиля». Очень важно то, с чего начинается этот договор, а начинается он с того, что Бог повелел: «На 8-й день нужно делать обрезание». Для чего нужно делать обрезание?

Смысл этой процедуры заключается в том, чтобы человек уменьшил свое вожделение. Это словно жертвоприношение сексуальной энергии, жертвоприношение наслаждения и чувственности. Если человек не может сдержать свои животные желания, инстинкты, он забывает о Творце, его душа начинает постепенно ослабевать, а поскольку душа первична, то следом начинают слабеть дух и тело, которое непосредственно связано с физическим здоровьем человека.

Итак, в Библии говорится, что первична душа, а современная наука утверждает, что первично тело, более того, само понятие «душа» наука, по сути дела, игнорирует.

Между тем, понятие души тесно связано с такими понятиями, как нравственность, достоинство, милосердие, любовь. Все это в конечном счете подразумевается под словом «душа», а как религиозное понятие душа не может существовать без любви к Богу, без веры в Него.

В Библии сказано, что душа создана Богом, что Всевышний сотворил человека из глины и вдохнул в него бессмертную душу. Таким образом, душа по отношению к телу первична, она существовала до того, как появилось тело, об этом и говорит религия, которая по сути является наукой о тонких планах, наукой о душе.

Сегодня мы наблюдаем парадокс, очень серьезное противоречие науки и религии, и если его не устранить, то оно может привести к гибели нашей цивилизации.

Наука действует сама по себе, теряя нравственность и подводя людей и всю цивилизацию к краю пропасти, а религия — сама по себе, постепенно утрачивая свою суть, ослабевая и утрачивая внимание людей, и в результате люди перестают верить в Бога.

Вроде бы ничем особенным это не грозит. В Англии курсируют автобусы, на которых написано: «Бога нет».

Общество становится атеистическим. Казалось бы, что в этом плохого, если люди остаются порядочными и ответственными, сохраняют свои семьи, ходят на работу? Дело в том, что такие понятия, как ответственность и дисциплина, неизбежно выходят из понятия нравственности, долга, а понятие нравственности исходит из приоритета души, которое, в свою очередь, исходит из понятия любви к Богу, веры и заботы о своей душе. Поэтому атеистическое общество утрачивает веру и любовь, а вслед за этим и нравственность.

Постепенно начинает размываться понятие семьи, любви к ближнему, милосердия. Человек начинает лгать, лицемерить, у него появляется желание ограбить, обмануть, он становится жестоким, начинает поклоняться своим инстинктам и опускается до уровня животного.

Это происходит незаметно. Внешне он остается человеком, а внутри начинает поддаваться своим страстям, постепенно становясь их рабом. В Библии написано, что происходит с обществом, утратившим веру и нравственность, — это история о Содоме и Гоморре.

Современная цивилизация, упорно не замечая пропасти, к которой движется, продолжает утрачивать веру и нравственность, и это очень опасно. Почему это происходит в первую очередь с западной философией и западной наукой и в конечном счете с западной религией? Почему ослабевает вера в Бога? Потому что наступило время, когда должен совершиться определенный скачок, определенное изменение восприятия мира. Наука и религия должны соединиться. Наука должна помогать религии, а религия должна помогать науке, и тогда наука станет нравственной, а религия — гибкой и не догматичной.

Соединение науки и религии — это единственный, с моей точки зрения, путь выживания современной цивилизации. Остается найти ответ на вопрос: как объединить науку и религию? Как понять то, о чем говорит религия, и чем религиозные откровения могут помочь науке? Как сделать науку нравственной? Я начал задумываться над этими вопросами еще несколько десятилетий назад. Я понимал, что наука, в том числе и медицина, находится в серьезном кризисе, который может оказаться смертельным для нашей цивилизации.

Многие выводы, к которым пришла наука и о которых я с детства слышал в школе, оказались ложными. Я это видел и чувствовал, поэтому мне хотелось узнать, как все-таки обстоят дела на самом деле.

Современная наука утверждает, что наше тело первично, а дух, сознание вторичны. Религия утверждает обратное. Кто прав? Уже фактически доказано, что наше сознание связано с телом и зависит от него, и мы определяем сознание как продукт мозга.

Таким образом, с одной стороны, сознание, дух человека — это продукты его физического тела, с другой стороны, в мире уже не раз фиксировались случаи, когда человек с удаленным или с разрушившимся мозгом продолжал мыслить, общаться, говорить, и физическое отсутствие мозга никак ему не мешало.

Ученые не упоминают об этих прецедентах, потому что не в состоянии их осмыслить и объяснить. Однако, если все так и есть, получается, что человек думает не только мозгом.

Наука всегда утверждала (изначально это утверждала религия), что сознание, разум есть только у людей, у животных его нет, а у растений и подавно. Но факты говорят об обратном: растения мыслят. Наука уже зафиксировала такие случаи, и ученые начинают открыто об этом говорить. Животные думают, то есть умеют думать, общаться, даже создавать продукты труда. Более того, насекомые тоже умеют думать: они анализируют, строят планы на будущее, организуются. Возьмем, к примеру, муравьев: они способны делать вещи, до которых человек еще не додумался. Так чем же думают животные, насекомые и растения? Наука пока не может ответить на этот вопрос, но ответ уже есть.

Результаты исследований, которые я проводил в течение 25 лет, позволяют ответить на вопрос, который до сих пор практически закрыт для науки. На сегодняшний день наука не знает, что такое мысль и чувство, и не может ответить, почему думают растения и животные. Наука не знает, что такое душа и сознание.

Академик Наталья Петровна Бехтерева как-то призналась, что ни один человек в мире, ни один ученый не может ответить на простой вопрос, что такое сон и что такое смерть. До сих пор ученые не нашли на него ответа.

Наука не стоит на месте, она активно развивается, но при этом толком не знает, что такое человек.

Человек с точки зрения науки — это белковая форма жизни, и все. А религия говорит о том, что человек — это в первую очередь его душа. Мы привыкли считать, что человек — это единство трех аспектов: тела, духа и души, но наука определяет человека только как тело.

Получается, что, достигнув огромных высот в прикладных аспектах, современная наука совершенно не ориентируется в аспектах стратегических.

Что такое душа? Что такое судьба? Есть ли связь между родителями и детьми? Как появляется болезнь и что становится ее причиной? Что такое грех и существует ли воздаяние за грехи? Что такое личность? Что такое сознание и подсознание? На эти вопросы наука не может ответить до сих пор, а ведь наступает время, когда без ответов на эти вопросы мы просто не выживем, потому что разделение науки и религии — это уже не просто проблема, это серьезнейшая опасность для современной цивилизации.

Если наука не поймет, что такое человек, не начнет искать ответ на вопрос, что такое душа, не поймет, что душа первична, а физическая оболочка вторична, то у нас просто не будет шансов выжить. Хотя, опять же, есть научные свидетельства того, что человек после смерти сохраняет сознание и по-прежнему воспринимает себя человеком, а потом, вернувшись в физическую оболочку, рассказывает, что там было.

Таким образом, сознание продолжает существовать, когда тело уже перестает функционировать. Это научный факт, но объяснить его наука не может.

Результаты исследований, которые я проводил в течение 25 лет, позволяют ответить на все эти вопросы, но сначала крайне важно разобраться в базовых понятиях.

Итак, мы должны знать, что такое человек, что такое болезнь, почему человек болеет, как справиться с проблемами, что такое характер, что такое судьба, есть ли грехи и существуют ли понятия «личная карма» и «родительская карма».

В своей первой книге я описывал случай, который произошел со мной, когда я работал экскурсоводом в начале 1970-х годов. Тогда на озере Рица, в горах, я нашел змею.

Она была ранена, — наверное, кто-то бросил в нее камень.

Я решил положить змею в пакет и выпустить ее в другом месте.

Как оказалось впоследствии, это была самая опасная змея на Кавказе и ее укус мог быть смертелен, но тогда я об этом еще не знал, спокойно нес пакет и наблюдал за змеей, которая, свернувшись клубком, поглядывала на меня. Мне стало интересно. Я подумал, что змея совсем неважно себя чувствует, и, чтобы расшевелить ее, несколько раз дотронулся до нее пальцем через пакет. Змея подняла голову и посмотрела на меня. Тогда я снова потрогал ее через пакет.

Через какую-то долю секунды змея вцепилась в полиэтиленовый пакет и прокусила его насквозь, капли яда начали стекать по пакету.

Я догадался, что змея дала мне понять: «Не надо меня раздражать», — и продемонстрировала свои возможности.

После этого я ее зауважал. В тот момент я понял, что эта рептилия, у которой и мозга-то нет, прекрасно осознает, что перед ней молодой дурачок, который даже не догадывается, как опасно с ней играть, и потому показала, чем могут обернуться такие игры.

По дороге я встретил детей, они предложили мне отдать им змею, но я отказался. Сказал, что она спасла мне жизнь и отдавать ее я не буду, лучше выпущу в лесу.

Придя в лес, я положил пакет на землю, и раненая змея стала медленно уползать. Я решил с ней попрощаться… точнее, опять взялся за свое и схватил змею за хвост, не давая ей уползти. Змея повернула голову, посмотрела на меня и снова попыталась уползти, но я по-прежнему удерживал ее за хвост. Через долю секунды — глазами это не воспринималось — ее голова оказалась возле моей руки.

Так змея опять показала мне, что может укусить.

Но не укусила. Наконец я отпустил змею, и она уползла.

Позднее я узнал, что это была за змея и что я по незнанию рисковал жизнью. Тогда я осознал, что это живое существо ничем от меня не отличается: оно тоже мыслит, у него есть понятие о благородстве, благодарности, сострадании и даже жалости, и змея определенно понимала, что перед ней достаточно наивный человек. Казалось бы, откуда в ней это все? Именно тогда я понял, что научная картина мира не совсем правильная, что что-то в ней не так.

Второй значимый переворот в моем сознании произошел приблизительно в те же 70-е годы прошлого века. Я вырос в Советском Союзе, где повсеместно утверждалось, что Бога нет, что весь мир — это хаос, что только человек может его организовать, и пролетариат — главный источник всех благ и счастья, в том числе морали и нравственности. В те годы я водил экскурсии по Горному Кавказу, в том числе по Новому Афону. Там располагался храм, и мне нужно было провести туристическую группу, продемонстрировать торжество социализма и заодно все-таки показать храм, указав, что раньше это был действующий собор, а сейчас просто музей.

Поскольку все стены храма были расписаны изображениями на различные сюжеты, мне надо было объяснять людям вкратце, что нарисовано. К примеру, люди спрашивали: «А вот какой-то запеленутый человек, в белых бинтах, — это кто?», и мне нужно было ответить. Рассказывать по методичке мне было неудобно, и я решил почитать Библию.

В Советском Союзе Библия не издавалась, и я раздобыл книгу, напечатанную за границей. Я начал читать ее, просто чтобы понять, что изображено на стенах храма, но в итоге пережил что-то вроде легкого потрясения. Я не понимал, о чем говорится в Библии, но ощущал, что в ней содержится невероятное количество информации.

Причем я получал ее не через сознание, а как-то неуловимо, на уровне чувств. Я ощущал огромную мощь и потрясающую глубину этой книги.

Раз за разом перечитывая Библию, я пытался ее понять, не понимал, но чувствовал, что в ней таятся великие истины. Потом я читал сочинения докторов наук на различные религиозные темы и видел, что они пусты: за многословием, за, казалось бы, умными фразами не было ничего, а в Библии в каждой фразе содержался огромный пласт непонятной мне информации. Знакомство с этой книгой стало знаковым событием, изменившим мою жизнь. Позднее, около 30 лет назад, я начал заниматься целительством и добился фантастических результатов: мне достаточно было захотеть, чтобы человек выздоровел, — и он действительно шел на поправку.

И стало понятно, что в жизни все каким-то образом связано, что наши чувства — это не что-то иллюзорное и нематериальное, как преподносила наука, а нечто реальное, но другое.

Тогда же я начал более серьезно интересоваться восточной философией. Книги по восточной философии я начал читать уже давным-давно, а теперь подошел к этому делу более вдумчиво. Чуть позже я начал заниматься целительской практикой уже профессионально. У меня появилась цель: доказать, что болезнь зарождается не только на физическом уровне.

Я был уверен, что хроники Акаши действительно существуют, что есть некие полевые структуры, несущие в себе информацию о прошлом человека, что на них записана его родословная, его поведение, его чувства и мысли. Мне нужно было увидеть эти структуры, почувствовать эту информацию. Около пяти лет ушло на поиски, а в 1990м году я наконец почувствовал и увидел полевые структуры, которые впоследствии назвал кармическими. Исследуя эти структуры, я и пришел к выводу, что наука и религия могут быть объединены, нужно только найти территорию, где они смогут соединиться. Этой территорией оказалось то, что мы называем биополем.

Однажды я услышал по радио очень любопытное интервью с шеф-поваром Кремля, который рассказывал, насколько ответственна его работа, которой он занимается уже больше 20 лет. Говорил он и о некоторой специфике своего дела. На вопрос «Скажите, а случались ли у вас неудачи, когда, к примеру, гостям становилось плохо после ваших блюд?» он ответил: «Бог миловал, такого ни разу не было. Могу сказать вам одно: состояние повара влияет на еду, и если человек настроен негативно, если он раздражен, злится или чем-то недоволен, то ему нельзя готовить. Когда я видел, что кто-то из поваров не в духе, я говорил: „Иди, чисти орехи, делай что-нибудь, но готовить тебе просто нельзя, твое состояние передастся людям, потому что энергетика влияет на еду“».

Потом шеф-повару задали еще один любопытный вопрос: «Иногда, когда встречаются первые лица государства, к примеру, президенты, диалога не получается, и обе стороны раздражены и недовольны. Как это может сказаться потом на приеме пищи?» — «Знаете, — ответил он, — вы задали очень интересный вопрос. Как раз когда начинается непонимание, умный руководитель не станет нагнетать атмосферу, не позволит отрицательным эмоциям набрать силу. Он скажет: „Давайте сделаем перерыв на обед“. И гармоничная еда, приготовленная поваром, который находился в состоянии душевного равновесия, поможет остыть, успокоиться, возобновить диалог и даже прийти к какому-то консенсусу».

Как видите, правильно приготовленная еда может сделать человека добрее, улучшить его самочувствие, и наоборот: еда, приготовленная неправильно, в нервном, агрессивном состоянии, может привести к проблемам.

В одной из моих первых книг я приводил в пример историю, произошедшую в Америке 22–23 года назад. Речь в ней шла об уникальной женщине-поваре, уровень мастерства которой был настолько высок, что люди были готовы ждать своей очереди и месяц, и два, только чтобы готовила именно она. Говорили, что ее блюда были поистине уникальны. Но однажды эта женщина приготовила блюда для банкета на 60 человек, и многие отравились.

Начали искать причину, но никакого яда в пище не обнаружили. Единственный вывод, к которому пришли дотошные американские следователи: утром, перед тем как приступить к работе, женщина-повар поссорилась с мужем и очень сильно на него обиделась, а в результате пострадали люди, которые пробовали приготовленные ею блюда.

Из приведенной истории можно сделать следующий вывод: наши чувства влияют на наше прошлое, настоящее и будущее. Наше внутреннее состояние сказывается на том, что мы делаем: и на блюдах, и на всем остальном.

Если вы начинаете какое-то серьезное дело, скажем, какой-то бизнес-проект, в плохом настроении, — он непременно провалится. Если вы собираетесь чем-то заняться, но у вас в душе нет любви и радости, если вы действуете по принуждению или только из желания заработать, — у вас ничего не получится.

Моя основная профессия — художник, и когда я писал картины, за ними охотились галерейщики.

Они приходили и спрашивали, есть ли работы Лазарева. Но когда я писал авторскую копию, ее никто не брал.

Я не понимал почему, ведь копия выставлялась в другой галерее и в другое время. А дело в том, что копию я писал для того, чтобы заработать деньги, и в результате картина теряла всю свою ценность.

По виду она ничем не отличалась от оригинала, но ее содержание умирало, исчезало.

Энергетика вещи, продукта — это очень серьезный аспект, это наши чувства, которые влияют на окружающий мир. Для науки чувства абстрактны, ведь что такое мысль?

Это нечто нематериальное.

А что такое чувства? Нечто легкое и преходящее. Однако на самом деле чувства гораздо важнее, чем весь видимый материальный мир. Именно чувства управляют миром. Любовь — это чувство, а ведь из нее возникла Вселенная.

Помните, что шеф-повар Кремля говорил о том, что без хорошего настроения готовить просто нельзя? Несколько дней назад я ехал в такси и разговорился с водителеммусульманином. Он сказал мне, что, прежде чем начать готовить, нужно помолиться и посвятить еду Богу, что, если женщина посвятит еду Богу, она не сможет ее плохо приготовить. Таким образом, и здесь мы имеем дело с чувствами.

После молитвы чувства становятся красивыми, душа очищается. Когда человек готовит еду во славу Всевышнего, то приносит своего рода внутреннюю жертву, потому что энергия отдается не желудку, а Творцу, который создал его самого и его душу. В результате возникает гармония, которая передается еде.

Недавно мне довелось увидеть фильм о воде. Думаю, его показали во всех странах мира. В этом фильме японский исследователь проводил эксперимент: в сосуды наливали воду и затем произносили над ними определенные слова или просто делали надпись на сосуде. В сосудах с негативными надписями вроде «ненависть», «обида» вода деформировалась.

Дело в том, что у воды есть память и она хранит информацию, как и любая полевая структура. Когда мы читаем надпись на сосуде, наши чувства взаимодействуют с этой информацией, и в результате изменяется структура окружающего мира, в том числе и воды, на которую мы смотрим, поэтому если вы выпьете воды из сосуда, на котором написано «ненависть» или «обида», то рискуете отравиться. Оказывается, происходит информационное воздействие, которое мы не видим.

Потом в фильме воду замораживали, и ученые внимательно изучали получившиеся кристаллы льда.

Удивительно, но по виду кристаллов сразу становилось понятно, какая надпись была на сосуде.

Самые красивые и гармоничные кристаллы получились из воды, которая находилась в сосудах с надписями «любовь» и «благодарность». Почему именно любовь и благодарность? Дело в том, что любовь — это единение, это ощущение абсолютного единства, а благодарность — это жертва. И вот что еще очень интересно: сочетание слов «любовь» и «благодарность» отражает главный код Вселенной.

Кстати, что касается Вселенной, то у нее есть универсальный алгоритм. Я пришел к такому выводу и не раз в нем удостоверился. Суть этого алгоритма заключается в том, что во Вселенной все троично, иными словами, кратно трем. Возьмем, к примеру, закон единства и борьбы противоположностей: есть одна противоположность, есть другая, и есть то, что их объединяет. Если единства нет, то противоположности вступают в борьбу, а затем распадаются и гибнут.

Таким образом, все, что развивается, что существует, — всегда троично. Почему? За десятилетия исследований я пришел к выводу, что Вселенная — это портрет Бога, она повторяет Его во всем. Вселенная — это результат творения

Всевышнего, и она словно копирует изначальный первый импульс, посланный Творцом.

В Бхагавад-гите написано, что Творец является владыкой трех миров. В христианской литературе есть такое понятие, как Святая Троица. Так почему мы воспринимаем

Всевышнего именно как троицу? Потому что существует проявленный мир, порожденный Первопричиной, и непроявленный мир, находящийся за пределами всего, есть и третий мир, который объединяет оба этих мира, проявленный и непроявленный.

Вся Вселенная устроена по этой схеме. Есть одна противоположность — проявленная реальность, есть другая противоположность — непроявленная реальность, и есть трансцендентное нечто, которое выше этих реальностей, объединяет их, и на высшем плане они едины.

Закон троичности проявляется во всем. Как он проявляется в понятиях «любовь» и «благодарность»? Как уже говорилось, любовь — это единение, а благодарность — это, во-первых, счастье от того, что я получаю любовь, а во-вторых, — это жертва, я отдаю часть своего счастья, потому что благодарен, потому что любовь подразумевает не только получение, но и отдачу.

Все в мире диалектично, у всего есть правое и левое.

Любое мышечное движение — это сочетание торможения и возбуждения: если будет только возбуждение, то произойдет судорога, а если только торможение, — остановка.

Таким образом, любое движение всегда имеет троичный аспект: это активное чувство, пассивное чувство и объединяющее их начало. Если говорить об этом с точки зрения 18 Вед, то есть инертное чувство — тамас, активно-агрессивное чувство — раджас и объединяющее и уравновешивающее их чувство — саттва. Когда люди утрачивают троичность, они не могут объединить противоположности, и у них возникают проблемы.

В словах «любовь» и «благодарность» отражен троичный код Вселенной, то есть единство и борьба противоположностей. Это умение человека быть счастливым, жертвовать и чувствовать единение с Творцом, ощущать единство потери и приобретения.

Перечитав Библию, я сделал удивительное открытие.

В Новом Завете описано, как у Иисуса Христа спрашивают о главных заповедях, и он отвечает, что главная заповедь — «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею…» Как видите, на первом месте — полная, абсолютная любовь к Всевышнему. Вторая главная заповедь — «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Этих заповедей придерживаются все пророки, в них заключается смысл религии.

Люди привыкли поверхностно воспринимать то, о чем говорится в Священных книгах, и я тоже был уверен, что есть только две главные заповеди: «Возлюби Бога» и «Возлюби ближнего своего», и исходя из этих двух заповедей я пытался выстроить свою жизнь. Но, хоть я и соблюдал эти заповеди, у меня появлялись проблемы, и я не мог понять, в чем дело.

Только осознав, что все сущее должно быть троично, я начал искать в словах Христа третью заповедь.

Итак, первая заповедь — возлюби Бога превыше всего, вторая — возлюби ближнего, а где же третья? Оказывается, есть и третья: возлюби ближнего, как самого себя, то есть человек должен полюбить самое себя. Значит, главная заповедь Вселенной звучит следующим образом: во-первых, возлюби Бога превыше всего, во-вторых, возлюби себя (люби себя и заботься о себе) и, в-третьих, возлюби ближнего, как самого себя.

В итоге получается вот что: люби Бога, люби себя и люби своего ближнего. В соответствии с этими заповедями можно выстраивать линию своего поведения. Человек должен любить себя, должен заботиться о себе, но в критический момент он может забыть о себе и пожертвовать собой ради другого человека.

Все во Вселенной троично. Законы диалектики троичны. Любое движение, любой процесс также троичны. Что происходит, когда человек этого не понимает? Вспомним заповеди — «возлюби Бога превыше всего» и «возлюби ближнего». Человек перестает любить себя, и в конечном счете нелюбовь к себе превращается в нелюбовь к ближним и к Богу.

Гармоничный человек также троичен: у него есть тело, дух и душа. И его душа развивается гармонично, его дух также гармоничен и его тело тоже здоровое и гармоничное. Если что-то из этого ущемляется, человек начинает страдать, болеть, и у него возникает множество проблем.

Здоровье человека — это здоровье его души, духа (то есть сознания, мировоззрения) и тела. Именно это сочетание создает то, что мы называем счастьем.

Человек, ущемленный душевно, может быть совершенно здоров физически, может быть при деньгах, но у него нет будущего, поскольку, когда у человека проблемы с душой, он теряет энергию будущего. Человек душевный, добрый, но глупый, такой, который не хочет развиваться и что-то делать, тоже может столкнуться с проблемами.

Физически больной человек, в свою очередь, не обращает внимания ни на какие удовольствия в жизни. Вот почему нужно четко осознавать, что гармония соответствует законам Вселенной.

Что мы видим сегодня? Религия учит нас любить других и подавлять себя, наука, напротив, учит любить себя. Только когда наука и религия соединятся, мы поймем, что нужно любить себя и при этом хорошо осознавать, что такое «я», что такое личность.

Наше «я» — это в первую очередь душа, и только потом дух и тело. Любить себя — значит в первую очередь заботиться о своей душе, о нравственности, о добродушии, о высоких чувствах, об улучшении характера. Вот что называется любовью к себе. Но нужно также заботиться и о своей судьбе, о своем физическом теле. Это нормально и естественно для любого человека. Сначала нужно ощутить любовь к Богу как к Первопричине, как к Создателю, потом — полюбить себя, а затем — всех остальных людей.

Когда есть то высшее, что соединяет две противоположности, легко ощутить, что я могу пожертвовать собой ради другого в критический момент. А если этого высшего нет, если я люблю только другого или только себя, то начинаются проблемы. Поэтому, когда нас учат любить других, жертвовать ради них собой и не учат любить себя, это приводит к противоположному результату: мы перестаем любить других и начинаем любить только себя.

Презрение к себе приводит к усиленному эгоизму.

Человек затаптывает себя, подавляет свое «я», и в конечном счете это приводит к внутреннему протесту, и чем сильнее человек себя подавляет, тем агрессивнее он становится. Его амбиции усиливаются, он становится более жестоким, а его «я» — гипертрофически раздутым.

П. Вашингтон - Бабуин мадам Блаватской 4. НЕПРИЯТНОСТИ

На протяжении 1880-х годов Теософское Общество устойчиво росло [1]. К 1885 г. была зарегистрирована 121 ложа; 106 из них находились в Индии, Бирме и на Цейлоне, где сосредоточилась основная масса теософов. За десять лет со дня своего основания Общество успело привлечь тысячи сторонников; в число его членов вошли такие знаменитости, как поэт Элла Уилер Уилкокс, сотрудник Дарвина Альфред Рассел Уоллес и изобретатель Томас Эдисон. Но рост организации, при всех своих приятных моментах, означал и усложнение административной системы Общества, отягощенное конфликтами между Блаватской и Олькоттом, их отдаленностью от Европы и Америки, а также амбициями местных руководителей.

Эти проблемы усугублялись недостатками структуры Общества. Оно состояло из лож по масонскому образцу. Поначалу каждая ложа была напрямую подчинена Адьярскому центру, и члены общества принимали свои решения демократическим путем на основе голосования. Но по мере расширения Теософского Общества ложи превращались в независимые национальные филиалы с собственным правлением. Первый такой филиал возник в Америке под руководством Джаджа в 1886 г.; за ним последовали ложи в Англии (1888), Индии (1891), Австралии и Швеции (1895), Новой Зеландии (1896), Нидерландах (1897) и Франции (1899). За следующие тридцать лет то же произошло с остальными ложами. Хотя правление выбиралось членами лож, каждый такой совет руководителей вскоре начинал навязывать ложе собственное понимание целей и задач в противовес установкам Адьярского центра в Адьяре. В результате складывалось трехстороннее противостояние между Адьяром, местными ложами и советами национальных филиалов. Это вызывало серьезные внутренние осложнения в Обществе, нередко сопровождавшиеся скандалами.

В корне этих противоречий лежала некоторая неопределенность целей и задач теософии. С первых дней своего существования Общество придерживалось трех основных целей, обозначенных в 1896 г. как:

1. Создание универсального братства людей без различия национальности, вероисповедания, пола, касты и цвета кожи.

2. Поощрение занятий сравнительной религией, философией и наукой.

3. Изучение необъясненных законов природы и потенциальных сил и способностей человека.

Эти цели менее прямолинейны и менее совместимы друг с другом, чем может показаться. К примеру, очевидна возможность разногласий по поводу точного смысла первой из них. В какой мере это политическая программа, а в какой – просто декларация универсальной терпимости? И так ли эта терпимость универсальна, как кажется на первый взгляд? Трудно представить себе, например, как молено принадлежать к Теософскому Обществу, не веря в божественную силу хотя бы какого-то рода.

Неоднозначно и толкование второй цели. Имеются ли в виду сравнительная религия, сравнительная философия и сравнительная наука? Или же речь идет о философии, науке и сравнительной религии?

Третья цель представляет изначальный импульс для создания Общества, но ее расплывчатая формулировка оказалась прикрытием для самых возмутительных мошенников.

И, наконец, все эти три заявления в целом подразумевают, что Теософское Общество объективно и не допускает слепого фанатизма. Но это, разумеется, нонсенс. Разве можно говорить об объективном изучении оккультных феноменов силами объединения, заведомо принимающего их существование и направленного лишь на то, чтобы зафиксировать и объяснить их?

И если даже по отдельности эти три цели неоднозначны, то взятые все вместе они и подавно противоречат друг другу. Предполагается, что идеальный результат работы теософа состоит в том, что потенциальные силы и способности человека, развитые посредством оккультного изучения науки, философии и религии, являются идеальным путем к социальной гармонии и равенству, которые предвосхищают и отражают божественную гармонию. Но эти три цели не всегда совместимы между собой. Они даже сформулированы на различных уровнях: первая является предписанием, а вторая и третья, по видимости, нейтральны и "научны". И в действительности они выражают не всеобщие нужды и закономерности, а лишь политические предубеждения буржуазного слоя.

Административные и доктринальные разногласия в Обществе поначалу были его сильной стороной: чем обширнее цели и расплывчатее их формулировки, тем больше можно привлечь членов в новую организацию. Но, как мы уже видели, рост Общества неизбежно привел к возникновению конфликтов. Правила Теософского Общества благоразумно оговаривали, что все его члены пользуются свободой совести, поскольку цель теософии состоит не в проповеди какого-либо учения, а в "научном" исследовании всех доктрин. Однако поддерживать такую заявку стало сложным, когда выяснилось, что притягательная сила Общества для новых членов покоится в первую очередь на сенсационных претензиях Блаватской на оккультное общение с Великим Братством Учителей. И хотя позднее было принято, что вера в Учителей также не является условием приема в Общество, эта казуистика ничего не значила для среднестатистического теософа, куда менее заинтересованного в теологических диспутах, чем в контакте с Правителями Вселенной.

Еще сильнее ситуация усугублялась тем, что Общество особенно влекло всевозможных невротиков, истериков и даже сумасшедших. До некоторой степени с этой проблемой сталкиваются все организации, зависящие от энтузиазма и противостоящие традиционным мнениям; однако в случае с теософией она приобрела поистине грандиозные масштабы. Постоянные жители Адьяра в 1880 – 1890-е годы были весьма типичны. Вздорное сборище мелких английских аристократов, богатых американских вдов, немецких профессоров, индийских мистиков и всяческого рода прихлебателей, все они пытались отвоевать себе место под солнцем (особенно в длительные периоды отсутствия Олькотта), и все были готовы в любой момент перессориться друг с другом.

Но первые признаки серьезных проблем проявились не в Адьяре, а в Лондоне, где 7 января 1883 г. президентом и вице-президентом Лондонской ложи были избраны соответственно Анна Кингсфорд и Эдвард Мэйтленд. Миссис Кингсфорд к тому времени уже была известной фигурой в эзотерических христианских кругах [2]. Она была сильной, даже харизматической женщиной, и ее отношения с теософией (и, в частности, с Блаватской) складывались непросто с самого начала. В результате ее теософская карьера оказалась недолговечной (продлившись около восемнадцати месяцев) и ярко отразила трудности, с которыми столкнулось Теософское Общество.

Мэйтленд, переживший свою подругу и коллегу и написавший ее биографию, сообщает, что Анни Кингсфорд, урожденная Бонас, родилась в 1846 г. в Сити в семье богатого торговца французского происхождения. Отличаясь с детства талантами, она уже в юные годы начала публиковать стихи и рассказы. В двадцать один год она достигла финансовой независимости, унаследовав от отца, умершего в 1867 г., годовой доход в 700 фунтов стерлингов. В том же году она вышла замуж за священника из Шропшира Уильяма Кингсфорда. Анни была волевой и своенравной, увлекалась охотой и спортом; родители и супруг чрезвычайно ей потакали. Анни вела свое собственное дело, что в конечном счете и привело к радикальной перемене в ее жизни: в ходе борьбы за имущественные права замужних женщин она случайно встретила некую спиритуалистку, давшую ей экземпляр спиритического журнал "Хьюман Нэйчур", где (весьма типично!) содержались также статьи о реформе одежды, то есть дискуссии в пользу отмены корсетов, кринолинов и узких туфель – обычной женской одежды середины викторианской эпохи. Миссис Кингсфорд немедленно примкнула к этим движениям, превратившись в заядлую спиритку и в борца за введение более здоровой и удобной одежды. Так началось ее увлечение альтернативными религиями и оздоровлением быта.

Будучи изящной, хрупкой и весьма миловидной особой, Анни страдала от множества органических и психосоматических заболеваний. Хотя она и родила дочь, ее связывали с мужем по большей части платонические отношения. Уильям предоставил своей жене невиданную по тем временам свободу: она перешла в католичество и открыла в Лондоне собственное издание под названием "Газета для леди". Впрочем, эта газета, боровшаяся за радикальные социальные перемены, скоро обанкротилась по причине недостатка в рекламе (большую часть рекламодателей отвергали по идеологическим причинам), и миссис Кингсфорд стала сражаться за свои идеалы другими способами.

Суфражизм и борьба за права женщин вскоре оказались на втором месте среди этих идеалов: первое место заняла страсть к животному и духовному миру. Анна (как ее теперь называли) посвятила остаток своей недолгой жизни религиозной деятельности и борьбе против вивисекции. Чтобы иметь возможность лучше заботиться о благополучии животных, она решила стать врачом. Будучи женщиной, она должна была для этого пройти первоначальную подготовку в Лондонском университете, а затем окончить медицинский факультет в Париже – единственное в Европе учебное заведение этого рода, куда принимали женщин.

В это время Анна познакомилась и начала переписываться с Эдвардом Мэйтлендом, который был гораздо старше ее и нашел в ее лице одновременно музу и идеальную возлюбленную. Хотя на фотографиях Мейтленд выглядит совершенно флегматично, в действительности он был весьма влюбчивым человеком. В биографии Анны он застенчиво упоминает о своем служении нескольким другим "благородным дамам". Но даже без описаний золотых волос, длинных ресниц и карих глаз Анны Кингсфорд (Мэйтленд именует ее "белокурой богиней" [3]), по каждой странице этой биографии совершенно очевидно, что автор был обворожен ею и до конца оставался верным рыцарем ее крестового похода.

Мэйтленд был представителем высших слоев среднего класса и ветераном калифорнийской "золотой лихорадки" 1849 года. В 1857 г. он вернулся в Англию после трудной и богатой приключениями жизни в Меланезии и не менее интересной жизни в Австралии, где его кузен был генерал-губернатором. На путешествия его толкнули личные и духовные проблемы (Мэйтленд называет себя "избалованной заурядностью"), которые так и остались неразрешенными. В Европу он возвратился по-прежнему в поисках романтической любви и истинной религии. Его духовным идеалом была христианская доктрина, дополненная твердыми логическими основами – настолько твердыми, что отрицать их было невозможно; однако такая доктрина, по убеждению Мэйтленда, должна была одновременно продемонстрировать фундаментальное единство всех великих религий, черпая силу в конечном итоге из своей универсальности. В то же время он рассматривал эту доктрину как личное откровение и индивидуальную связь с Богом. Подобно множеству своих современников, Мэйтленд жаждал интеллектуальной и духовной определенности, с презрением отвергая в то же время "материализм духовенства" – церковную иерархию (как католическую, так и протестантскую), которая, по его мнению, призывала паству к поклонению идолам вместо познания внутренних духовных реалий.

Анна с энтузиазмом согласилась со своим другом, что величайший недостаток традиционных религий – тенденция принимать символы за реальность. В ее представлении вся видимая и осязаемая Вселенная была лишь символом высшей духовной структуры, доступной лишь экстраординарным людям, к числу которых принадлежала и она. Анна была убеждена, что ортодоксальные религии никогда не смогут дать человеку духовного просветления по той простой причине, что "...Истина никогда не бывает феноменальной; она всегда ноуменальна" [4]. Душа может воспринимать мудрость только субъективно. Но все это не имело ничего общего с вульгарными спиритическими сеансами. Кингсфорд слышала внутренний голос и имела видения, но всегда (столь же тщательно, как Блаватская) отграничивала свой опыт от заурядных феноменов разных медиумов и ясновидцев. Постоянно сохраняя связь с высшим миром, она получила заверения от его обитателей в том, что является пророком, а не медиумом; что ее тело – сосуд для древнего духа, которого она называла своим гением. Иначе говоря, вдохновение к ней приходило не снаружи (как у медиумов), а изнутри. Анна поднялась неизмеримо выше примитивного спиритизма и ясновидения – на ступень озарения или гнозиса, непосредственного откровения духовной истины.

Это мнение поддерживали и другие духи, говорившие Эдварду (разумеется, через Анну), что он никогда не должен обижать ее и оспаривать то, что она сказала или написала, "будучи во власти вдохновения", поскольку такие сообщения священны. Впрочем, подобные инструкции были излишни. Эдвард почитал ее оккультные способности не меньше, чем обожал их носительницу, и считал полученные Анной откровения неизмеримо более высокими, чем "смутные намеки на божественную истину", которые можно встретить у Платона или в Библии. И даже если бы духи не предписывали Мэйтленду уважение и послушание, Анна все равно с легкостью возобладала бы над своим другом. У нее был куда более сильный характер, чем у Эдварда. Эта властная и капризная женщина командовала Мэйтлендом без всякого сопротивления с его стороны, и это неудивительно, учитывая силу ее ума. В ходе кампании против экспериментов над животными миссис Кингсфорд утверждала, что усилием воли умертвила нескольких знаменитых французских вивисекторов. После того как один из них скончался от лихорадки, Анна заявляла в своем письме: "Воля может убивать и убивает... Я убила Поля Берта, как и Клода Бернара; я убью Луи Пастера..." [5].

Эдвард и Анна вскоре начали тесно сотрудничать с благословения мистера Кингсфорда, который попросил Мэйтленда сопровождать Анну в Париж, поскольку сам он был связан обязанностями приходского священника в Шропшире. За пределами Парижа друзья жили то в Шропшире вместе с Уильямом Кингсфордом, то в Лондоне, где Анна снимала дома в Мэйфэре. Духовность не была помехой светской жизни, и миссис Кингсфорд принадлежала к избранному кругу, в который входили почтенный Роден Ноэль, лорд и леди Маунт Темпль (лучшие друзья Лоуренса Олифанта, весьма грубо пытавшиеся привлечь миссис Кингсфорд к своему делу), леди Рибблсдэйл, леди Теннант, леди Арчибальд Кэмпбелл и почтенные мистер и миссис Перси Виндхэм. Кроме того, в кружок входила родившаяся на Кубе графиня Кэйтнесс, которая жила во дворце на Ниле и одевалась как королева Мария Шотландская (утверждая, что является ее реинкарнацией) [6]. Считаясь подругой всех выдающихся теософов и оккультистов, леди Кэйтнесс писала им страстные духовные письма и устраивала грандиозные приемы (не приглашая их туда!) в своих домах в Париже и на юге Франции.

Анна была не менее энергичной, хотя не столь яркой особой. В свободное от занятий медициной и видениями время она ставила пьесы о Будде в изысканных салонах. Вскоре под ее влиянием Эдвард тоже развил свои скромные психические способности. Он научился заглядывать в душу деревьям и повстречался с духом своего давно умершего отца. Дух признал себя виноватым в том, что при жизни часто ссорился с сыном.

Считая себя двумя половинами духовного единства, Эдвард и Анна отлично сотрудничали, хотя миссис Кингсфорд явно была главной в этом партнерстве. Мэйтленд записывал то, что диктовала его подруга, время от времени вставляя от себя живописные детали. Видения приходили к Анне во время транса или сна и были весьма диковинными. Иногда она видела свои внутренние органы, благодаря чему могла диагностировать болезни. Ее посещали Жанна д'Арк, Дева Мария и Анна Болейн, дух Сведенборга, мимоходом упомянувший, что Иисус возродил конфуцианство; а также некий американский дух, сообщивший ей, что в партнерстве с Мэйтлендом она играет роль мужчины, а Эдвард – женщины. Несомненно, миссис Кингсфорд было приятно это узнать.

Более того, она была удостоена откровения целой новой доктрины, приходившей к ней по частям – словно серии космической "мыльной оперы". Эта доктрина была основана на сведенборгианском представлении о том, что доступный нашим чувствам мир состоит из символов и что религия, таким образом, является формой герменевтики – науки интерпретации. В результате Анна отвела Гермесу покровителю интерпретаторов – более высокое место в своем экуменическом пантеоне, чем Иисусу, и много писала об истинной интерпретации мифологии, духовных и литургических текстов, придерживаясь учения о карме и реинкарнации.

Учитывая сложность и полноту ее собственной теологии, трудно понять, что нашла Кингсфорд в теософии. Позднее она утверждала, что не доверяла Теософскому Обществу и его основателям с самого начала, присоединившись к ним лишь в тщетной надежде реформировать Общество изнутри. Весьма вероятно, что она стремилась стать во главе Теософского Общества (по крайней мере, в Англии) и воспользоваться этой организацией для пропаганды своих личных воззрений. Для приема в Общество ее порекомендовал один из ранних его членов – идеалистически настроенный барристер С.С.Мэсси, который, подобно Мэйтленду, искал благородную женщину в противовес ненадежной ЕПБ. Вскоре Анна заняла видное место в Лондонской ложе и за удивительно короткий срок добилась президентского кресла.

Однако вскоре миссис Кингсфорд пожалела, что связалась с теософией. Виной тому, впрочем, была на сей раз не Блаватская, а А.П.Синнетт, издавший две книги о теософии, вызвавшие шумный скандал. В первой из этих книг, "Оккультный мир" (1881), он опубликовал (по предложению самого Учителя) письма, полученные от Кут Хуми через мадам Блаватскую. Книга широко распространилась в спиритических кругах и попала в поле зрения американского медиума Генри Киддла, который написал Синнетту полное упреков письмо, заметив, что Кут Хуми почти слово в слово воспроизвел фрагмент из какой-то речи самого Киддла. Синнетт не смог ответить на это письмо, и тогда Кидал опубликовал свои обвинения в шарлатанстве в спиритическом журнале "Лайт". Разразился скандал. Блаватская отнеслась к этому высокомерно: "Кут Хуми украл у Киддла! Господи помилуй... Украсть у "ЗНАМЕНИ СВЕТА"!! – у этой сточной канавы духов!" [7]. Признавая сходство между двумя упомянутыми фрагментами (и, по-видимому, опасаясь дальнейших неприятных разоблачений), она высказала предположение, что Кут Хуми неким образом уловил по "астральному радио" часть речи Киддла, а затем забыл об этом, подобно тому как человек может иногда неосознанно повторять чужие фразы. Это вносило пикантный аспект в представление о непогрешимости Учителя, поэтому Блаватской поверили лишь немногие.

Ко времени скандала с Киддлом в 1883 г. Кингсфорд и Мэйтленд уже всерьез сомневались в теософии, но окончательно разъярила их вторая книга Синнетта – "Эзотерический буддизм", где теософия выступала синонимом весьма своеобразной интерпретации автором буддийских текстов. Анне это не понравилось, тем более что ее еще раньше смущала тенденция Теософского Общества отвергать христианство в пользу восточного оккультизма. Дополнительно усугубляло проблему то, что Синнетт сосредоточился на том, что Анна считала чисто "эстетической" стороной буддизма: на психических феноменах, бодхисаттвах ("малых буддах") и явлениях духов. Тем самым Синнетт, с точки зрения Кингсфорд, впадал в ужасный грех: он принимал символы за реальность. Эта книга была, по мнению Анны, весьма далекой от эзотерики, насквозь порочной и материалистичной, а также чувственной во всех смыслах этого слова. Если таков был официальный курс теософии (а ЕПБ поддерживала Синнетта), то Анна Кингсфорд не желала иметь с ней ничего общего. Синнетт теперь жил в Англии (он вернулся из Индии в 1883 г. после увольнения из аллахабадского "Пионера") и был членом Лондонской ложи, которая уже раскололась на две партии: одни теософы поддерживали Синнетта, другие стояли на стороне Кингсфорд.

В феврале 1884 г. ЕПБ и Олькотт отправились в Англию улаживать скандал. Описав последователей Анны как "панургово стадо, следующее за надушенными вожаками из жокей-клуба" [8], Блаватская не собиралась идти на мировую со своей соперницей. Ворвавшись на собрание Общества (при виде ее некоторые экзальтированные теософы упали на колени), ЕПБ попыталась покорить своей воле Мэйтленда и Кингсфорд, испепелив их взглядом, однако те не сдались и обвинили Блаватскую в том, что она пытается заколдовать их. Полковник, испугавшись, что подспудный скандал может перерасти в нечто худшее, разрядил обстановку, добродушно попросив ЕПБ не "гипнотизировать" оппонентов.

Впрочем, мятежники быстро успокоились, когда 9 апреля 1884 г. Анна основала новую Герметическую ложу. Таким образом, члены Лондонской ложи получили возможность выбирать между ортодоксальной и новой группировками. Но даже этого Анне показалось недостаточно. Уже через несколько дней, все больше убеждаясь в порочности Теософского Общества, она решила отколоться от него и отстоять свою чистоту, авторитет и независимость. 22 апреля Кингсфорд основала свое собственное Герметическое Общество. Заявленные цели нового Общества – изучение восточной и западной мифологии и интерпретация священных текстов – были близки к теософским, однако, как отметила Анна, в них не было никакого вздора о Тибетских Учителях.

Конфликт между Блаватской и Кингсфорд был не только доктринальным, но и личным. Эти две сильные женщины, у каждой из которых был доверчивый и кроткий помощник-мужчина, не могли не вступить в схватку. Характеризуя Мэйтленда и Кингсфорд как "неугомонных близнецов на Пути Совершенства", ЕПБ яростно обрушилась на свою соперницу, обвинив ее в "невыносимом снобизме", назвав ее "змеей, рогатым аспидом среди роз, эгоистичным, тщеславным и медиумическим созданием" [9]. Сознавая претенциозность Анны и ее привлекательность для противоположного пола, Блаватская насмехалась над чувством вкуса и литературным стилем своей соперницы, над "научной чепухой" и "глупыми интерпретациями" [10] "Кингсфорд, вырядившейся, словно зебра" [11]. Анна пользовалась менее красочными, но столь же язвительными определениями.

Таким образом, шанс на примирение был упущен, и это обидно. Ведь две соперницы могли бы прекрасно дополнить друг друга. Если Анна превосходила ЕПБ красотой, богатством и социальным положением, то Блаватская держала под контролем международную организацию. Однако разногласия были чересчур глубоки. Сама Анна определяла их как противостояние восточного оккультизма западной мистике, и в последующие годы этот конфликт породил немало расколов в Теософском Обществе. Если ЕПБ презрительно называла Кингсфорд "медиумом", то в книге Анны ее соперница представлена "оккультисткой" – а оккультисты стояли куда ниже на духовной ступени, соприкасаясь с высшим миром лишь опосредованно.

. Незадолго до своей смерти Анна Кингсфорд заявила, что ей снилась встреча с Блаватской в буддийском раю. Блаватская по- прежнему курила отвратительные сигареты, но ей пришлось просить об этом дозволения у покровителя Анны Гермеса (чье присутствие в буддийском раю не совсем понятно). Эта сцена весьма символична. Раскол между западной и восточной верой (прозвучавший интересным отголоском в разделении христианских церквей, которое произошло много веков назад) был первым, но далеко не последним бунтом в среде тех, кто чувствовал, что теософия слишком увлеклась Востоком, отойдя от христианства. Критики теософии считали это не признаком религиозного универсализма, а предательством родной веры ради чуждой.

На этом этапе Теософское Общество было достаточно сильным и собранным, чтобы справиться с кризисом, а ранняя смерть Анны в 1885 г. устранила опасность крупного конфликта. Однако серьезные доктринальные разногласия в Лондоне не шли ни в какое сравнение с трагикомедией, разыгравшейся в Адъяре. где обыкновенная экономка, занимавшаяся в штаб-квартире хозяйством, внезапно оказалась сильным и куда более страшным врагом, чем блестящая аристократка Анна Кингсфорд.

Англичанка Эмма Каттинг познакомилась с Блаватской в Каире в 1872 г., когда Блаватская пыталась открыть спиритический центр, укомплектованный местными медиумами. Это предприятие потерпело неудачу, поскольку медиумов обвинили в шарлатанстве, и мисс Каттинг выручила свою новую приятельницу деньгами. Впоследствии Эмма сама попала в затруднительное положение, хотя вышла замуж за француза Алексиса Куломба и предприняла несколько попыток открыть гостиницы в разных странах. Эти попытки не увенчались успехом, и в 1879 г. Куломбы оказались на Цейлоне без гроша в кармане. Прочитав в газете сообщение о приезде Блаватской в Индию, они ухватились за эту соломинку. Мадам Куломб немедленно написала Блаватской, и та пригласила супругов к себе. Билеты до Бомбея им оплатил французский консул, видимо, стремившийся от них поскорее избавиться.

Позднее последователь Блаватской, доктор Франц Гартманн, описывал Эмму Куломб в своем злобном памфлете как "ужасную ведьму с морщинистым лицом, пронзительным взглядом и уродливым телом... Казалось, она считала долгом чести вмешиваться в личные дела других людей" [12], а ее супруга изображал "отвратительным на вид французом, похожим на помойный бак, к которому прицепили бороду. Один его глаз был стеклянным и пялился сквозь собеседника, сбивая его с толку, а второй окидывал вас с вежливым вниманием, окончательно сбивая с толку" [13].

Куломбы обосновались в штаб-квартире Теософского Общества. Эмма стала бесплатно работать экономкой, а ее муж сделался подручным работником. Хотя сами супруги не участвовали в управлении Обществом, они были причастны ко многим делам. При этом мадам Куломб чувствовала себя униженной черной работой и покровительственным отношением бывшей подруги. Она была надменной, мстительной и сварливой женщиной, и вдобавок мелкой воровкой, не гнушавшейся красть деньги, выданные на ведение хозяйства. Алексис же был полностью под каблуком у свой злоязычной и тщеславной жены, компенсировавшей униженное положение тем, что на каждом шагу заявляла: если бы не ее преданность Блаватской, она давно уже разоблачила бы кое– какие странности, творившиеся в доме. Она не лгала: оценив ее незаменимую помощь при постановке сложных "феноменов", Блаватская необдуманно сделала Эмму доверенным лицом.

Это могло бы сойти с рук, если бы растущая ненависть Эммы не подогревалась мощными атаками со стороны других врагов. Общества христианских миссионеров в Мадрасе и на Цейлоне были в бешенстве от деятельности теософов и открытой неприязни Блаватской к иезуитам. Хотя христианство и не исключалось из синтеза теософской мудрости, явная склонность полковника к буддизму и равнодушие ЕПБ ко всем религиям, кроме собственного учения, были очевидным выпадом против имперской власти. Официальным вероисповеданием правящей власти в Индии было англиканство, но британское правительство не навязывало свою веру местным жителям. И это еще больше выводило из себя христианских миссионеров. Добившись за целое столетие весьма скромных успехов на субконтиненте (не шедших ни в какое сравнение с достижениями в Африке), они не собирались терпеть такого влиятельного соперника, как Теософское Общество. Ректор Христианского колледжа в Мадрасе, многие студенты которого неожиданно встали на сторону ЕПБ и Олькотта за их позицию по национальному вопросу, был особенно заинтересован в дискредитации теософии.

И как раз в это время по роковому стечению обстоятельств Лондонское Общество психических Исследований решило изучить теософские феномены в Адьяре. Основанное в 1882 г., оно приобрело авторитет, и в его рядах были Джон Рескин, лорд Теннисон, У.Э.Гладстон и Уильям Джеймс, а также некоторые теософы, в том числе – Эдвард Мэйтленд и Альфред Рассел Уоллес [14]. Эта организация, как и Теософское Общество, посвятило себя "объективному изучению оккультных явлений", однако Общество психических Исследований предпочитало исследовать загадочные феномены, а не производить их.

Перед своим отъездом ЕПБ подлила масла в огонь, поссорившись со своей экономкой. Как обычно, ссора была связана с деньгами. Эмма попыталась вытянуть деньги из многообещающего неофита – принца Ранджитсинджи, и это был далеко не первый подобный случай. Эмме уже давно строго– настрого запретили обращаться к членам Общества за деньгами. Находясь в Лондоне, ЕПБ узнала, что Эмма снова взялась за старое, и вместе с Олькоттом написала ей письмо, пригрозив наказанием. Это письмо лишь усилило ненависть экономки. Она захотела отомстить Блаватской за унижение и одновременно нажиться.

Условия были самые благоприятные: сама ЕПБ отсутствовала. Ситуация в Адьяре уже была к тому времени напряженной. Квартира Теософского Общества оставалась на попечении Совета управителей, в число которых входили Сент-Джордж Лэйн Фокс (богатый энтузиаст, в прошлом – инженер-электрик, выходец из богатой английской семьи) и Франц Хартманн – острый на язык врач-немец, прежде живший в Америке. Хотя в Совет входило и несколько индийцев, европейцев было гораздо больше, и мадам Куломб решила сыграть на расовой неприязни. Владея ключами от комнаты своей хозяйки, она нашла способ шантажировать Гартманна и Лэйна Фокс, смертельно боявшихся скандала.

Сперва она заявила, что имеет в своем распоряжении компрометирующие письма от ЕПБ (многие из них были подписаны еще одним прозвищем Блаватской – "Меланхолическая Луна"). Адресованные Эмме, эти письма свидетельствовали, что ЕПБ намеренно инсценировала феномены, поручив своей экономке устраивать их и в ее отсутствие. Эмма помогала ей и в "мысленной передаче" писем, и в материализации блюдечек, и в организации "видений" Учителей.

Г-жа Куломб поставила перед Гартманном и Лэйном Фоксом простой ультиматум: либо они дают ей деньги, либо она разоблачает мошенничество Блаватской. Когда теософы стали колебаться, Эмма предоставила новые доказательства. Она показала им, как ЕПБ с ее помощью изготовила куклу по прозвищу Кристофоло, насаженную на длинный бамбуковый шест, чтобы в полумраке выдавать ее за явление Учителя. Затем Эмма вывалила на головы теософов "мысленно переданные" письма из отверстий в потолке и объяснила, что ее супруг сделал раздвижные панели и потайные двери в комнату для демонстраций, чтобы Блаватская могла незаметно входить туда и подменять брошки, блюдца и другие предметы, фигурировавшие в ее материализациях.

Эта комната для демонстраций, где происходило множество теософских "чудес", примыкала к спальне ЕПБ и представляла собой своего рода шкаф с замком, куда имели доступ только сама Блаватская и ее экономка. Эмма утверждала, что из спальни в это "святилище" ведет потайная дверь. Выяснилось, что Блаватская устраивала весьма грубые трюки. В одном из компрометирующих писем рассказывается о том, как она одурачила некоего генерала, который остался в убеждении, что разбитое блюдце само собой восстановилось, находясь внутри шкафа. В действительности Эмма просто-напросто заменила его целым, убрав осколки.

Совет управляющих поначалу сопротивлялся, угрожая Куломбам немедленным увольнением за клевету и шантаж. Однако их вера в феномены Блаватской разлетелась на тысячу кусков, подобно генеральскому блюдцу, когда они вошли в "святилище" для проверки. Один терсоф постучал по стенке шкафа со словами: "Смотрите – он же сплошной" [15]; и в ту же секунду средняя панель распахнулась, подтвердив слова Эммы. На следующий вечер члены Совета сожгли компрометирующий шкаф и вступили в переговоры с Куломбами.

Поначалу Гартманн предложил им свою долю акций в колорадских серебряных копях, намекнув, что супругам стоило бы лично отправиться в Америку и проконтролировать передачу пая. Куломбы благоразумно отказались от акций в пользу денег, но их обуяла жадность: они потребовали слишком большую сумму. Члены Совета управляющих обвинили их в вымогательстве – в конце концов, против Блаватской и так уже было выдвинуто немало обвинений, и новое уже не играло большой роли. Наконец, летом 1884 г. Эмма и Алексис Куломбы покинули Адьяр с пустыми руками, после того как Лэйн Фокс ударил Эмму кулаком на глазах у полицейского, который оштрафовал его за это на десять фунтов стерлингов.

Тем временем письма от Учителей и их посредников-людей продолжали поступать. ЕПБ потеряла контроль над корреспонденцией между Братством и миром. Сначале Учитель Кут Хуми прислал Гартманну письмо с приказом не прогонять Куломбов. Затем Учитель Мория потребовал совершенно противоположного. Олькотт получил анонимное письмо, которое сперва было сочтено посланием к Эмме Куломб от Гартманна, обвинявшего Блаватскую в шарлатанстве, а затем оно оказалось подделкой, но кто ее прислал и с какой целью? Сама ЕПБ писала всем подряд (по крайней мере, некоторые ее адресаты были уверены, что письма исходят от нее), стараясь защититься от всех прошлых, настоящих и будущих обвинений. Но казалось, что все ее креатуры, как земные, так и божественные, вышли из-под контроля.

Однако худшее было впереди, и снова источником неприятностей оказались письма. До поры до времени скандал не выходил за пределы адьярского штаба. Но все изменилось, когда Эмма, изгнанная из этого рая, продала подборку писем от ЕПБ злейшему врагу Блаватской – достопочтенному Паттерсону, ректору Христианского колледжа в Мадрасе и издателю журнала "Христианский колледж". Паттерсон, ненавидевший теософию за ее антихристианскую и антиевропейскую направленность, был готов воспользоваться любыми средствами, чтобы дискредитировать Общество. Удачно рассчитав время, он опубликовал первую порцию писем в сентябре 1884 г., то есть как раз в тот момент, когда Ричард Ходжсон из Лондонского Общества Психических Исследований должен был проверить обвинения, выдвинутые против теософов.

Блаватская и Олькотт все еще были в Лондоне, где улаживали скандал с Кингсфорд. Общество Психических исследований взяло у них интервью. В Адьяр они собирались возвратиться только в декабре 1884 г. Таким образом, у Ходжсона была масса свободного времени, чтобы опросить в Индии всех интересовавших его людей. Проблема Махатм его не интересовала. Его задача сводилась к исследованию феноменов, происходивших в адьярской штаб-квартире: астральных колокольчиков, музыки сфер, движущихся предметов, "мысленно переданных" писем и т.п. Первоначальный отчет Ходжсона, опубликованный в конце года и в основном опиравшийся на показания супругов Куломб, естественно, оказался обвинительным. Все феномены были признаны в нем фальшивкой: либо сознательным мошенничеством и обманом со стороны ЕПБ, либо галлюцинациями и неправильным пониманием со стороны части очевидцев, в особенности Олькотта, которого Ходжсон назвал (в чуть более мягких выражениях) легковерным старым дураком. Разделяя мнение ЕПБ об Олькотте как о "мешке, полном тщеславия" [16], саму Блаватскую Ходжсон определил так: "Ее нельзя назвать ни глашатаем тайных ясновидцев, ни вульгарной авантюристкой; представляется, что она – самая образованная, остроумная и интересная обманщица, которую только знает история, так что ее имя заслуживает по этой причине быть переданным потомству" [17].

Но не столько это определение вывело Блаватскую из себя, сколько намек на то, что она за плату действовала в Индии в "русских интересах" [18]. Это совпадало с распространенным в британских правящих кругах по ее поводу подозрением, которое только подкреплялось ее умеренной, но все же неблагоразумной критикой колониального режима, откровенной поддержкой индийского национализма и постоянными заявлениями о том, что, несмотря на суровое обращение с политическими противниками, российское правительство значительно более либерально в национальной политике, чем британское. Когда Олькотт уговорил ее недвусмысленно выразить свою позицию, Блаватская написала Синнетгу и прочим письма, протестуя против обвинения в шпионаже и утверждая, что и в мыслях не имела ссориться с британским правительством. Однако подозрения против нее сохранились. Своей чудовищной кульминации они достигли, когда Эмма Куломб, укравшая страницу рукописи ЕПБ, написанную на непонятном языке, продала ее в мадрасский Христианский колледж, откуда этот текст передали в полицию Калькутты как предполагаемую шпионскую шифровку. Полиция изучала эту страницу несколько месяцев, но так ничего и не поняла. Неудивительно! – Ведь текст был написан на "сензаре" – тайном жреческом языке, который Блаватская якобы изучила под руководством Учителей...
https://cont.ws/@inactive/811368

+П. Вашингтон - Бабуин мадам Блаватской 5. АПОСТОЛЬСКАЯ ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ

После публикации полного отчета Общества Психических Исследований в декабре 1885 г. в адьярскую штаб-квартиру посыпались письма с отказами от членства в Теософском Обществе, а пресса принялась поносить Блаватскую на все лады. Скандал следовал за ней по пятам и во время путешествия по Европе в поисках места, где можно было бы спокойно обосноваться. В Германии ЕПБ остановилась в Эльберфельде в доме фрау Гебхардт – бывшей ученицы Элифаса Леви; но затем разразился новый скандал – один из ее спутников сошел с ума и принялся грозить, что разорвет Блаватскую на куски [1]. Некоторое время она жила в Остенде (Бельгия) со своей сестрой Верой Желиховской и графиней Констанцией Вахтмайстер. Когда ЕПБ серьезно заболела, ее посетили с неудавшейся целью примирения Анна Кингсфорд и Эдвард Мэйтленд; кроме того, к ней явился Учитель Мория, предложивший Блаватской выбирать между покоем смерти и жизнью, полной борьбы. Насчет борьбы он оказался прав. Избрав жизнь, ЕПБ принялась сражаться с новой объемной книгой и с хронической нехваткой денег.

Постоянные требования денег, с которыми Блаватская обращалась в адьярский штаб, тщательно контролировал Олькотт, знавший, что его соратница способна растранжирить всю казну общества, если дать ей волю. Он посоветовал Блаватской "хранить деньги на хлеб" [2], объяснив, что Общество не может допустить расточительность. Кроме того, Олькотт прямо заявил своим коллегам, что необходимо принять "суровое решение" – не иметь больше ничего общего с феноменами и с нападками на личности (плохо завуалированный намек на привычку ЕПБ ссориться с каждым, кто ее обидит). Понимая, что это – "все равно что отказаться дышать", полковник тем не менее просил "не поднимать шума и спокойно продолжать работать", опасаясь, что новые скандалы могут безвозвратно уничтожить Теософское Общество.

Блаватскую было нелегко выносить в качестве гостя, и нередко ее визиты оканчивались печально. Не помогала и свита, с которой она путешествовала. В эту свиту входила недалекая ирландская девушка, которую ежедневно посещали видения Учителей, и маленький индус, в конце концов сошедший с ума в Германии. Но больше всего неприятностей принес третий спутник ЕПБ – красавец брамин по имени Мохини Мохандас Чаттерджи (1858-1936). Он вступил в связь с некой мисс Леонард, воспылавшей к нему страстью.

Мисс Леонард была не единственной женщиной, подпавшей под чары Мохини. Блаватская, не жаловавшая секс, писала миссис Синнетт: "В группе есть и другие; и не одна, а целых четыре, проявивших скандальную, звериную страсть к Мохини – с той жаждой старых гурманов, любителей неестественной пищи, прогнившего лимбургского сыра с червяками, чтобы пощекотать пресыщенное нёбо, – или любопытных стариков, ищущих запретный плод десятилетних девственниц! О грязные животные! святотатственные, лицемерные блудницы" [3].

Индийцы оказались сексуально привлекательными для многих европеек, увлеченных теософией. Одна девица даже послала Мохини письма якобы от Учителя, предлагая ему пользоваться ее телом по своему усмотрению. ЕПБ также принялась рассылать глупые письма, обзывая мисс Леонард Мессалиной и женой Потифара, пока адвокаты мисс не пригрозили ей судом за клевету. Выяснилось, что и сам Мохини писал мисс Леонард любовные послания, и ЕПБ пришлось извиниться под страхом судебного преследования. Возмущаясь английскими законами и глупостью своих спутников, Блаватская жаловалась Синнетту: "Похотливая старая дева влюбляется в индуса с воловьими глазами, и в результате... третью сторону, совершенно неповинную во всем этом вздоре от начала до конца, – я имею в виду себя, – насильно втягивают в скандал" [4].

В конце концов Мохини принес не меньше беспокойства, чем столь же привлекательная Анна Кингсфорд, а ЕПБ так хотелось бы свести их друг с другом, как Хуана де ла Крус и святую Терезу. Она наверняка была лучше осведомлена о его похождениях, чем сообщала своим корреспондентам. Узнав о письме ЕПБ к мисс Леонард и о грозящем судебном процессе, Олькотт написал своей старой приятельнице: "Я знаю о скандале с Мохини... Ваша теория о "миссис Потифар" грандиозна! Если, конечно, Мохини не свалял дурака в самом деле..." [5]. Впрочем, когда скандал действительно разразился, полковник переменил тон: "Я еще никогда не видел такого количества обнародованной частной переписки, которую следовало бы держать в секрете! Мои письма к Хаббу и Гебхардтам, к Гофману и прочим; мое письмо к Л.Л., отправленное с целью объединить усилия в критический момент и пересланное миссис Кавелл в нью-йоркскую газету! Письма Ледбитера к Синнетту или к мисс А.; а теперь еще и ваше письмо к мадам де Морсье..." [6].

Мохини вышел сухим из воды, но его отношения с мадам Блаватской были безнадежно испорчены. Мохини порвал с Теософским Обществом и начал собственную карьеру духовного учителя. Проведя несколько лет в Лондоне, он вернулся в Индию, где окончил свои дни на посту попечителя приюта для падших женщин.

Испытывая определенную неприязнь вообще к мужчинам, ЕПБ тем не менее представляла существенный интерес для представительниц своего пола: ее влияние пробуждало в женщинах скрытые психические силы. Одну ее ученицу, в течение часа с лишним разглядывавшую портрет Учителя Мории, на следующую ночь Мория посетил во сне. Некоторые женщины в присутствии Блаватской слышали астральные колокольчики. Некоторые даже получали личные послания от Учителей. Констанция Вахтмайстер, англо-итальянка, вдова шведского графа Карла Вахтмайстера, отличалась особенной восприимчивостью к потустороннему миру и была не только ясновидящей, но и яснослышащей. Когда она увидела, как от принадлежавших ЕПБ часов с кукушкой исходят потоки астрального света, Блаватская объяснила ей, что это – "духовный телеграф", с помощью которого Учителя снабжают ее энергией для работы над книгами. Производительность труда над новой огромной книгой – "Тайной Доктриной" [7] – ничуть не снижалась из-за неладов со здоровьем.

Другие знакомые ЕПБ были настроены более скептично. Русский писатель Вс.С.Соловьев, яростный ее противник, утверждал, что поймал ее за производством "феномена" со звоном астральных колокольчиков. Он также писал, что обнаружил в ящике ее стола стопку неиспользованных конвертов, в которых Учителя присылали письма [8]. Само по себе это не доказывало ее шарлатанства, поскольку предполагалось, что "мысленно передается" не бумага, а только текст письма. Но других улик не понадобилось: Блаватская со свойственной ей потребностью в хвастовстве и с неблагоразумной доверительностью якобы призналась Соловьеву, что феномены были поддельными, добавив, что людей нужно обманывать, чтобы иметь возможность управлять ими. Соловьев не смог восхититься ее макиавеллиевской позицией. ЕПБ в ответ назвала его "Яго от теософии" [9]. Такие разоблачения едва ли могли нанести ущерб ее безнадежно испорченной репутации, и нельзя винить ее за желание немного поразвлечься. Жилось Блаватской тяжело: помимо других недомоганий, она страдала одышкой, и подниматься вверх по лестницам было для нее настоящей пыткой. Но она не сдавалась.

После странствий по Европе весной 1877 г. она наконец обосновалась в Лондоне, где ее поддерживали богатые друзья- аристократы – леди Кэйтнесс, графиня Вахтмайстер, мисс Франческа Арундейл и дядя и племянник Кейтли. Они помогли ей открыть журнал "Люцифер" и специальное отделение Теософского Общества в Лондоне – Ложу Блаватской. ЕПБ наслаждалась вниманием новых поклонников, но только лишь удовлетворенного тщеславия ей было мало. Поэтому она решила организовать мощную базу в Европе в противовес адьярской.

Ехать в Лондон ей не хотелось. "Что толку звать меня в Лондон? писала она своей британской последовательнице. – Что я сделаю, что я смогу сделать среди ваших бесконечных туманов и эманации высокой цивилизации?" [10]. И, будучи благодарной мисс Арундейл за предложение гостеприимства, Блаватская тем не менее предсказывала: "...через семь с четвертью минут я стану невыносима, если приму его и осчастливлю Англию своей громоздкой персоной" [11]. Предсказание, похоже, было вполне оправданным, поскольку вскоре ЕПБ называла мисс Арундейл и двух ее приятелей "теософско-этической урной с двумя ручками– чела" [12].

Поначалу она поселилась в южном пригороде Лондона вместе с популярной писательницей-теософкой Мэйбл Коллинз, и продолжила работу над своей новой книгой. Рукопись была в полном хаосе. Секретарь Лондонской Ложи Бертрам Кейтли и его дядя Арчибальд (две "ручки-чела") взялись редактировать ее, но пришли в отчаяние, увидев груду исписанных бумаг в три фута высотой и без всякого разумного порядка. Они начали решение задачи с того, что перевезли Блаватскую в свой дом в Холланд-Парк по Лэнсдаун-роуд, 17, где могли наблюдать за ее работой.

Здесь ЕПБ посещало множество выдающихся гостей, в том числе У.Б.Йитс, который позднее сравнивал Блаватскую со старой ирландской крестьянкой, одновременно набожной, печальной и лукавой. Йитс очень серьезно относился к возрождению восточной мудрости и занимался разнообразными эзотерическими дисциплинами: хирософией (пальмистрией), небесной динамикой (астрологией), хромопатией (целительством при помощи цвета) и полиграфикой (формой автоматического письма). Заинтересовавшись теософией после прочтения "Эзотерического буддизма" Синнетта, однако сомневаясь в существовании Учителей, он вступил в Теософское Общество при содействии Мохини Чаттерджи, который приехал в Дублин в 1885 г. "с маленькой сумкой в руках с "Марием-эпикурейцем" в кармане" [13]. На следующий год Мохини еще раз приехал в Ирландию, чтобы связаться с недавно основанным Йитсом Герметическим обществом [14]. Он сказал поэту, что "жители Востока" имеют совершенно иное представление об истине, чем европейцы [15]. Йитс не услышал в этом заявлении иронии – видимо, потому, что нашел "юного брамина" очаровательным.

Позднее Йитс рассказывал, как трудно было освободиться от чар, которые Мохини распространял на всех, с кем встречался. Поклонявшийся красоте поэт предпочитал Мохини и Анну Кингсфорд Блаватской, которую он считал менее интуитивной, хотя и более добродушной. Впрочем, ЕПБ послужила прототипом миссис Аллингем в его романе "Пестрая птица", в котором также фигурирует и Анна Кингсфорд. Анна тоже была очарована Мохини. Человек, которому с такой легкостью удалось покорить Йитса, Кингсфорд и вульгарную мисс Леонард, явно представлял силу, с которой трудно было не считаться.

Хотя Йитс, видимо, никогда особенно не доверял Блаватской, она восхитила его после личного знакомства: поэт почувствовал, что наконец встретил человека, способного преодолеть скучную расплывчатость большинства оккультных писаний и предоставить убедительные свидетельства психических феноменов [16]. В поисках таких свидетельств в декабре 1888 г. он вступил в недавно открытую Эзотерическую школу. Кроме того, он вместе со своими друзьями поставил ряд оккультных опытов. Поначалу они пытались возродить из пепла дух сожженного цветка. Затем каждый член группы положил немного пепла себе под подушку и записал приснившийся сон. Хотя результаты получились жалкие, Йитс не был разочарован. Однако продолжать свои эксперименты ему пришлось за пределами Эзотерической школы, откуда в 1890 г. Блаватская изгнала его по неизвестным причинам [17]. Обратившись к Ордену Золотой Зари – магическому братству, основанному на заповедях розенкрейцеров, – Йитс почувствовал, что это его больше устраивает. Он начал понимать разницу между рациональными научными организациями вроде Общества Психических Исследований и тайными магическими орденами, члены которых составляют уникальное мистическое целое. По его мнению, Теософское Общество серьезно заблуждалось, пытаясь совместить в себе и то, и другое [18].

Пока Йитс наносил визиты ЕПБ на Лэнсдаун-роуд, ее гостеприимные хозяева сражались с новой книгой. Дядя и племянник Кейтли разделили беспорядочную рукопись на четыре части и осенью 1888 г. издали за свой счет первые две из них – "Космогенезис" и "Антропогенезис". Читать "Тайную доктрину" нелегко. Предположительно основанный на страницах из "Книги Дзиан", написанных на "сензаре" (языке, не известном ни одному лингвисту), текст Блаватской содержит эти страницы и комментарии к ним. В "Космогенезисе" объясняется происхождение Вселенной. "Антропогенезис" повествует об истории Человека. ЕПБ с такой же уверенностью, как и Дарвин, утверждает, что предки людей не были людьми. По сути, весь второй том представляет собой спор с Дарвином. В нем говорится, что человечество произошло от духовных существ с другой планеты (Луны), которые постепенно приобрели физическую форму, пройдя через ряд "коренных рас". Человеческая история – лишь одна из стадий в длинной цепи перерождений духа, движущегося через космос от планеты к планете.

Первая из этих коренных рас представляла собой что-то вроде размножающихся клеток – бесполых, эфирных и бессмертных созданий. Очень медленно и постепенно эти клетки обрели материальную форму. Затем с Венеры прибыли некие Сыны Мудрости или Владыки Пламени, помогшие примитивным земным созданиям перейти на более высокую стадию развития. В этот период возникли, а затем были разрушены катаклизмами различные континенты и цивилизации: Лемурия, где обитали Адам и Ева, и Атлантида, воспоминания о которой сохранились в коллективной памяти человечества как Золотой Век. Каждый этап космической эволюции проходил отдельный цикл развития по образцу смены ночи и дня. В настоящем, к примеру, мы живем в период Кали-Юги (темного века) пятой коренной расы, начавшейся со смертью Кришны, который был убит стрелой 16 февраля 3120 г. до н.э.

Хотя "Тайная доктрина" хорошо распродавалась, ученые критики были настроены к ней враждебно и презрительно, считая труд ЕПБ очередной, ничем не примечательной мешаниной буддизма и оккультизма.

Впрочем, была и хвалебная статья – в журнале "Обозрение обозрений", который выпускал У.Т.Стед [19]. Этот популярный журналист, выступавший на стороне различных движений (в том числе социалистических и социальных реформ), был энергичным и эмоциональным человеком, видимо, болезненно одержимым идеей греховности. Он увлекался автоматическим письмом и фотографированием духов. После смерти юной американки, с которой Стед познакомился в Швейцарии, его вначале поверхностный интерес к оккультизму превратился в настоящую страсть. Когда дух этой умершей девушки, Джулии Эймс, стал отвечать на послания своего иллинойского друга, тот сразу же связался со Стедом, и Стед сам вступил в контакт с Джулией. В результате явились "Письма от Джулии", опубликованные в 1897 г. Сын Стеда, скончавшийся в 1908 г., тоже начал общаться со своим отцом; а потом и сам Стед, погибший при крушении "Титаника" в 1912 г., стал посылать весточки своей дочери- спиритуалистке Эстелле.

В кружке интеллектуалов и реформаторов, собравшихся вокруг Стеда, были Герберт Уэллс, Джордж Бернад Шоу и большинство ранних фабианцев, а также Анни Безант, которой он поручил сделать для "Обозрения обозрений" рецензию на "Тайную доктрину". Результат оказался поразительным. Описав книгу Блаватской в восхищенном тоне, миссис Безант решила встретиться с ее автором – и в итоге вступила в Теософское Общество.

Будучи достаточно известной фигурой даже за пределами радикальных кругов, миссис Безант [20] казалась новым слепком другой "теософской Анни" – Анны Кингсфорд. Как и Кингсфорд, Анни Безант (урожденная Вуд) была полукровкой: ирландской крови в ней было больше, чем английской. Идеалистическая, привлекательная и волевая Анни Вуд родилась в 1847 г. в довольно известной семье из Сити; отец ее принадлежал к младшей, обедневшей ветви рода. Мистер Вуд умер рано, оставив семью в стесненных обстоятельствах, и Анни недоставало в жизни руководства сильного мужчины. Впрочем, ей повезло: ее взяла на воспитание богатая и образованная старая дева – подруга ее матери. Эта дама убедила миссис Вуд отпустить Анни жить к ней, и в результате девочка получила блестящее, хотя и эклектическое воспитание.

В ранние годы Анни, подобно Анне Кингсфорд, мечтала служить человечеству и пострадать за веру. Она была глубоко религиозным ребенком, но после неудачного брака с суровым англиканским священником мистером Безантом растущие религиозные сомнения и семейные неурядицы оттолкнули миссис Безант от веры. В возрасте двадцати семи лет она оставила дом своего супруга в Линкольншире.

Получая от мистера Безанта ежегодное содержание в 110 фунтов стерлингов (сравнительно неплохая сумма для покинувшей дом жены в XIX веке!), Анни попала в лондонские радикальные круги и вскоре стала близкой подругой и сотрудницей Чарльза Брэдлоу – председателя Национального Секулярного Общества [21]. Брэдлоу успел прославиться участием в самых разнообразных кампаниях, и вскоре все стали считать, что Анни Безант – его любовница (на том основании, что вольнодумцы должны вести свободный образ жизни). Но, по-видимому, публика заблуждалась. Будучи с интеллектуальной точки зрения радикалом, республиканцем и атеистом, Брэдлоу тем не менее придерживался строгих моральных принципов – вплоть до ханжества. Он принимал социальные условности своего времени и старался приспособиться к стандартам среднего класса. Он твердо верил в парламентские принципы и с презрением относился к идее революционного насилия. В личной жизни Брэдлоу был вежливым и мягким человеком и безропотно заботился о своей жене-алкоголичке, а затем и о ее брате– алкоголике (который, очевидно, назло Брэдлоу, обратился к евангелической церкви).

Брэдлоу был блестящим, безжалостным и неутомимым оратором, способным обуздать любую аудиторию. Даже оппоненты единодушно признавали его выдающиеся полемические способности. Под его руководством Анни Безант тоже развила дар красноречия и научилась справляться с огромными толпами слушателей. Брэдлоу и Безант рука об руку провели несколько реформаторских кампаний, и цели, за которые они боролись (свобода печати, устранение цензуры, права женщин и свободомыслие), приковали к себе внимание викторианской Англии. В 1876 г. одного бристольского книготорговца арестовали за распространение "непристойной литературы" "Плоды философии" представляли собой трактат о контроле над рождаемостью, замаскированный невинным названием. Со времени первого ее появления в 1833 г. эту книгу несколько раз переиздавали в Британии и в Америке, но упомянутый книготорговец вставил в нее несколько вспомогательных диаграмм, превративших и без того сомнительный текст в переходящий все пределы дозволенного. Издателя книги оштрафовали.

Брэдлоу и Безант вступили в игру, опубликовав "Плоды философии" после суда над издателем. Вскоре они также предстали перед судом, и блестящие оправдательные речи не помогли. Хотя исполнение приговора отложили, поскольку оба подсудимых прекрасно разбирались в судебном крючкотворстве и подали апелляцию, сам факт судимости дал мистеру Безанту возможность получить, наконец, долгожданную опеку над двумя детьми и перестать выплачивать Анни содержание.

В последующие годы Анни двинулась от свободомыслия к социализму и от Брэдлоу – к Шоу и Эдварду Эвелингу. Анни была весьма привлекательной и женственной особой; и ее обаяние и мягкость в личном общении повергали в недоумение всех, кто слышал ее зажигательные речи на публике. При этом Анни была чрезвычайно подвержена мужскому влиянию, и эволюцию ее убеждений невозможно отделить от смены привязанностей. Эвелинг был эгоистичным и жестоким типом; к счастью для миссис Безант, он переключил свое внимание на дочь Карла Маркса Элеонору, которая позднее покончила жизнь самоубийством – несомненно, по его вине. Шоу был добрее, но отличался большой осторожностью. Вопрос о браке с Анни сперва повис в воздухе, а затем и вовсе растаял. В Стеда Анни тоже, по-видимому, влюбилась.

Бернард Шоу описывает жизнь Анни в юмористическом тоне [22], полагая, что она представляла себя в новой восхитительной роли, как только ей надоедала старая. Это звучит жестоко, но точно, хотя следует добавить, что сам Шоу постоянно ей подыгрывал. Ему принадлежит яркий и трогательный портрет Анни, изображенной в пьесе "Оружие и человек" (Раина). То обезоруживающе откровенная, то абсурдно драматичная, Раина сознается, что сомневается в своих романтических идеалах даже в то время, когда провозглашает их; такое признание едва ли можно было услышать от Анни. Но зато у Анни несомненно взят "взволнованный голос", которым говорит Раина: миссис Безант, будучи достаточно скромной в домашней обстановке, на трибуне принимала роль куда более уверенной в себе особы. При этом Шоу считал Анни искренней, страстной и сердечной женщиной.

Впрочем, между Анни и ее вымышленным двойником есть существенное различие. Если Раина в реалистические моменты может провести грань между полетом романтической фантазии и своей настоящей личностью, то Анни, судя по всему, этого не могла. Каждая новая роль поглощала ее без остатка – и поэтому она с такой легкостью меняла их, несмотря на кажущуюся противоположность некоторых ее образов.

Идеалы теософии и фабианского социализма не так уж сильно отличаются друг от друга. Мы уже говорили о том, как часто тогда радикальные политики шли рука об руку с религиозными. Роберт Оуэн и его сын совмещали в себе политический радикализм и спиритуализм. Вторая жена Лоуренса Олифанта, Розамунда Дэйл Оуэн, основала группу, положившую начало Фабианскому движению. В старости Шоу также любил поговорить о своей религиозности. Разумеется, у него не было времени и желания соблюдать все условности христианства, которые он считал примитивными варварскими суевериями. Но при этом, с точки зрения Шоу, человек не может жить без цели и смысла. Он был убежден, что "существование религии – вопрос жизни и смерти для цивилизации" [23]. Он был согласен с Блаватской в том, что ощущение цели, некогда обеспечивавшееся верой в Бога, оказалось уничтоженным по вине материализма и дарвинизма. Однако, по его мнению, это уничтожение – лишь прелюдия к возникновению новой разумной веры.

Утверждая, что эта новая религия должна быть одновременно наукой "метабиологии" и называя ее "Творческой Эволюцией" – религией XX века, Шоу описывал ее до удивления похожим на теософию образом.

Он не требовал от людей, чтобы они поклонялись жизненной силе, обеспечивающей Творческую Эволюцию, и Бессмертным Существам, порождавшим эту жизненную силу; однако он хотел, чтобы люди стремились понять эти Существа. Иными словами, он стремился к "возрождению религии на научной основе". Испытание догмы, говорит он в предисловии к "Назад, к Мафусаилу", это ее универсальность. Люди должны собрать воедино религиозные легенды всего мира, чтобы образовать цельный корпус художественной мудрости. Наука, искусство и религия – не враги друг другу, а различные формы выражения одного и того же. Религия должна быть одновременно серьезной и общедоступной. Шоу даже признает научную возможность ясновидения. Фактически, если отбросить "феномены" Блаватской и фокусы с восстанавливающимися блюдечками, в теософской доктрине остается очень мало, против чего Шоу мог бы протестовать. Возможно, именно это позволило ему отнестись к обращению Анни Безант в теософию довольно снисходительно.

Чтобы объяснить, казалось бы, невероятное преображение Анни Безант из атеистки, республиканки и социалистки в сторонницу теократического, иерархического, элитарного мира теософии, один комментатор воспользовался даже юнговским понятием энантиодромии – перехода явлений в свою противоположность; впрочем, есть и менее экзотические объяснения [24]. По собственному ее признанию, миссис Безант созрела для теософии к 1889 г. Она уже знала к этому времени труды Синнетта и других теософов, а позднее заявляла, что убедилась в реальности спиритизма, ясновидения и яснослышания еще до того, как прочла "Тайную Доктрину", лишь утвердившую ее растущую веру в духовный мир и снабдившую ее разумной основой.

Нельзя отрицать, что Анни Безант всегда нуждалась в чем-то (или в ком-то), чему можно верить. Ей было необходимо дело, за которое следует сражаться с миром, но не меньше нужна была и моральная и эмоциональная поддержка. Мадам Блаватская обеспечила ей эту поддержку. Анни потеряла отца в возрасте пяти лет, а вскоре была разлучена и с обожаемой матерью. Миссис Вуд умерла вскоре после ухода ее дочери от мистера Безанта, а несколько лет спустя Анни лишилась и детей, попавших под полную опеку отца. Затем последовал ряд трудных, несчастливых связей с мужчинами. И вот, наконец, в лице мадам Блаватской Анни нашла старшую подругу, обладавшую одновременно чертами борца за великое дело и заботливой матери; женщину, которая, подобно самой Анни, пожертвовала всем ради Истины; которая смогла заменить ей в эмоциональном отношении мать и отца, мужа и детей...
https://cont.ws/@inactive/811377

С. Бэчелор - Исповедь буддийского атеиста 9. Северный путь

В ФЕВРАЛЕ 2003 года мой друг Аллан Хант Бэдинер дал мне задание совершить путешествие по северным индийским штатам Бихар и Уттар-Прадеш, с кратким заездом в Непал, чтобы посетить исторические места, связанные с жизнью и учением Будды. Мне было сорок девять лет. Мое задание заключалось в сборе фотографий для иллюстраций в книге о буддийском паломничестве в Индию, которую писал Аллан. Это была идеальная возможность для поездки, которую я уже давно намеревался совершить, но, по той или иной причине, все время откладывал.

...


Медитация и фотография, – записал я в дневнике, – освобождают от зацикленности на всем необычном и позволяют заново открывать для себя повседневное


Вернувшись в Европу из Кореи, я не бросил занятия фотографией. Со временем я стал все чаще снимать обыкновенные вещи, в которых открывались такие стороны, которых я до того не замечал. «Медитация и фотография, – записал я в дневнике, – освобождают от зацикленности на всем необычном и позволяют заново открывать для себя повседневное. Как раньше я стремился обрести мистическое трансцендентальное состояние в медитации, так и экзотические места и необычные вещи я считал идеальными объектами для фотографии». Когда лондонский издатель обратился к Мартине с предложением написать книгу по буддийской медитации, меня попросили предоставить восемьдесят черно-белых фотографий, чтобы проиллюстрировать ее текст. Я сделал серию изображений, которые должны были «показать мир с удивительной и неожиданной стороны, подобно ошеломляющему и захватывающему опыту медитации». В 2001 году Медитация для жизни вышла в свет. Увидев именно эти фотографии, Аллан и предложил мне съездить в Индию, чтобы я сделал иллюстрации для его незавершенной работы о буддийском паломничестве.

Я и мой водитель г-н Хан едем сквозь ночную тьму в отель Роял Ретрит возле деревни Шивпати Нагар, расположенной недалеко от руин Капилаваттху, где рос Сиддхаттха Готама. Фонари нашего автомобиля выхватывают из тьмы безупречный газон, затем останавливаются на колоннах побеленного колониального коттеджа. Слуги в ливреях несутся, чтобы встретить нас. В восемнадцатом веке будущий отель был охотничьим домиком местного махараджи, и облезшие тигриные шкуры все еще висели на стенах, книги в кожаных переплетах тихо рассыпались от ветхости в застекленных шкафах, и повсюду ощущался затхлый запах антикварной мебели и заплесневелых ковров. После того, как выключили генератор, я уснул под тоскливый вой шакалов.

Позавтракав, я иду по узкой дорожке, которая исчезает в девственном лесу, обступившем гостиницу. Я сажусь, скрестив ноги, на небольшом участке утрамбованной красноватой земли. Все вокруг меня: тонкие деревца, лианы и побеги, – тянется вверх. Огромные листья, объеденные гусеницами, дрожат и качаются перед моими глазами. Случайная птица вскрикивает на зеленом куполе наверху. Издалека доносятся ритмичные удары мокрой одежды о камни у пруда или реки. Затем я слышу, как сквозь заросли движется какое-то животное. Оно останавливается. Удары моего сердца ускоряются. Я искоса смотрю сквозь плотные заросли подлеска и вижу пару узких, янтарных глаз, уставившихся на меня. Это – шакал. Мы пристально изучаем друг друга, затем он спокойно идет дальше.

В середине утра я отправился с г-ном Ханом, чтобы осмотреть то, что сегодня осталось от Капилаваттху. Пейзажи Северной Индии, которые я вижу, пока мы едем, практически, не изменились со времен Готамы. Если убрать грузовики и велосипеды, промышленно окрашенные сари и дешевые радио, немногое изменилось с тех пор. Готама однажды сравнил свою лоскутную монашескую рясу с мозаикой разноцветных полей, чья безудержная палитра варьируется от зеленого риса до желтых цветов горчицы, разделенных черными земляными дорожками, что я и созерцал через окно лендкрузера, пока мы тряслись по разбитой дороге. Мы проезжаем манговые рощи, местные женщины аккуратно подметают землю под их темным лиственным шатром. За окном появляются могучие деревья баньяна: их воздушные корни свисают с ветвей, как жилистые щупальца, я читал о них в палийских текстах, но теперь видел их во всем величии и красоте. И каждое мгновение на дороге появлялись спокойные кремового цвета горбатые бычки с подгрудками – далекие потомки тех, что видел Готама, – как встарь, тянущие скрипучие деревянные телеги, нагруженные раскачивающимися горами сахарного тростника.

Но то, что я вижу, все-таки не то же самое, что видел Сиддхаттха Готама. Все пространство к северу от Ганга – это сплошная пойменная равнина, пласт медленно смещающейся земли и воды в сотни километров шириной, сформировавшийся за миллионы лет отложений осадочных пород, смываемых с Гималаев. Нигде нет ни холмов, ни скалистых выступов, ни одного ориентира, который мог бы видеть Готама. Поскольку толщина осадочных пород растет по мере таяния снегов и во время муссонных дождей, высота равнины постоянно меняется, и русла рек отклоняются в образовавшиеся новые низины. Люди следуют за ними, оставляя свои глинобитные, деревянные и покрытые соломой жилища, которые впоследствии бесследно исчезают в земле. Кроме того, опавшие листья, разлагающаяся растительность, экскременты птиц и животных, раковины улиток, кости крупного и мелкого рогатого скота, частицы человеческой кожи – все способствует дальнейшему подъему уровня равнины. Высота почвы, по которой я еду, по крайней мере, на два с половиной метра выше уровня почвы, по которой Готама и его монахи ходили две с половиной тысячи лет назад.

Вокруг нет ни души, когда мы приезжаем в Пипрахву. Теплый бриз тихо веет над бесконечными полями. Откуда-то доносится голос муэдзина, призывающего верующих на молитву. Г-н Хан сидит на корточках у обочины, безразлично потягивая биди. Я иду через открытые кованые ворота, за которыми открывается парк. Садовник не закрыл воду в шланге. Лужа, отливающая серебром в полуденном свете, разливается по газону. Никаких следов Северного пути с его плотным движением, который когда-то, возможно, проходил мимо этого парка. Ничто не говорило о том, что здесь когда-то был процветающий торговый город Капилаваттху, защищенный глинобитными и деревянными крепостными валами. Никаких отголосков вражды между готамами и колиями, чьи амбиции и страхи когда-то оживляли гордое княжество Сакия: только кирпичный ствол ступы – куполообразного погребального холма, в котором хранятся реликвии буддийских монахов – и, рядом с ним, фундамент монастыря.

Солнце палит. Укрываясь под своей шляпой сафари, я сознательно обхожу ступу по часовой стрелке, как паломник. Я все иду и иду. В парке по-прежнему нет никого, кроме меня. Лужа на газоне становится все шире. Г-н Хан возвратился к лендкрузеру слушать в перегруженных динамиках печальные болливудские песни.

Я провожу пальцами по грубой кладке ступы. Несмотря на то, что они выглядят действительно старыми и ветхими, таких кирпичей не было во времена Готамы. Техника обжига кирпичей в печи была тогда неизвестна в Индии. При этом такими кирпичами не выкладывали бы наружную поверхность ступы: она была гладким известковым куполом. То, что я вижу теперь, это ствол строения, относящегося к временам много позже смерти Готамы, вероятно, заменившего более раннюю, менее прочную конструкцию из обожженной на солнце глины и дерева.

В 1897 году Уильям Пеппе, местный британский управляющий, очистил ступу от земли и растений, чтобы провести здесь первые раскопки. Прокопав пять с половиной метров этой кладки, он нашел «массивный ящик из песчаника в полной сохранности, высеченный из цельного куска камня». Он открыл его и обнаружил внутри три небольшие вазы, ящичек из мыльного камня и хрустальную миску, внутри которых были «обломки костей в таком состоянии, как будто их положили туда несколько дней назад». На самой маленькой урне были начертаны слова «Это святилище над реликвиями Будды принадлежит шакьям». Ящик и урны были переданы Индийскому музею в Калькутте, а реликвии были подарены королю Сиама Чулаланкаре, который благоговейно разделил их между тайскими, ланкийскими и бирманскими буддистами.

Во время следующих раскопок в 1972 году индийские археологи проникли глубже под кирпичный ствол ступы и обнаружили там еще две урны, содержащие фрагменты костей. Но, если это были останки Готамы, тогда что нашел г-н Пеппе и чему теперь поклоняются на алтарях, практически, по всей Юго-Восточной Азии? Трудно сказать. За следующие два года раскопок были открыты фундаменты домов и колодцев, черепки глиняной посуды, монеты, ржавые металлические орудия, бусины, браслеты и, что особенно важно, множество терракотовых печатей кушанского периода (ок. 50-320 н. э.) с надписью носящих надпись «Община буддийских монахов Капилавасту».

Сиддхаттха Готама родился в парке Лумбини, в нескольких километрах к северу отсюда, на территории современного Непала. На этом месте до сих пор стоит колонна с надписью, установленная примерно сто пятьдесят лет спустя после правления буддийского императора Ашоки. Мать Сиддхаттхи умерла вскоре после его рождения. Мальчика вскармливала грудью и воспитывала ее сестра Паджапати, которая вышла замуж за Суддходану, отца Сиддхаттхи.

Готама всегда говорил о себе как о подданном царства Косала, в состав которого древнее княжество сакьев входило еще до его рождения. До своей смерти он оставался верен царю Пасенади, правившему в своей столице Саваттхи территорией, которая простиралась от северных берегов Ганга до подножия Гималаев. На западе царство Косала граничило с Гандхарой (большая часть современного Пакистана) – сатрапией Персидской империи Ахеменидов, самой великой мировой державы того времени. Во время рождения Готамы (ок. 480 г. до н. э.), индийские солдаты из этого региона сражались в персидской армии против греков при Фермопилах, в ста шестидесяти километрах к северо-западу от Афин.

Народ сакьев занимался земледелием и скотоводством. Они возделывали рис, просо, горчицу, чечевицу и сахарный тростник, выращивали крупный рогатый скот, овец и коз для мяса и молока. Судьба Готамы была связана с полями и лесами, рассыпанными по равнинам его родины. Дома, от лачуг рабов до жилищ знати, возводились из высушенной на солнце глины, древесины и соломы. Будучи старшим сыном сильного рода, Сиддхаттха был освобожден от тяжелой ежедневной работы в полях, которую выполняли крестьяне и рабы.

Но ему с детства должны были прививать четкое понимание высокой ответственности его отца за сбор ежегодного урожая, от которого зависело выживание их царства.

Капилаваттху, возможно, был провинциальным земледельческим городом, похожим на все остальные, но было и одно важное отличие. Он был перевалочным пунктом на Северном пути, главной коммерческой и культурной артерии того времени, которая соединяла царство Магадха на юге с Косалой на севере. Из Саваттхи торговый путь следовал далее на северо-запад к Таккасиле в Гандхаре (более 1000 километров). Богатым и знатным жителям Капилаваттху (таким как Готамы) были доступны товары и идеи, циркулировавшие между индийскими центрами в Магадхе и Косале и обширными персидскими территориями на западе.

Весьма вероятно, что Сиддхаттха, будучи сыном и преемником правителя, сопровождал своего отца по государственным или торговым делам в город Саваттхи, находящийся в 130 километрах к западу от Капилаваттху. Суддходана не видел великого будущего для своего одаренного сына, если бы тот продолжал прозябать в их сельской глуши. Продвижение для любого молодого дворянина в Косальском царстве зависело от связей и протекции в царском дворе в Саваттхи. Поэтому возможно, что, прежде чем стать Буддой, Сиддхаттха уже входил в круг общения молодого косальского принца Пасенади, в котором вращались такие люди, как Бандхула, честолюбивый сын главы другой отдаленной провинции.

В палийском каноне поразительным образом ничего не говорится о молодых годах Сиддхаттхи Готамы. У нас нет, практически, никакой информации о времени, предшествовавшем его драматическому уходу из дома в возрасте двадцати девяти лет, когда он решил стать странствующим аскетом. В одном из немногих рассказов о событиях своего детства, о которых он хоть что-то сообщает, он говорит, что однажды вошел в медитативное состояние, когда сидел в тени миртового дерева, пока его отец занимался какими-то делами в поле. Нам ничего не известно о его воспитании, образовании, знакомых, первых желаниях и страстях или деятельности, которой он был занят. Весь период с юности до двадцати девяти лет представляет собой одно большое белое пятно.

Гораздо больше, однако, известно о некоторых из его ровесников. В особенности можно выделить пять фигур: Пасенади, будущий царь Косалы; Бандхула, сын правителя маллов, ставший затем командующим армией Пасенади; Ангулимала, сын брахмана из Саваттхи, ставший ритуальным убийцей; Махали, знатный представитель народа личчхавов из города Весали; и Дживака, сын куртизанки из Раджагахи, который возвысился до должности придворного врача Магадхи. Все эти мужчины принадлежали к тому же поколению, что и Сиддхаттха Готама, и все они оставались близки с ним в течение всей своей жизни, хотя никто из них, кроме Ангулималы, не стал монахом. Помимо того, что у них был этот общий знаменитый друг, их связывало также то, что они учились вместе в университете Таккасилы (Таксилы).

Город Таккасила, столица Гандхары, был выдающимся центром учености в своем регионе. Молодых людей из новых городов Северной Индии посылали туда изучать искусство управления и ведения войны, врачевания и хирургии, религию и философию, магию и ритуалы. Живя в городе ахеменидской империи, стоящем на перекрестке главных торговых маршрутов, они знакомились с более космополитичной культурой, чем та, что они видели в своих провинциальных городах долины Ганга. В Таккасиле они встречали персов, греков и других граждан огромной империи. Послать своего сына в Таккасилу для знатного индийца того времени означало то же самое, что для богатого индийского промышленника сегодня отправить своих одаренных детей в Оксфорд или Гарвард. Учитывая его происхождение, можно предположить, что Сиддхаттха Готама, вероятно, также обучался в Таккасиле. И даже если бы это было не так, то он все равно взрослел и мужал в компании тех, кто там учился. [4]

В палийском каноне также сообщается, что у Сиддхаттхи родился на его родине сын, Рахула, когда ему было двадцать семь или двадцать восемь лет. Так как среди знати того времени было принято жениться в подростковом возрасте, то по меркам своей культуры он был довольно старым человеком, когда произвел на свет своего первого ребенка. Одна из возможных причин этого могла заключаться в том, что он отсутствовал в своем государстве в течение всей своей юности, возможно, учась в это время в Таккасиле или занимая какую-то военную или административную должность в царстве Косала. Затем он вернулся на свою родину, когда ему было уже почти тридцать лет, чтобы жениться и исполнить свой семейный долг, родив преемника. О его жене мало что известно. Ее звали Бхаддакаччана, или, возможно, Бимба, она была двоюродной сестрой Сиддхаттхи по материнской линии и сестрой Дэвадатты, его будущего конкурента. Вскоре после рождения Рахулы Сиддхаттха решил покинуть Косалу.

Что могло заставить его так поступить? Его собственный рассказ в Каноне проливает мало света на эту проблему. Он говорит, что решил уйти из дома, чтобы искать «вечную полную свободу от рабства», а не утешение в смертных и преходящих вещах. Но это всего лишь повторение формулы отказа от мирской жизни, распространенной в индийской аскетической традиции того времени. Кажется, что он испытывал некий глубокий личный кризис и задавался «экзистенциальными» вопросами: Для чего эта жизнь? Есть ли в ней какой-нибудь смысл? Почему я родился только для того, чтобы умереть? Возможно, он понял: все, что он делал вплоть до этого момента, приводило его к тупику. Поэтому он хотел оставить все, что было ему знакомо: своего царя и страну, обязанности принца, свой род, жену и новорожденного сына. Этот очевидно отчаянный шаг, возможно, был единственным способом решить его проблемы. И он вынужден был ухватиться за эту возможность, хотя у него и не было никаких гарантий благоприятного исхода.

«Хотя мачеха и отец хотели другого, – вспоминал он, – и плакали и причитали, я сбрил волосы и бороду, одел желтое одеяние и покинул дом ради бездомной жизни». И вот так, с бритой головой, в рясе, сшитой из кусков грубой ткани, с миской под рукой и, скорее всего, босиком он двинулся по Северному пути. Размышляя над причинами его ухода из дома, нельзя судить его поступки с точки зрения нашего времени и культуры. Отказ от жены и сына, возможно, не так беспокоил его – в конце концов, его большая семья прекрасно могла о них позаботиться, больше всего его тяготили обязанности перед родом Готама и государством Сакия. Его ночной побег из дома должен был вызвать в нем чувство огромного облегчения и свободы. Позже он скажет: «Дома жизнь – пыльная клетка. Но за порогом – широкий простор».

Он мог присоединиться к медленно движущемуся каравану быков, впряженных в телеги, который покрывал приблизительно пятнадцать километров в день, проходя через леса, населенные носорогами, тиграми, львами, медведями и местными народами, и редкие торговые города, окруженные деревнями и полями. В сезон муссонных дождей, с июня по сентябрь, дороги становились непроходимыми болотами. И он проводил это время в парках и рощах, принимая участие в диспутах, размышляя и медитируя. Эта схема медленного перемещения из одного места в другое с трехмесячным перерывом на время сезона дождей, сохранялась до конца его жизни.

Покидая косальскую провинцию Малла, он мог посетить Ваджжи, последнюю из древних республик, по-прежнему управляемую не царем, а скорее аналогом современного парламента, располагавшегося в столичном городе Весали. Дойдя до Ганга, естественной границы, которая отделяет Ваджжи и Косалу от могущественного царства Магадха, он мог переправиться на другой берег на пароме. Он, наверное, сошел на южном берегу в деревне Патали и следовал по Северному пути до его окончания в Раджагахе, столице Магадхи, которая находится в ста километрах южнее, окруженная рядами холмов.

Сегодня леса почти исчезли, земля интенсивно возделывается, а дороги забиты грузовиками, автобусами, телегами, волами и людьми. Вместо парома пятикилометровый мост Махатмы Ганди переносит вас через Ганг в Патну, как теперь называют Патали. С высоты модернизированной бетонной переправы можно видеть, почему эта большая, широкая река служила таким пугающим барьером между враждующими царствами Древней Индии. На северном берегу широкая полоса глины и песочных отмелей отделяет густые банановые плантации, стоящие на твердой земле, от коричневых, вялых вод реки. Напротив, вдоль южного берега, плотной стеной стоят здания.

С моста, который не сильно – для Индии – забит машинами, г-н Хан и я погружаемся в хаос столицы штата Бихар, расстраивающийся, переполненный город с населением почти в два миллиона человек. Смог из дыма и пыли висит над грязными бетонными зданиями. Улицы наполнены гудками автомобилей и грузовиков, непрекращающимся треньканьем велосипедов и звоном колокольчиков рикш.

Мы останавливаемся у Джаду-Гхара, разрушающегося музея в колониальном стиле, который здесь построили британцы в 1917 году. Я приехал увидеть урну с останками Готамы. Во время раскопок 1958 года, в расположенном неподалеку Весали, она была найдена в ступе, которую идентифицировали благодаря описанию, составленному китайским паломником седьмого века. Пожилой работник музея трясущимися руками открывает дверь, пропускает меня в небольшое круглое помещение с заплесневелым ковром, включает жесткий флуоресцентный свет. За толстым стеклом на красном бархате одиноко стоит потрескавшаяся сферическая шкатулка, приблизительно пяти сантиметров высотой, сделанная из мыльного камня кремового цвета. Рядом стоит фотография в рамке, на которой можно увидеть все содержимое открытой шкатулки: небольшую горстку пыли, медную чеканную монету, фрагмент золотого листа, крошечную раковину и два стекляруса.

Хранитель откашливается и начинает рассказывать заученное описание реликвий на чрезвычайно громком, но непонятном английском языке. Я замечаю, что, пока он тараторит, я складываю ладони и почтительно кланяюсь перед этими объектами. Но это всего лишь годами отточенная буддийская привычка. Я не чувствую вообще никакого почтения. Я смущен, разочарован, и мне немного стыдно за самого себя. Чего я ждал? Танцующего света? Цветов, падающих с неба? Это безвкусное мирское святилище удручает меня.

Г-н Хан присел у дороги, полируя покрышки лендкрузера грязной дешевой газетой. Горстка скучающих молодых людей собралась вокруг него. Увидев меня, он одним движением отбрасывает биди и распахивает водительскую дверь. Когда я только сажусь возле него, он уже тщательно расчесывает свои волосы, глядясь в зеркало заднего вида. Когда он лавирует в плотном потоке машин, внешняя оболочка автомобиля становится его собственной кожей. Каждый раз я рефлекторно поднимаю свои руки, чтобы закрыться от неизбежного столкновения, а он ухмыляется, искусно объезжая человека/ корову/ рикшу/ грузовик в миллиметре от них.

Из Патны мы следуем вдоль Ганга в восточном направлении, затем у Бахтиарпура сворачиваем на юг к Раджгиру – так теперь называется Раджагаха. Когда мы приближаемся к древней столице Магадхи, голые скальные породы поднимаются над равнинным пейзажем. Это первые отроги плато Чхота Нагпур, холмогорья, которое формирует южные пределы долины Ганга. По сравнению с богатой пойменной равниной на севере земля здесь выжжена и суха. Все чаще появляются участки бесплодного, каменистого грунта. Затем на горизонте появляются высокие холмы, которые образуют естественный защитный круг вокруг Раджагахи. Вдоль их хребта я могу различить сохранившиеся со времен Готамы участки каменных крепостных валов, которые защищали жителей города от атак неприятеля.

Когда мы въезжаем на территорию отеля Хокке, расположенного на внешней стороне кольца холмов, появляются первые звезды на небе. Меня проводят в комнату в японском стиле, а г-н Хан исчезает с другой стороны комплекса в подземном царстве водителей, слуг, поваров, уборщиков, прачек, охранников и свободных от дежурства полицейских. В Хокке можно не только купить еду на вынос, но и каждый вечер принимать роскошные купания в местном онсэне (горячей ванне) вместе с японскими паломниками, большинство из которых прибывают сюда, чтобы посетить почитаемый Пик Коршуна, где, как считается, Буддой были проповедованы Лотосовая сутра, Алмазная сутра и Сутра сердца Праджняпарамиты.

На рассвете следующего утра мы отправляемся к пику Коршуна, подобрав по дороге долговязого, одетого в форму цвета хаки полицейского по имени Гуру дев с однозарядным ружьем на плече. Всякого иностранца, который рискует отправиться на холмы в неурочный час, должен сопровождать вооруженный телохранитель для защиты от дакойтов, предположительно скрывающихся там. Мне с Гурудевом требуется около получаса, чтобы подняться по старой каменной тропе, ведущей наверх от кондитерских и чайных магазинчиков, ютящихся у подножья холма.

Когда мы оказываемся на вершине, мои грандиозные буддийские ожидания от вида пика Корушна разбиваются в пух и прах. Это всего лишь обнажившаяся порода на одном из нижних выступов хребта, увешанного тибетскими молитвенными флагами. Несколько пещер, где Готама и его монахи могли оставаться для медитации, прячутся среди хаоса обнажившихся валунов. В некоторых из них устроены импровизированные святилища со свечами, листочками сусального золота и былыми жертвенными шарфами. На самом выступе расположена окруженная низкой кирпичной стеной прямоугольная платформа с походным алтарем, за которым ухаживает наемный «священник». Одновременно здесь может поместиться не больше тридцати паломников.

Когда восходит солнце, открывается превосходный вид на место древнего города. Сегодня здесь нет ничего, кроме открытого пространства, заросшего кустарником, и небольших, чахлых деревьев.

Когда Готама приходил сюда из Капилаваттху приблизительно в 450 г. до н. э., он оказывался в одном из самых густонаселенных и процветающих городов того времени. Раджагаха был оживленным торговым городом. Горячие источники служили для жителей постоянным источником воды. Это был промышленный город с железными и медными рудниками неподалеку, большим гарнизоном и мощными фортификационными сооружениями. Сюда также стекались монахи и отшельники, которые обсуждали свои учения в его парках, уединялись в холмах для практики аскетизма и блуждали по улицам, собирая милостыню. Отсюда Бимбисара управлял царством Магадха. Он был сильным и – насколько можно судить – уважаемым монархом. Чтобы укрепить союз с Косалой, его главным политическим соперником, Бимбисара женился на сестре царя Пасенади, принцессе Дэви.

Согласно Сутта Нипате, одному из самых древних текстов палийского канона, царь Магадхи увидел с крыши своего дворца Готаму, спокойно идущего по улицам города. Он приказал своим слугам разузнать, кто этот человек и где он остановился. Затем он отправился на колеснице к холму Пандава, чтобы встретить его. Он сказал: «Ты молод и прекрасен, в расцвете своей юности, высокородный царевич, который должен украшать армию во главе предводителей. Я с радостью дарую тебе богатство и почет. Скажи мне: где ты родился?» Готама объяснил, что он был уроженцем Косалы, потомком «солнечного рода», из племени сакьев, народа, который жил на склонах Гималаев. Но он отклонил предложение царя. «Я уверен в своем отречении от мира, – сказал он Бимбисаре. – Мое сердце радуется борьбе, которую я веду».

В чем заключалась эта борьба? Мы знаем только то, что он провел некоторое время в общинах двух учителей: Алары Каламы и Уддаки Рамапутты. Первый обучал его однонаправленной концентрации на «небытии», а второй – на «ни-восприятии-ни-не-восприятии». Скорее всего, это были йогические техники, позволяющие разорвать все связи с феноменальным миром и достичь единения с Брахманом, абсолютной и трансцендентной реальностью. Готама достиг совершенства в этих медитативных практиках, и каждый учитель хотел, чтобы он разделил с ними бремя руководства общинами. Но он понял, что сколько бы времени он ни оставался в этих глубочайших трансовых состояниях, они не могли дать ему того покоя, которого он искал. «Не найдя пользы в этих учениях, – сказал он, – я оставил их и ушел».

Еще нам известно, что он предавался жесточайшему аскетизму. Он вспоминал: «Я принимал только чуть-чуть пищи, немного бобового супа, супа из чечевицы, вика или гороха. Моё тело сильно истощилось. Из-за того, что я так мало ел, мои члены стали похожи на сочленения стеблей лозы или бамбука… Моя спина стала похожа на горб верблюда… Мои рёбра выперли наружу, как балки старого покошенного сарая. Блеск моих глаз утонул в глазницах, подобно блеску воды в глубоком колодце… Кожа моей головы сморщилась и иссохла, подобно тому, как зелёная горькая тыква высыхает и сморщивается на жаре и ветре… Кожа моего живота настолько прилипла к позвоночнику, что, когда я трогал живот, то мог ухватить и позвоночник… Когда я писал или испражнялся, я прямо там же падал лицом вниз… Когда я хотел облегчить тело, потерев его члены руками, волосы – сгнившие на корню – выпадали там, где я тер».

Это подробное описание самоумервщления описывает человека на грани безумия, находящегося в разладе со своим телом, отчаянно ищущего трансцендентного. Впоследствии он признавал: «Через эти мучительные аскетические практики я не достиг какого-либо высшего состояния сознания или отличия в знании и постижении». И он спрашивает: «Может ли существовать иной путь к пробуждению?» Тогда он вспоминает время, когда он у себя дома сидел под миртовым деревом и вдруг «вошёл и пребывал в первой джхане: восторг и счастье… сопровождались направлением ума и удержанием ума». Такое удовольствие, он понял, не является чем-то, чего стоит избегать. Оно могло бы даже позволить ему решить свою дилемму. Но этого удовольствия «трудно достичь с настолько истощённым телом. Что если я приму какую-нибудь твёрдую пищу: немного риса и каши?» Так он и поступил тогда.

Эта история отвечает интересам тех, для кого важен образ Готамы как отрекшегося от мира отшельника, который отверг все духовные практики своего времени. Из нее следует, что его достижения в йогических практиках и слава великого йогина позволяли ему организовать свое религиозное движение, но были совершенно бесполезны для формулирования собственных идей. Создается такое впечатление, что в течение этих шести лет Готама действительно только и делал, что экспериментировал с трансовыми состояниями и самоумервщлением. Нет никаких упоминаний о спорах и дебатах, которые он мог вести с другими отшельниками, ничего не говорится о философских и религиозных темах той эпохи или надеждах и тревогах, которые заботили Готаму. Поэтому не ясно, почему, когда он начинает проповедовать, язык его бесед и наставлений настолько самобытен по стилю и содержанию. Готама говорит уверенно, иронично, иногда шутливо, неметафизичнои прагматично. За время становления своего учения он четко и уверенно дистанцировался от идей и ценностей брахманистской традиции. Но как это произошло, мы точно не знаем.

...


Создается такое впечатление, что в течение этих шести лет Готама действительно только и делал, что экспериментировал с трансовыми состояниями и самоумервщлением. По прошествие времени за время становления своего учения он четко и уверенно дистанцировался от идей и ценностей брахманистской традиции

С. Бэчелор - Исповедь буддийского атеиста 10. Против течения

ВЫРВАВШИСЬ из объятий узких, обветшалых улиц Гая, г-н Хан и я въезжаем на дорогу, которая идет вдоль огромного песчаного русла реки Неранджара в Бодх-Гая. Так сегодня называется Урувела, место пробуждения Сиддхаттхи Готамы. Мы продвигаемся в гостеприимный паломнический город, суетливый, шумный, грязный и растянувшийся на многие километры. Самолет ревет над головой, неся на борту паломников из Коломбо или Бангкока в местный аэропорт. Отели высшей категории соседствуют с ветхими пансионами; буддийские храмы всех мастей виднеются за высокими стенами и коваными воротами. Монахи, монахини и миряне со всей Азии, западные жители, щеголяющие различными буддийскими атрибутами, заполняют улицы, по которым за ними тащатся нищие, прокаженные и инвалиды, звенящие монетами в консервных банках. А на другой стороне большого города на полях возводятся новые стройплощадки. Буддизм переживает бум в этом небольшом районе Бихара.

Я не ступал на землю Бодх-Гая уже почти тридцать лет. В декабре 1974 года я ехал ночным поездом от Патанкота до Г ая, лежа на веревочной багажной полке вагона третьего класса. Последние 16 километров от Гая я ехал в относительной роскоши велотакси. Мне было двадцать лет, я не был женат и все еще жил в Дхарамсале. В июне того года я стал послушником.

Я должен был получить здесь посвящение Калачакры от Далай-ламы.

В то же самое время приблизительно сто тысяч тибетцев, бутанцев, ладакцев и сиккимцев также собирались с Гималаев в сонную индийскую деревню. Они разбили огромный, грязный палаточный лагерь среди полей и деревьев вдоль берегов реки Неранджара. Прошел слух, что это будет последнее посвящение Калачакры от Его Святейшества. Одновременно с этим в первый раз значительное число западных буддистов должны былы получить его.

Кроме высокого храма Махабодхи возле знаменитого фикусового дерева, в Бодх-Гая тогда были одна грунтовая дорога, разбросанные то там то сям другие храмы и вихары, которые обслуживали паломников из Таиланда, Бирмы и Японии, и горстка магазинов, где продавались буддийские религиозные предметы. Основным видом транспорта был велосипед. Изредка мог проехать джип или машина дипломата в облаке пыли, распугивая цыплят и заставляя спящих дворняжек приоткрыть один глаз. Вместе с некоторыми другими инчи я жил на близлежащей ферме и спал на связках соломы в кирпичной надворной постройке, которая пахла скотиной.

Посвящение заняло несколько дней и проходило без перевода. Я пытался следить за ходом церемонии, как геше Даргье описывал ее нам перед тем, как мы покинули Дхарамсалу, но больше мое внимание привлекала бутанская семья рядом со мной в их пурпурно-полосатых кирах и гхо, мягких ботинках и экзотических головных уборах. Большую часть времени они болтали, спорили, смеялись, играли с детьми и чем-то перекусывали. На слова Далай-ламы, сидящего на драпированном парчой троне, они почти не обращали внимания. Для них это был карнавал, неожиданная возможность расслабиться и весело провести вместе время, а не строгий религиозный обряд. Только монахи в бордовых рясах в передних рядах и мрачные западные буддисты в задних рядах сидели неподвижно с плотно закрытыми глазами и, казалось, относились ко всему очень серьезно. В конце посвящения мы выстроились в очень длинную очередь (еще одна возможность для толкотни и веселья) и долго проходили перед Его Святейшеством, чтобы каждый мог предложить ему катаг (ритуальный шарф), получить благословляющее прикосновение к голове и красный шнурок, чтобы обвязать его вокруг запястья.

Когда все закончилось, толпы паломников испарились, и Бодх-Гая вернулся к своей обычной вялой жизни. Я отправился в бирманскую вихару на краю деревни, где провел три недели, в тишине практикуя внимательность к телу и чувствам под руководством г-на Гоенки.

Я рад, что исповедую религию, в которой почитают дерево. Величественный фикус, чьи пышные ветви предоставляют тень всем, кто обходит храм Махабодхи по белой мраморной кладке под ним, не обращает внимания на паломнический бизнес, который разросся вокруг за последние годы. Он не возражает против того, что его огромный ствол обернут яркими атласными тканями, ветви увешаны молитвенными флагами, а опавшие листья собирают благочестивые дети. Под ветвями этого дерева – далекого потомка того, под которым сидел Готама – прошло множество людей: индуистские священники, использовавшие примыкающий храм в качестве святилища Шивы; археологи Раджа, которые вновь открыли храм в девятнадцатом веке; Анагарика Дхармапала, ланкийский реформатор, который поклялся возвратить дерево, храм и окружающие памятники буддистам; тысячи тибетцев, бежавших с Далай-ламой через горы в 1959 году; миллионы бывших индийских неприкасаемых, которые приняли буддизм, чтобы выйти из презираемой касты, и такие случайные западные новообращенные, как и я сам.

«Эту Дхамму, которую я постиг, – сказал Готама, описывая свое пробуждение под ветвями первого дерева – , трудно увидеть, она глубока, трудна для понимания, тиха и превосходна, не ограничивается мыслью, тонка, доступна лишь мудрым. Но люди полагаются на свое место: они находят удовольствие в своем месте и упиваются своим местом. Трудно таким людям увидеть эту основу: взаимообусловленность, зависимое происхождение.

Это описание человека, который отправился в странствие и достиг своего места назначения. То, что он нашел, было очень странным и незнакомым, трудно поддающимся концептуализации или выражению в словах. Но в то же время он понял, что другие должны испытать то же, что и он. Ибо осознанная им истина, «взаимообусловленность» – когда одни вещи дают начало другим вещам, – в определенном смысле довольно очевидна. Все знают, что семена дают начало растениям и яйца дают начало цыплятам. И все же он утверждал, что «зависимое происхождение» чрезвычайно трудно увидеть.

...


Осознанная Готамой истина, «взаимообусловленность» – когда одни вещи дают начало другим вещам, – в определенном смысле довольно очевидна. Все знают, что семена дают начало растениям и яйца дают начало цыплятам. И все же он утверждал, что «зависимое происхождение» чрезвычайно трудно увидеть


Почему? Потому что все люди не видят фундаментальной обусловленности своего существования, будучи ослепленными привязанностью к своему месту. Чье-либо место – это то, с чем человек наиболее сильно связан. Это основа, на которой возводится все строение личности. Она формируется, поскольку человек идентифицирует себя со своим физическим местонахождением и социальным положением, религиозными и политическими ценностями в силу инстинктивной убежденности в том, что он представляет собой индивидуальное эго.

Место – это то, на чем мы стоим и откуда высказываемся против того, что, как нам кажется, угрожает всему, что есть «мое». Это наше отношение к миру: оно охватывает все, что лежит по эту сторону границы между «я» и «ты». Привязанность к своему месту дарит ощущение постоянства и надежности посреди совсем непостоянного и ненадежного существования. Мы боимся потерять свое место, потому что для нас это означает, что все близкое и дорогое нам может быть уничтожено хаосом, бессмыслицей или безумием.

...


Все люди не видят фундаментальной обусловленности своего существования, будучи ослепленными привязанностью к своему месту. Чье-либо место – это то, с чем человек наиболее сильно связан. Это основа, на которой возводится все строение личности


Поиски Готамы привели его к отречению от всего, что привязывало его к своему месту: от своего царя, родины, социального положения, семьи, убеждений, представления о собственной самости (телесной или духовной), – но это не привело к психическому расстройству. Поскольку, отказавшись от своего места (ālауа), он достиг основы (tthāna). Но эта основа не походит на твердое основание места. Это зависимая, изменчивая, неопределенная, непредсказуемая, захватывающая и ужасающая основа, которая называется «жизнью». Жизнь – это безосновная основа: едва она появляется, как тут же исчезает только для того, чтобы обновить себя, но незамедлительно разрушиться и снова обратиться в ничто. Она бесконечно утекает, как река Гераклита, в которую нельзя вступить дважды. Если вы пытаетесь ухватить ее, она просачивается между вашими пальцами.

...


Поиски Готамы привели его к отречению от всего, что привязывало его к своему месту: от своего царя, родины, социального положения, семьи, убеждений, представления о собственной самости (телесной или духовной), – но это не привело к психическому расстройству. Поскольку, отказавшись от своего места (ālауа), он достиг основы (tthāna)


...


Жизнь – это безосновная основа: едва она появляется, как тут же исчезает только для того, чтобы обновить себя, но незамедлительно разрушиться и снова обратиться в ничто


Эта безосновная основа не есть отсутствие поддержки. Просто она поддерживает вас по-другому. Если место может связать вас и закрыть вас от всего окружающего, жизнь позволяет вам идти вперед и открывает вас навстречу миру. Она не останавливается ни на мгновение. Чтобы найти в ней поддержку, необходимо относиться к ней по-другому. Вместо того, чтобы крепко стоять на ногах и держаться обеими руками за свое привычное место ради чувства уверенности и безопасности, вы должны камнем броситься в ее мерцающий поток и плыть по ее течению, как быстрая рыба. Готама называл этот опыт «вступлением в поток»

Пробуждение Готамы означало радикальную смену мировоззрения, а не обретение некого высшего знания. Он не использовал слова знание и истина, чтобы описать его. Он говорил только об осознании обусловленной основы – взаимообусловленности, «зависимого происхождения», – которая до тех пор была скрыта его привязанностью ко всему постоянному. Хотя такое пробуждение обязано привести к переоценке того, что каждый «знает», само пробуждение не является познавательным актом. Это, прежде всего, экзистенциальная смена жизненных установок, радикальное изменение внутри себя и по отношению к другим людям и окружающему миру. Готама не получил готовые ответы на главные вопросы жизни, но теперь он мог ответить на них с совершенно новой точки зрения.

...


Жизнь позволяет вам идти вперед и открывает вас навстречу миру. Она не останавливается ни на мгновение. Вместо того, чтобы крепко стоять на ногах и держаться обеими руками за свое привычное место ради чувства уверенности и безопасности, вы должны камнем броситься в ее мерцающий поток и плыть по ее течению, как быстрая рыба. Готама называл этот опыт «вступлением в поток»


Чтобы строить жизнь на этой вечно движущейся основе, нужно, в первую очередь, прекратить быть зацикленным на том, что происходило в прошлом и что может произойти в будущем. Нужно более ярко переживать то, что происходит здесь и сейчас. Не нужно отрицать реальность прошлого и будущего. Но необходимо по-новому относиться к непостоянству и бренности жизни. Вместо того, чтобы тосковать о прошлом и мечтать о будущем, необходимо нынешний момент воспринимать как результат прошлого и причину будущего. Готама призывал не погружаться в вечное, мистическое здесь-и-сейчас, но решительно встречаться с обусловленным миром, который раскрывается перед нами каждое новое мгновение.

...


Чтобы строить жизнь на вечно движущейся основе, нужно прекратить быть зацикленным на том, что происходило в прошлом и что может произойти в будущем. Нужно более ярко переживать то, что происходит здесь и сейчас. Необходимо нынешний момент воспринимать как результат прошлого и причину будущего


Переживание того, что происходит в настоящем, требует постоянной практики внимательности, которую Готама называл «единственным путем», ведущим к достижению концентрации на настоящем и чуткости, которые оптимально подходят для существования на безосновной основе. Он говорил, что внимательность (сати) основывается (patthāna) на всем, что возникает в теле, чувствах и уме, а так же и во внешнем мире. Внимательность должна осознавать то, что происходит в данный момент. Это противоположно повседневному опыту, когда мир проходит перед глазами как будто в тумане или когда мы, напротив, переживаем события с такой интенсивностью, что реагируем прежде, чем успеваем подумать.

Внимательность полностью сосредоточивается на данных ежедневного опыта. В ней нет ничего трансцендентного или божественного. Она служит противоядием против теизма, лекарством от сентиментального благочестия, отточенным скальпелем для опухоли веры в сверхъестественное. «Когда монах делает долгий выдох, – говорил Готама, – он осознает: “Я делаю долгий выдох”. Делая короткий вдох, он осознает: “Я делаю короткий вдох”». Такой человек действует в полном сознании, когда смотрит вперед и когда отводит взгляд, когда сгибает и разгибает свои члены, носит свое одеяние и переносит свою миску, когда ест, пьет и пробует на вкус, испражняется и мочится, идет, стоит, сидит, засыпает, просыпается, говорит и хранит молчание.

Нет ничего низкого или приземленного, что было бы не достойно внимательности. Она принимает в качестве объекта все, что возникает в поле зрения сознания, независимо от того, насколько неприятно или болезненно оно может быть. Не нужно искать или надеяться обрести некую истину, скрывающуюся за явлениями. Имеет значение только то, что происходит, и как вы на это реагируете.

...


Не нужно искать или надеяться обрести некую истину, скрывающуюся за явлениями. Имеет значение только то, что происходит, и как вы на это реагируете


Уделяя внимание тому, что происходит внутри и вокруг него, Готама объял всю совокупность взаимозависимо возникающих событий. Его пробуждение было результатом не только одного интеллектуального теоретизирования, но и постоянного, сосредоточенного внимания к своему опыту. Основа, которой он достиг, подарила ему новый взгляд на жизнь, родившийся из готовности принять взаимозависимое происхождение. Тем, продолжал он свои рассуждения, «кто восхищается и упивается своим местом, также трудно увидеть эту основу: усмирение желаний, исчезновение жажды, привязанности, прекращение, нирвану».

Кажется, что-то остановилось глубоко внутри Готамы. Он освободился от жизни в этом мире с ограниченной точки зрения своего места. Он мог оставаться полностью погруженным в бурлящий поток событий, и при этом его не беспокоили порождаемые ими желания и страхи. Полный покой лежал в основе этого видения вселенной, необычное устранение знакомых привычек, отсутствие – по крайней мере, временное – беспокойства и суматохи. Он нашел способ бытия в этом мире, который не был обусловлен жадностью, ненавистью или неведением. Это была нирвана. Теперь перед ним открылся путь взаимодействия с миром с точки зрения непривязанности, любви и истины.

...


Кажется, что-то остановилось глубоко внутри Готамы. Он мог оставаться полностью погруженным в бурлящий поток событий, и при этом его не беспокоили порождаемые ими желания и страхи. Полный покой лежал в основе этого видения вселенной. Теперь перед ним открылся путь взаимодействия с миром с точки зрения непривязанности, любви и истины


Сущность пробуждения Готамы состояла в его окончательном принятии обусловленности бытия. «Тот, кто постигает зависимое происхождение, – говорил он, – постигает Дхамму; а тот, кто постигает Дхамму, постигает зависимое происхождение». Он осознал, что и он сам и окружающий мир представляют собой изменчивые, обусловленные события, которые возникли из других изменчивых, обусловленных событий, но которые не были обязаны произойти. Если бы он сделал другой выбор, все могло повернуться иначе. «Оставьте прошлое, – сказал он страннику Удайину. – Оставьте будущее. Я научу вас Дхамме: когда это существует, оно приходит к существованию; с возникновением этого, это возникает. Когда это не существует, оно не приходит к существованию; с прекращением этого, это прекращается».

Сиддхаттха Готама отверг представление, что свобода или спасение заключаются в получении привилегированного доступа к вечному, необусловленному источнику или основанию, будь то мировая душа или Бог, Чистое сознание или Абсолют. Свобода, для Готамы, означает свободу от жадности, ненависти и от неведения. Кроме того, такое освобождение (нирвану) можно обрести не путём ухода из мира, а путём глубокого постижения его обусловленной природы.

...


Сущность пробуждения Готамы состояла в его окончательном принятии обусловленности бытия. Свобода, для Готамы, означает свободу от жадности, ненависти и от неведения. Такое освобождение (нирвану) можно обрести не путём ухода из мира, а путём глубокого постижения его обусловленной природы


Брахманы того времени утверждали, что человека оживляет вечная душа или самость (атман), природа которой идентична трансцендентной, совершенной реальности Брахмана (Бога). Эта идея весьма соблазнительна, ведь согласно этой идее мы действительно никогда не умрем. И она убедительна, потому что ее, как кажется, подтверждает наша естественная интуиция, что мы являемся неизменяющимися свидетелями вечно меняющегося опыта. Стайка скворцов в небе, вкус персика или мелодия Шестого бранденбургского концерта Баха могут прийти и уйти, но ощущение тождественности того, кто воспринимает все эти вещи, остается тем же самым.

С самого раннего детства и до сих пор я интуитивно убежден, что одно и то же сознание было и продолжает оставаться свидетелем каждого события моей жизни. Когда я смотрю на свои детские фотографии или размышляю о том, как я вырос и изменился за эти годы, я понимаю, что этот вечный свидетель не может быть тем же самым, что и озадаченный маленький мальчик, непослушный подросток, благочестивый молодой монах или скептичный человек средних лет. Все эти мои ипостаси являются только различными проявлениями моего «эго» или «личности», но не имеют никакого отношения к основе, неизменной самости, которая знает и помнит эти вещи.

В то же время одно из самых тревожных воспоминаний моего детства связано со случаем, когда моя мать, сама того не ведая, подорвала мою инстинктивную уверенность в том, что значит быть «мной». Было Рождество, мне было около шестнадцати. Моя мать и ее сестра, тетя Бетти, листали альбом с фотографиями за кухонным столом. Они остановились на снимке человека в военном френче – глаза прищурены от солнца, трубка зажата между зубов. Мать сказала мне: «Если бы все сложилось иначе, он мог бы стать твоим отцом». Я подумал: Но если бы этот человек был моим отцом, то был бы я собой? Я размышлял: если бы какой-то другой из бесчисленных сперматозоидов моего настоящего отца оплодотворил яйцеклетку моей матери, тот ребенок, который родился бы от такого смешения хромосом, был бы мной или нет? А если бы этот сперматозоид попал в яйцеклетку в какое-то другое время, был бы этот ребенок мной?

Несмотря на эти проблески осознания собственной обусловленности, убежденность в том, что я был неизменным, вечным свидетелем жизни, оставалась для меня столь же устойчивой и самоочевидной, как знание, что солнце встает каждое утро на востоке и заходит на западе. Кажется, я предрасположен воспринимать свою самость и мир таким образом. Но, несмотря на бесспорную очевидность того, что я вижу, я знаю, что движется Земля, а не Солнце. Готама сделал в отношении самости то же, что Коперник в отношении Земли: он поставил ее на ее законное место, хотя она по-прежнему представляется нам такой же, как и раньше. Готама не в большей степени отрицал самость, чем Коперник отрицал существование Земли. Просто вместо представления о ней как о фиксированной, независимой точке, вокруг которой вращается все остальное, он осознал, что самость – это изменчивый и обусловленный процесс, как и все остальное в этом мире.

...


Готама сделал в отношении самости то же, что Коперник в отношении Земли: он поставил ее на ее законное место, хотя она по-прежнему представляется нам такой же, как и раньше. Готама не в большей степени отрицал самость, чем Коперник отрицал существование Земли. Просто вместо представления о ней как о фиксированной, независимой точке, вокруг которой вращается все остальное, он осознал, что самость – это изменчивый и обусловленный процесс, как и все остальное в этом мире


Представление, что человек состоит из вечной духовной сущности, временно соединенной с порочным и преходящим телом, было широко распространено по всему древнему миру. От Варанаси до Афин мудрецы и философы полагали, что после физической смерти душа перерождается согласно своим благодеяниям или злодеяниям в виде человека, животного или какой-то другой формы жизни. Поэтому спасением считалось освобождение души от тела, которое достигалось посредством аскетической жизни, философских размышлений и медитативных практик. Предполагалось, что эти духовные упражнения должны приводить человека к постижению, что истинная природа души не имеет никакого отношения к телу, но тождественна трансцендентной природе Бога. Поэтому цель человеческой жизни состоит в мистическом единении отдельной души с Абсолютом.

«Неразумные следуют внешним желаниям, – говорится в древнеиндийской Катха Упанишаде, – и попадают в распростертые сети смерти. Мудрые же, узрев бессмертие, не ищут здесь постоянного среди непостоянных вещей…. Когда прекращаются все желания, обитающие в сердце, смертный становится бессмертным и достигает Брахмана здесь». «А пока мы живы, – говорил в Федоне древнегреческий современник Готамы Сократ, – мы, по-видимому, будем ближе всего к знанию, когда как можно больше ограничим свою связь с телом и не будем заражены его природою, но сохраним себя в чистоте до той поры, пока сам Бог нас не освободит».

Готама утверждал, что его пробуждение к осознанию обусловленной природы жизни шло «против течения». Пробуждение было парадоксальным. Оно шло вразрез с инстинктивным представлением, что ты являешься неизменным свидетелем опыта. Оно противоречило вере в вечную душу и косвенным образом – в трансцендентную реальность Бога. Вместо удаления от мира ради единения с Богом, Готама призывал своих последователей обращать пристальное, проникающее в суть вещей внимание на возникновение и исчезновение самого феноменального мира. Способ, которым он представил практику медитации, переворачивал с ног на голову мудрость того времени. Он не учил обращать внимание внутрь себя, чтобы изучать природу своей души. Он говорил своим ученикам, чтобы они чутко ощущали свое тело, спокойно воспринимая то, что воздействует на чувства в тот или иной момент времени, отмечая для себя появление и исчезновение ощущения, его мимолетность, его нейтральность, приятность или болезненность, его очарование и его ужас.

...


Готама утверждал, что его пробуждение к осознанию обусловленной природы жизни шло «против течения». Пробуждение было парадоксальным. Оно шло вразрез с инстинктивным представлением, что ты являешься неизменным свидетелем опыта. Способ, которым он представил практику медитации, переворачивал с ног на голову мудрость того времени


Чтобы описать практику внимательности, он использовал практичные и почерпнутые из повседневного опыта метафоры. Он сравнивал созерцателя с умелым плотником и мясником, которые научились использовать свои инструменты с необыкновенной точностью и могут обработать кусок древесины или разделать тушу с минимальной потерей сил и максимальной пользой. Он описывает внимательность не как пассивное сосредоточение на единственном, постоянном объекте, но как обновленное отношение к изменчивому, сложному миру. Внимательность – это умение, которое можно в себе развить. Это выбор, действие, реакция, порождаемые спокойным, но пытливым умом. Кроме того, внимательность – это чуткое, внимательное отношение к особой структуре собственного и чужого страдания.

Учение Готамы было пощечиной ортодоксальным учителям своего времени. Поэтому сразу после своего пробуждения он заметил, что ему будет «утомительно и трудно» учить других. В конце концов, люди стремятся к вечной жизни и не хотят признавать неизбежность смерти; они хотят счастья и избегают боли; они хотят сохранять свое самосознание, а не вскрывать противоречия в его изменчивых и безличных компонентах. В его учении парадоксально все: и то, что бессмертие можно переживать каждое мгновение, когда мы освобождаемся от смертельной хватки жадности и ненависти; и то, что счастье в этом мире возможно для тех, кто понимает, что этот мир не может принести счастья; и то, что полностью индивидуализированной личностью становится только тот, кто отказался от веры в бытие самости.

...


Сиддхаттха Готама был инакомыслящим, радикалом, бунтарем. Он отказывался играть роль пробужденного гуру, который требует некритического поклонения, прежде чем приобщить своих учеников к учениям, предназначенным для духовной элиты.


Сиддхаттха Готама был инакомыслящим, радикалом, бунтарем. Он не хотел иметь ничего общего со священнической религией брахманов. Он отвергал ее богословие из-за его запутанности, ее ритуалы – из-за их бессмысленности, общественное устройство и законы – из-за их несправедливости. Но он прекрасно понимал ее внутреннюю привлекательность для людей, ее влияние на человеческие разум и сердце. Он отказывался играть роль пробужденного гуру, который требует некритического поклонения, прежде чем приобщить своих учеников к учениям, предназначенным для духовной элиты. Но он не мог молчать. Наступил момент, когда он должен был действовать. Он понял, что должны быть люди, «у которых не так засорены глаза», кто поймет его. Поэтому он оставил свое дерево в Урувеле и пошел в Варанаси, где, как он знал, некоторые из его бывших товарищей, пять брахманов из племени сакьев, оставались в Оленьем парке [5] возле деревни Исипатана.

С. Бэчелор - Исповедь буддийского атеиста 11. Очищение пути

ОСЕНЬЮ 1989 года, пока мы с Мартиной временно не вели ретриты в Гайя-хаусе, медитационном центре возле Шарпхэма, я от скуки просматривал небольшую коллекцию книг, пожертвованных библиотеке центра. Я натолкнулся на почти шестисотстраничную книгу в тканевом переплете под названием Очищая путь, написанную неким Ньянавира Тхерой, о котором я никогда не слышал, отпечатанную на частном печатном станке в Коломбо на Шри-Ланке и изданную в Бангкоке издательством Фанни паблишинг лимитед партнершип.

Я открыл толстый том наугад и начал читать письмо, написанное Роберту Брэйди, молодому библиотекарю Британского посольства в Коломбо, от 3 декабря 1964. «Как иногда раздражает учение Будды! – писал Ньянавира. – Вот вы побывали в ашраме и выучили или познали Великую Истину, что “реальность есть сознание”, а вот я теперь должен вас разочаровать, потому что Будда говорит (я немного упрощаю) “Без материи, без чувства, без восприятия, без импульсов невозможно, чтобы существовало сознание”». Ньянавира затем подкрепляет эти слова из палийского канона цитатой из Жан-Поля Сартра, в которой аналогичным образом утверждается, что сознание всегда есть сознание чего-то. «Из этого вы можете видеть, – пишет он далее, – почему я настроен чрезвычайно антимистически. И это объясняет, почему, с западной точки зрения, я не религиозный человек».

Я самостоятельно пришел к тому же выводу, что практика буддийской медитации не является поисками мистического опыта. Я также понимал, что чувствую себя «религиозным человеком» всё меньше и меньше. Ибо Готама не допускал никакой трансцендентной реальности – независимо от того, называете ли вы ее

Богом, самостью или сознанием – и призывал вместо этого созерцательно исследовать сложный, изменчивый и конкретный мир, который присутствует в наших чувствах здесь и сейчас. «Я не отрицаю, что у нас может быть “опыт присутствия Бога”, – писал Ньянави-ра Брэйди пятью днями позже. – Сегодня очень модно считать, что современная наука доказывает учение Будды. Это грубая ошибка. При этом предполагается, что Будда окончательно решил вопрос трансцендентности (самости) или Трансцендентности (Бога), став предтечей безличного научного метода. Но это полная чушь, а главное, это превращает Дхамму в своего рода логический позитивизм, а меня самого – в своего рода Бертрана Рассела в рясе. Нет – сверхъестественный опыт столь же реален, как сексуальная или романтическая любовь или эстетический опыт; и вопрос, на который нужно ответить, состоит в том, указывают ли эти явления на некую трансцендентную реальность или та вечность, свидетельством которой они служат, есть заблуждение».

...


Я самостоятельно пришел к выводу, что практика буддийской медитации не была поисками мистического опыта


Кем бы ни был Ньянавира Тхера, я находил в нем родственную душу. Я взял книгу Очищая путь домой и прочитал ее от корки до корки. Я был очарован стилем письма – сардоническим тоном, всесторонней эрудицией, почти черным чувством юмора – и, прежде всего, мятежной искренностью автора. До того ни одна буддийская книга на английском языке не вызывала во мне такую бурю эмоций.

Я хотел больше узнать о Ньянавира Тхере. Я наводил справки у монахов Шри-Ланки, рылся в библиотеках и архивах буддийских центров в Англии, связывался с людьми, которые могли бы знать его, и даже отыскал его внучатую племянницу в Лондоне. Я узнал, что Нья-навира Тхера был англичанином. Он родился в 1920 году под именем Гарольд Массон в аристократической военной семье. Единственный ребенок, склонный к перепадам настроения и самоанализу, он рос в каменном особняке в Гемпшире. В 1938 году его приняли в Колледж Магдалины в Кембридже, где он изучал математику, а затем – современные языки. Он поступил на военную службу в начале второй мировой войны и в 1941 году стал офицером разведки. Первоначально он нес службу в Алжире, а позже – в Италии. В его обязанности входил допрос военнопленных. В 1945 году он был госпитализирован в Сорренто, где увлекся недавно опубликованной книгой по буддизму под названием La dottrina del risveglio (Доктрина пробуждения ) итальянца Юлиуса Эволы.

На первый взгляд, Юлиус Эвола был самым невероятным защитником буддизма. Когда двадцатипятилетний капитан Массон читал La dottrina del risveglio на своей больничной койке в Сорренто, он еще не знал, что Эвола был в Вене – он бежал из Италии после падения Муссолини – и переводил масонские тексты для гиммлеровского общества Аненербе, нацистской организации, занимающейся установлением исторического превосходства арийской расы. Члены Аненербе предполагали, что Сиддхаттха Готама мог иметь арийское происхождение, и в 1938 году организация отправила в Тибет экспедицию под руководством хауптштурмфюрера СС Эрнста Шефера с целью обнаружения новых доказательств. Немцы провели два месяца в Лхасе в начале 1939 года, измеряя черепа и черты лица тибетцев и собирая буддийские тексты. Они не встретили недавно обнаруженного четырехгодовалого Далай-ламу, который все еще жил в деревне у своих родителей возле китайской границы, готовясь к своему отъезду для возведения на престол в Лхасе. Интерес Эволы к буддизму, однако, был вызван его убеждением, что учение палийского канона сохранило истинный арийский дух аскетической самодисциплины, который был «чрезвычайно аристократичным», «анти-мистичным», «антиэволюционистским» и «мужественным». По мнению Эволы, эта арийская традиция была в значительной степени потеряна на Западе из-за «влияния на европейские религии понятий семитского и азиатско-средиземноморского происхождения».

После службы пехотинцем во время первой мировой войны Эволой, как многими из его поколения, завладело «чувство несостоятельности и тщетности целей, которыми обычно движима человеческая деятельность». В результате он стал абстрактным художником, членом дадаистского движения и другом его основателя, румына Тристана Цары. К 1921 году он разочаровывается в дадаизме и отвергает изобразительное искусство, потому что оно не способно разрешить его душевные муки. Он экспериментировал с наркотиками, которые позволяли ему достичь «состояний сознания, частично выходящих за пределы физических чувств… часто приближающихся к сфере визионерских галлюцинаций и возможно, даже безумия». Эти опыты только ухудшали его затруднительное положение, усиливая чувство распада личности и хаоса, пока он не дошел до того, что решил в возрасте двадцати трех лет совершить самоубийство.

От этого шага его спасло чтение отрывка из Собрания средних наставлений палийского канона, в котором Будда говорит: «Кто думает об угасании: «Это мое угасание», и радуется угасанию, тот, говорю я, не ведает угасания». Для Эволы это было «как внезапное пробуждение»: «Я понял, что мое желание покончить со всем этим, убить себя, было одной из цепей – “неведением” в противоположность истинной свободе». Эвола, однако, не стал буддистом. Он считал написание La dottrina del risveglio расплатой за «долг» перед Буддой за свое спасение от самоубийства.

Как напишет Гарольд Массон три года спустя в предисловии к своему английскому переводу, в книге Эволы его привлекло то, что она «воскресила первоначальный дух буддизма» и прояснила «некоторые из неясных представлений, которые скопились вокруг центральной фигуры, принца Сиддхартхи, и вокруг его учения». Ее «подлинное значение», по его мнению, однако, состоит в «ее поощрении практического применения учения, которое в ней описывается».

Гарольд Массон не был одинок в своей любви к книге Эволы. Осберт «Берти» Мур, такой же капитан разведки, только пятнадцатью годами его старше, также был очарован этой работой. В письме своему другу Берти писал, что La dottrina del risveglio была «лучшим исследованием о буддизме, из тех, с которыми он до сих пор встречался, удивительно ясным, объективным и полным.

Берти Мур родился в 1905 году в обедневшей аристократической семье на крошечном острове Треско, входящем в архипелаг Силли недалеко от берегов Корнуолла. Он не получил полного систематического образования в детстве, но показал замечательные лингвистические способности, благодаря которым ему назначили стипендию в Эксетер-Колледж в Оксфорде, где он изучал современные языки. Благодаря его совершенному владению итальянским языком его назначили в военнуюку, и он встретился с Гарольдом Массоном в Казерте, союзнической штаб-квартире возле Неаполя, где они были заняты «чрезвычайно интересной работой» – допросами высокопоставленных итальянских фашистов. (Интересно, как бы они реагировали, если бы Юлиус Эвола предстал перед их трибуналом?) Скромный, чуткий и созерцательный по своей природе, во время войны Берти все более и более тянулся к философии и медитации, испытывая растущее отвращение к тому, что он называл «зловонной мешаниной коррупции, эксплуатации и ненависти, которая, как кажется, составляет будущее Европы на следующие пятьдесят лет».

Под воздействием буддийских идей Берти начал сомневаться в нравственности своей работы в военной разведке. Допросы шпионов иногда приводили к казням; не имея нравственных сил участвовать в дальнейших расследованиях, которые могли привести к чьей-то смерти, он попросил старших офицеров освободить его от работы контрразведчика и сказал им, что впредь не будет распространять информацию об известных ему делах. Это могло привести к обвинению в неповиновении и трибуналу, но его начальство все-таки согласилось освободить его от военной службы.

После войны Берти и Гарольд оставались близкими друзьями и снимали вместе лондонскую квартиру в Прайм-Роуз Хилл. Гарольд благодаря личному состоянию проводил дни, переводя книгу Эволы на английский язык, в то время как нуждающийся Берти работал в итальянском подразделении ВВС. Поскольку их обоюдное разочарование и отвращение к послевоенной Великобритании только росли, они начали серьезно обдумывать, к чему ведет их интерес к буддизму. Они узнали о существовании небольшой общины европейских буддийских монахов на Цейлоне (Шри-Ланка). Практически, не оповестив своих друзей, родителей и коллег, Гарольд и Берти неожиданно покинули Англию в ноябре 1948 года.

Позже Ньянавира Тхера писал, что оставить Англию и отправиться на Восток его побудило «желание найти ясную немистическую форму практики». «Западная мысль, – пришел он к выводу, – казалось… колеблется между крайностями мистицизма и рационализма, обе из которых мне были неприятны, а индийские йогические практики – в широком смысле – предлагали возможное решение». По мере углубления его понимания буддизма, эта антизападная позиция становилась более явной. К концу своей жизни он написал: «Учение Будды довольно чуждо европейской традиции, и европеец, принимающий его, становится бунтарем».

24 апреля 1949 года на острове Додандува государства Цейлон Гарольд и Берти были пострижены в буддийские послушники на открытой поляне в островном ските «Эрмитаж» немецким монахом Ньянатилокой Махатхерой. Ньянатилоке (Антону Гуету) был семьдесят один год, и он был самым старшим западным буддийским монахом в мире [6] . Первооткрыватель в исследованиях палийских текстов, он был посвящен в монахи в Бирме в 1904 году – до своего переезда на Цейлон, где он основал монастырь «Остров Эрмитаж» в 1911 году. Ньянатилока дал Гарольду имя «Ньянавира», а Берти – «Ньянамоли».

Ньянамоли начал изучать пали, а Ньянавира посвятил себя практике медитативного сосредоточения (джхана). Но после года интенсивного сосредоточения он заболел тифом, который вызвал хроническую диспепсию в такой тяжелой форме, что иногда он «катался на [своей] постели от боли». Неспособный сидеть неподвижно в медитации, он приступил к чтению бесед Будды и их традиционных комментариев. И чем больше он изучал беседы, тем больше он начинал сомневаться в справедливости комментариев.

Поворотный момент во взглядах Ньянавиры наступил, когда он прочел диалог между Буддой и странником по имени Сивака. В этой беседе Сивака приблизился к Готаме и попросил прокомментировать распространенное представление, что, какие бы чувства ни испытывал человек – удовольствие или боль, – они являются результатом его прошлых деяний (кармы). Это, как Ньянавира знал, было представлением ортодоксального буддизма Тхеравады на Цейлоне. (Этому же меня учили в тибетской традиции.) Но, в ответ на вопрос Сиваки, Будда сказал, что люди, которые придерживаются такого взгляда, «выходят за пределы того, что известно им самим и что считается истиной в мире», и поэтому «ошибаются». Он отметил, что ощущение удовольствия или боли может быть всего лишь результатом слабого здоровья, неблагоприятной погоды, неосторожности или нападения. Даже в таких случаях, когда эти переживания действительно происходят вследствие прошлых деяний, вы должны суметь понять это сами или с помощью других. Будда, таким образом, категорически отвергал одну из центральных догм ортодоксального буддизма и вместо этого предлагал полностью эмпирический взгляд на источники человеческого опыта.

...


Будда категорически отвергал одну из центральных догм ортодоксального буддизма и вместо этого предлагал полностью эмпирический взгляд на источники человеческого опыта.


Для Ньянавиры это «было чем-то вроде шока (хотя отчасти и облегчением)». В конце концов, он стал считать аутентичными только две из трех «корзин» (питак) палийского канона: те, которые содержат беседы Будды (сутта), и монашеские предписания (виная). «Никакие другие палийские тексты, – настаивал он, – вообще не должны считаться авторитетными; и незнание их (и особенно традиционных комментариев) можно признать очевидным преимуществом, потому что остается меньше того, что следует предать забвению». Ньянамо-ли, в отличие от него, предпринял перевод самого великого комментария Буддхагхосы «Путь чистоты» (Вису ддхимагга).

В 1954 году Ньянавира оставил своего друга и монашескую общину «Остров Эрмитаж», чтобы стать отшельником. Он, в конце концов, поселился в уединенной хижине в джунглях близ Бундалы, деревни возле Галле на далеком юге острова Цейлон. Несмотря на слабое здоровье, он продолжал свои исследования палийского канона и практику внимательности. Однако вечером 27 июня 1959 года что-то произошло, что радикально изменило всю его жизнь. Он сделал запись в своем дневнике на пали:

ПРЕКЛОНЯЮСЬ ПЕРЕД БЛАГОСЛОВЕННЫМ, ДОСТОЙНЫМ, ПОЛНОСТЬЮ ПРОБУДИВШИМСЯ. Однажды монах Ньянавира оставался в лесной хижине возле деревни Бундала. В то время, когда он ходил вверх и вниз в первый час ночи, монах Ньянавира очистил свой ум от ограничений и продолжал думать и размышлять и непроизвольно соблюдать Дхамму, как он слышал и изучал ее; и тогда прозрачное и безупречное Око Дхаммы открылось в нем: «Какой бы ни была природа возникновения, все имеет природу прекращения». Будучи последователем учения в течение месяца, он стал тем, кто достиг правильного представления.

Другими словами, Ньянавира был уверен, что он стал «вступившим в поток» и поэтому обрел «независимость от мнений других относительно учения Будды». Он полагал, что прекратил быть путхуджаной (обычным, непробужденным существом) и стал арием, «благородным», для кого было гарантировано конечное освобождение от круга перерождений. Это привело к тому, что он прервал переписку со своим другом Ньянамоли, потому что, как он пишет: «Больше не было ничего, что я мог бы обсуждать с ним, ибо внезапно закончились прежние отношения равенства между нами касательно Дхаммы».

В Ньянавире Тхере меня привлекало то, что он совершенно не стремился писать о буддизме или распространять в мире буддийские идеи. Для него слова буддизм и буддист имели, как он объясняет, «немного неприятный оттенок: они слишком похожи на бирки, которые вешают на коробки, независимо от того, что в них находится». Очищая путь – это просто описание того, куда его вела собственная жизнь. Он утверждал, что его исследование ключевых палийских понятий под названием Заметки о Дхамме, которые составляют центр его книги Очищая путь, «не были написаны так, чтобы потворствовать вкусам людей», но были изложены «таким непривлекательным, по-академически сухим языком, насколько это было возможно». Он говорил, что был бы счастлив, если хотя бы один человек получил какую-то пользу от чтения его исследований.

Я также оказался на этой ничейной земле, которая располагается между научными исследованиями буддизма и общепринятыми положениями буддистов. Никакой подход не может удовлетворить моим потребностям. Чтобы суметь ответить на главные вопросы человеческого существования, Дхамма требует от своих последователей личной преданности, нравственной целостности, медитации и самоанализа, тогда как ученый-буддолог, по замечанию Ньянавиры, может чувствовать себя в безопасности только до тех пор, пока тексты, которые он изучает, «однажды не встанут на дыбы и не посмотрят ему между глаз…. (В самую последнюю очередь придет в голову ученого мысль о проповеди буддизма – это удел таких простых любителей, как я сам)». В то же время труды Ньянавиры задумывались им как открытая критика ортодоксального буддизма Тхеравады, призванная «очистить сутты (беседы) от массы мертвой материи, которая их душит».

Вернувшись в Англию, я мог поступить в университет, получить степень по религиоведению и строить академическую карьеру. Действительно, многие из моих товарищей, которые также обучались у тибетских лам или учителей дзэн в Азии, выбрали эту стезю после снятия сана и возвращения на Запад. Но, по моим ощущениям, академический подход охлаждал мой интерес к буддизму. Чем больше я ценил кропотливую работу ученых по изучению и анализу буддийских текстов, тем меньше я мог заставить себя занять беспристрастную позицию, которая требуется для того, чтобы достичь научной «объективности». Мне казалось, что поступить так было равносильно предательству. Ньянавира говорил, что в его писаниях не было ничего, «что могло бы заинтересовать профессионального ученого, перед которым не встает вопрос личного существования; поскольку ученый обязан избегать или игнорировать частную точку зрения, чтобы установить объективную истину – обезличенный синтез доступных всем фактов».Ньянавиру также привлекали идеи экзистенциализма и феноменологии, представленные в работах Кьеркегора, Гуссерля, Сартра и, в особенности, в Бытии и времени Мартина Хайдеггера. Он высоко ценил этих авторов за то, что они отказались от отстраненного, рационалистического подхода к философии и отдали приоритет вопросам, которые ставит конкретное личное существование. Он утверждал, что никто «никогда не поймет смысла учения Будды, если его никогда не ставили в тупик экзистенциальные вопросы бытия». Поэтому экзистенциалистские философы могут послужить мостом, который поможет современным читателям, не понимающим специфическую терминологию буддизма, понять, как беседы Готамы способны влиять на их собственную жизнь.

...


Поэтому экзистенциалистские философы могут послужить мостом, который поможет современным читателям, не понимающим специфическую терминологию буддизма, понять, как беседы Готамы способны влиять на их собственную жизнь


Я разделял настороженность Ньянавиры по отношению к благочестивым общепринятым догматам буддизма, которые он сравнивал с «массой мертвого материала». В то время как исследователь буддизма может пострадать от избытка объективной незаинтересованности, благочестивый буддист, как правило, страдает от избытка субъективной уверенности. Как я обнаружил в случае со своими тибетскими и дзэнскими учителями, ключевые представления, которые составляют их «символы веры», невозможно подстраивать или совмещать друг с другом. Если вы не готовы принять основные догматы школы, вас не примут в свою традицию. Читая Ньянавиру, я узнал, что ситуация не отличается и в буддизме Тхеравады, где монахи настаивают, что их традиция (основанная на трудах комментатора Буддхагхосы, жившего в V веке н. э.) является окончательным и совершенным изложением учения Будды.

В 1963 году Ньянавира написал: «Я совершенно не способен идентифицировать себя с какой-либо организацией или заинтересованной стороной (даже если это организация сопротивления или проигравшая сторона). Я прирожденный штрейкбрехер». Со мной та же проблема (если это вообще проблема). Чем больше я изучаю и практикую Дхамму, тем больше я отдаляюсь от буддизма как институциональной религии. И чем ближе я узнаю жизнь и учение Готамы, тем меньше я разделяю самодовольную уверенность последователей любых буддийских традиций.

...


Чем больше я изучаю и практикую Дхамму, тем больше я отдаляюсь от буддизма как институциональной религии. И чем ближе я узнаю жизнь и учение Готамы, тем меньше я разделяю самодовольную уверенность последователей любых буддийских традиций


Хотя я ничего не знал о Ньянавире, пока не прочел его книгу, я давно был знаком с трудами его друга Берти – то есть Ньянамоли Тхеры, – в особенности с его посмертно опубликованной работой Жизнь Будды, которую я читал, когда был монахом в Швейцарии. Проведя одиннадцать лет в монастыре «Остров Эрмитаж», Ньянамоли Тхера умер от сердечного приступа во время пешей прогулки 8 марта 1960 года. Ему было пятьдесят пять лет. Ньянамоли оставил после себя несколько ценных переводов классических палийских текстов на английский язык, большинство из которых продолжают переиздавать и сегодня.

Слабое здоровье также создавало проблемы и Ньянавире, все еще жившему в одиночестве в своей хижине в джунглях. Он страдал от бесконечных тропических болезней. Одной из самых тяжелых и стойких была амёбная дизентерия, паразитарная инфекция кишечника, которая лишала его возможности сидеть в медитации. Летом 1962 года его начали мучить эротические фантазии. Он считал, что это болезнь, сатириаз (в настоящее время известная как «гиперсексуальность»), не поддающееся контролю желание заниматься сексом. «Из-за этой напасти, – записал он 11 декабря того года, – я разрываюсь между двух огней. Если я уступаю чувственным образам, которые одолевают меня, моя мысль обращается к мирской жизни; если я сопротивляюсь им, моя мысль обращается к самоубийству. Жена или жизнь, можно так сказать». К ноябрю 1963 года он «оставил последнюю надежду на дальнейшее улучшение своего положения в этой жизни», но решил не снимать с себя монашеский сан. Вопрос был в том, сколько он еще сможет «выдерживать напряжение».

Хотя в буддизме самоубийство обычно признается этически равноценным убийству, для того, кто стал «вступившим в поток», оно допустимо в таких обстоятельствах, которые мешают дальнейшей практике. В палийском каноне описано множество случаев, когда Готама освобождает от ответственности за самоубийство продвинутых монахов, которых, как Ньянавиру, поражали неизлечимые болезни. Традиционно это объясняется тем, что «вступивший в поток» может быть уверен, что, прежде чем он навсегда выйдет из циклического существования, его ждут всего максимум семь рождений.

Критическое отношение Ньянавиры к ортодоксальным буддийским представлениям не заставило его усомниться в традиционном учении о перерождении, нечеловеческих областях существования и нравственном законе кармы. Хотя он отвергал мистику, все же он верил, что в медитации можно обрести такие «способности», как левитация, ясновидение и память о прошлых жизнях. Он удалил «мертвую материю» комментариев, но отказался поставить под сомнение авторитет самих наставлений Будды. «Я относился и отношусь к суттам так, что, если я найду в них что-либо, что противоречит моим собственным взглядам, то скажу: они правы, а я не прав.» Такой фундаментализм поразительным образом соседствует со страстностью скептика, которая пронизывает большинство его текстов. Кажется, ему не может прийти в голову, что сами сутты могут быть также наполнены мертвой материей, унаследованной из индийской аскетической традиции. Он, несомненно, признавал, что единственной целью учения Будды было освобождение от круга перерождений. Он испытывал отвращение к жизни. «Существует выход, – настаивал он, – существует способ положить конец существованию, только если хватит храбрости плюнуть на нашу дорогую человеческую природу».

Эти фундаменталистские и аскетические черты текстов Ньянавиры казались мне неприятными и отталкивающими. Но зато я понимал, как глубоко буддизм был связан с практикой отречения от мира, принятой в большинстве индийских религий. Даже буддизм Махаяны, представленный Далай-ламой и другими тибетскими и дзэнскими учителями, несмотря на все разговоры о сострадании и любви, все же своей конечной целью считает выход из круговорота перерождений и, таким образом, конец известной нам жизни. Единственное отличие состоит в том, что для бодхисаттвы – того, кто поклялся достичь пробуждения ради других – стремление закончить цикл новых рождений и смертей распространяется на всех живых существ, а не только на него самого. Буддизм Махаяны не предлагает более жизнеутверждающие идеи, чем «Хинаяна», доктрины которой, как утверждают махаянисты, они заменили. Размышляя о затруднительном положении Ньянавиры, я понял, как незначительно повлияли годы моих изучений буддийской мысли на мое ощущение подлинной ценности жизни. Нравилось это мне или нет, я был секулярным, постхристианским европейцем. В отличие от Ньянавиры, у меня не было никакого желания плевать на свою человеческую природу.

Возможно, Ньянавира обманывал сам себя. К самоубийству его могли подталкивать бессознательные страхи и желания, в которых он не отдавал себе отчета или с которыми он не мог справиться. В письме от 16 мая 1963 года он признался: «Не думайте, что я считаю самоубийство похвальным поступком, я готов первым признать, что в нем есть элемент слабости… но я, конечно, предпочитаю его многим другим возможностям. (Я лучше сто раз повторю, что автор Записок убил себя, будучи бхиккху (монахом), чем то, что он снял с себя свой сан; потому что бхиккху становились архантами, то есть освобожденными от перерождений, совершив самоубийство, но нет свидетельств, что кто-то стал архантом, перестав быть бхиккху)».

Большую часть 1963 года он потратил на подготовку своих Заметок о Дхамме к публикации. Он не считал бы, что эта работа была «невыносимой помехой», если бы дело было не в его слабом здоровье. К концу года при поддержке ланкийского судьи Лайонела Самара-тунги издание вышло лимитированным тиражом в 250 экземпляров и разошлось по рукам главных буддийских фигур того времени, а также по различным библиотекам и институтам. Читательская реакция в основном проявлялась в форме вежливого непонимания. В течение следующих двух лет он продолжал исправлять Заметки, ведя простую размеренную жизнь, заполненную медитациями, личной перепиской и ежедневной работой по дому.

В 1972 году Юлиус Эвола закончил автобиографию II cammino del cinabro (Путь Киновари), в которой он рассказал, как писал La dottrina del risveglio (книгу, побудившую Гарольда и Берти стать монахами), чтобы отплатить Будде за то, что он спас его от самоубийства. Эвола, однако, считал буддизм «“сухим” и интеллектуалистским путем чистой отрешенности» в противоположность тем индийским тантрам, которые учили «утверждению, привлечению, использованию и преобразованию имманентных сил, освобождаемых посредством пробуждения Шакти, то есть основного источника всякой жизненной энергии, особенно сексуальной». Он добавил: «Человек, который перевел мою работу, некий Массон, нашел в ней вдохновение для того, чтобы оставить Европу и отправиться на Восток в надежде отыскать там центр, где все еще сохраняются те практики, которые я рекомендовал; к сожалению, у меня нет о нем больше никаких сведений».

Только в 1987 году Заметки о Дхамме Ньянавиры вместе с перепиской, охватывающей период с 1960 года и до самой его смерти, были опубликованы вместе под названием Очищая путь.

Что такое буддизм?

8 января 1965 года Ньянавиру посетил Робин Моэм, племянник писателя Сомерсета Моэма, по профессии – журналист; в том году он зимовал на Цейлоне. Лорда Моэма сопровождал Питер Мэддок, его восемнадцатилетний помощник и секретарь. Ньянавира в своей убогой хижине в Бундале произвел на Мэддока впечатление «истощенного эдвардианского джентльмена, одетого в дхоти, но остававшегося все тем же, каким он был прежде. Я не думаю, что в его личности что-то изменилось, как у многих тех, кто становится британскими гуру и строит ашрамы». Он вспоминал, что интонации Ньяна-виры «были по-британски ироничными, и он воспринимал все сквозь призму мировоззрения английского высшего сословия. Он был очень спокоен, но не счастлив. Счастью там не было места. И при этом он не выказывал никаких признаков отчаяния. Я думаю, скорее всего, его убивали скука и болезнь… Он изъяснялся изящно, с чувством юмора, но взгляд на жизнь у него был совершенно противоположным».

Днем 7 июля 1965 года Ньянавира Тхера покончил жизнь самоубийством, засунув голову в целлофановый пакет с хлорэтилом, завязанный таким образом, чтобы самому не суметь развязать узел. Всего за месяц до этого его письма были полны юмора. Ему было сорок пять лет. 11 ноября его молодой партнер по переписке Роберт Брэйди написал письмо, в котором он изо всех сил пытался как христианин смириться со смертью Ньянавиры. «Человек никогда не должен прекращать преодолевать свои границы, – утверждал он. – Мое «я» ничтожно и банально, но и в нем есть искра Божья. Мы никогда не должны забывать этого. Но, в согласии со своей теорией, Ньянавира отрицал это и считал, что его интерпретация была подлинным смыслом учения Будды. Труп самоубийцы не очень хорошая реклама какой-либо теории, не так ли?».

С. Бэчелор - Исповедь буддийского атеиста 12. Принять страдания

ПОВСЮДУ, где бы я ни был – в Индии, Китае, Юго-Восточной Азии или Тибете, – буддийским идеалом считалась жизнь безмятежного, отрешенного от мира монаха. Миряне же считаются буддистами людьми второго сорта, потому что их полная мирских хлопот жизнь мешает высокооктановой духовной карьере. И те исключительные случаи, когда мирянин действительно достигал выдающегося положения в какой-либо традиции, изображаются так, как будто это случилось вопреки их мирскому статусу.

Неявная посылка состоит в следующем: действительно, имеет значение только внутренний духовный опыт, который, по определению, состоит из исключительно личных состояний сознания. Сегодня буддийские медитативные практики широко рекламируются как методы, которые при правильном применении могут помочь человеку обрести внутренний покой, счастье и удовлетворенность. Независимо от того, что происходит в мире вокруг него, хороший буддист изображается как невозмутимый столп радушного спокойствия, готовый в любой момент ответить любезностью или несколькими меткими словами мудрости. Чтобы справиться с напряженным темпом и стрессами современной жизни, домохозяйкам и офисным служащим советуют стать монахами в мирской одежде.

...


Действительно, имеет значение только внутренний духовный опыт, который состоит из исключительно личных состояний сознания


Но как культура и цивилизация буддизм – это нечто большее, чем внутренний опыт. Буддизм известен своей архитектурой, садово-парковым искусством, скульптурой, живописью, каллиграфией, поэзией и народными промыслами. Он присутствует в каждом штрихе, сделанном художниками и ремесленниками на скалах, глиняных вотивных штамповках, хрупких пальмовых листьях, грунтованных полотнах, вручную отпечатанной бумаге, деревянных клише; в каменных садах и бумажных фонариках. Когда я посещал монастыри в Тибете, горные тропы, отполированные ногами паломников, волновали мои чувства намного больше, чем святыни, к которым они вели. Кто протоптал их? Кем были те люди, которые вырезали витиеватые каменные ворота в Санчи или черные базальтовые храмы в Аджанте, возвели гигантскую ступу в Борободуре, построили храм Кумбум в Гьянце и взмывающие ввысь храмы в Пагане, спланировали каменные сады в Рёандзи или создали статуи Будды в Бамиане? Мы не знаем.

Эти преданные забвению люди – мои товарищи. Они молчат, и я хочу говорить от их имени. Я ничего не знаю об их религиозных убеждениях или духовных достижениях. Глубина их понимания тонкостей буддийского учения не имеет значения. Они оставили после себя материальные объекты, созданные их собственными руками: немые вещи, которые говорят со мной через столетия на языке, который не может воспроизвести никакой письменный текст. Не важно, какая буддийская икона может быть изображена на свитке, в ней воплощаются ум и воображение, страсть и любовь ее творца. Я чувствую родство с создателями этих вещей. Дзэнский сад может рассказать об учении Будды не хуже самого сложного трактата о пустоте.

«Подобно тому, как земледельцы орошают свои поля, – говорил Готама в Дхаммападе, – лучники заостряют стрелу, плотники формируют дерево, подобно же мудрецы укрощают Я». Странное утверждение. Вместо того, чтобы говорить об отречении от самости, здесь, если мы правильно понимаем эти метафоры, Будда, кажется, поощряет создание самости. «Укрощать» в этом контексте означает смирять эгоистичные и необузданные стороны своей личности, чтобы стать более заботливым, сосредоточенным и целостным человеком. В качестве примера он использует рабочий люд: земледельцев, лучников, плотников. Ранее он сравнивал практику внимательности с мастерством плотника, теперь он восхищается работой тех, кто возделывает землю, изготовляет стрелы и обрабатывает древесину. Их изделия служат иллюстрацией того, как следует заботиться, формировать и управлять грубой материей – чувствами, эмоциями, восприятием, намерениями – своей самости.

Готама не отказывается от самости как от иллюзии, скорее он воспринимает ее как проект, который еще предстоит реализовать. «Самость» в его понимании не имеет ничего общего с трансцендентным Атманом брахманов, который, по определению, не может не быть тем, что он вечно есть. Для Готамы Я – это действующий, нравственный субъект, который дышит и действует в этом мире. Он сравнивал эту самость с полем: потенциально плодородной почвой, которая, когда ее орошают и возделывают, приносит богатый урожай. Он сравнивал ее и со стрелой: когда деревянное древко, металлический наконечник и оперение собираются вместе, она может быть пущена по безошибочной траектории точно в цель. Наконец, он сравнивал самость с куском дерева, из которого можно создать и кухонные принадлежности и кровельную балку. Во всех примерах простые вещи обрабатываются и изменяются в соответствии с интересами человека.

...


Готама не отказывается от самости как от иллюзии, скорее он воспринимает ее как проект, который еще предстоит реализовать. Для Готамы самость – это действующий, нравственный субъект, который дышит и действует в этом мире. Такая концепция самости больше подходит мирянам, живущим в этом мире, чем монахам, отрекающимся от него


Такая концепция самости больше подходит мирянам, живущим в этом мире, чем монахам, отрекающимся от него. И она бросает совершенно новые вызовы. Вместо постоянного совершенствования в практиках достижения безмятежности и отрешенности от бурных событий этой жизни, такое видение собственной самости побуждает участвовать в этих событиях, наполняя их смыслом и целенаправленностью. Акцент ставится на действии, а не бездействии, на участии, а не отрешенности. Это имеет последствия и для общества. Если человек – результат того, что он или она делает, а не того, кем он или она является, тогда неверны любые представления о санкционированной Богом системе социальных отношений. Готама говорил:


По делам своим земледелец зовется земледельцем,

купец – купцом, слуга – слугою,

вор – вором, воин – воином,

жрец – жрецом, правитель – правителем.

Так мудрый понимает природу делания,

постигая взаимозависимое происхождение,

понимая последствия дел.


Готама начал свою проповедь в Оленьем парке в Исипатане – современный город Сарнатх – недалеко от Баранаси (Варанаси), святого города брахманов на северном берегу Ганга. Он должен был найти способ перевести свое постижение «обусловленности, взаимозависимого происхождения» в практику и образ жизни. Он решил эту задачу в Запуске колеса Дхаммы, первой проповеди в Оленьем парке, в которой он изложил свое главное учение о Четырех Благородных Истинах [7] .

В той проповеди он четко описал свое пробуждение как результат того, что он осознал, исполнил и завершил четыре задания:

1. полностью познать страдание;

2. ослабить хватку жажды;

3. испытать прекращение [жажды];

4. совершенствоваться в благородном восьмеричном пути.

Эти «Четыре Благородные Истины», по выражению Ньянавиры, ставят «самые важные задачи перед человеком». Ньянавира приводит пример из Алисы в стране чудес. Когда Алиса упала в кроличью нору, она попала в комнату, где нашла маленькую бутылочку с надписью: «Выпей меня». Надпись не говорит Алисе, что находится в бутылочке, но говорит, что с ней делать. Так и эти Четыре Истины предписывают что-то делать, а не требуют верить или не верить во что-либо.

Готама описал, какую задачу ставит перед нами каждая Истина: полностью познать причину страдания; ослабить жажду; испытать прекращение жажды и совершенствоваться в благородном восьмеричном пути. Эти Четыре Истины говорят, что делать в определенных обстоятельствах. Как Алиса, которая, увидев надпись «Выпей меня» на бутылочке, выпила ее содержимое, мы, сталкиваясь с болью, можем вообразить, что на ней как будто надписано «Познай меня», и принять эту боль, а не чураться ее. Или вместо того, чтобы рабски идти на поводу у своей жажды, цепляться за что-то или избавляться от него, можно представить, что она шепчет «Отпусти меня», тем самым позволяя человеку ослабить хватку привязанности и пребывать в спокойствии.Четыре Благородные Истины прагматичны, а не догматичны. Они предлагают план действий, которому нужно следовать, а не ряд догматов, в которые следует верить. Они предписывают определенное поведение, а не описывают реальность. Будда сравнивал себя с врачом, который предлагает лекарство от болезни. Такое лечение не призвано открывать некую «Истину», оно улучшает человеческую жизнь здесь и сейчас и даже дает надежду на благоприятные последствия после смерти. Принимать это лекарство или нет – личный выбор каждого.

...


Цель состоит не в достижении нирваны, но в особом образе жизни, который позволяет развивать разные стороны человеческой личности. Готама называл этот образ жизни «восьмеричным» путем. Его составляют: правильные видение, мысль, речь, действия, средства к существованию, усилие, внимательность и сосредоточение


Воплощая эти Истины, «мудрый» может «укротить» изменчивую и беспокойную самость так же, как земледелец возделывает поле, лучник изготовляет стрелу, а плотник обрабатывает древесину. Цель состоит не в достижении нирваны, но в особом образе жизни, который позволяет развивать разные стороны человеческой личности. Готама называл этот образ жизни «

восьмеричным» путем. Его составляют: правильные видение, мысль, речь, действия, средства к существованию, усилие, внимательность и сосредоточение. Этот путь охватывает все стороны нашего существования: представления о себе и окружающем мире; взаимоотношения с ближними, выражающиеся в наших словах и поступках; работу и практику внимательности и сосредоточения.

Готама начал и закончил свою деятельность учением о восьмеричном пути. Это первое, о чем он поведал в своей первой проповеди Поворот колеса Дхаммы, и последнее, о чем он говорил со своим учеником Субхаддой на смертном ложе в Кусинаре сорок пять лет спустя. Если взаимозависимое происхождение было Е = тс2 Готамы, то восьмеричный путь был первым шагом по преобразованию этого абстрактного принципа в цивилизационную силу

...


Готама представлял восьмеричный путь как умеренную позицию, когда избегают тупиков безудержной страсти и аскетизма, которые он отверг как «нецивилизованные»


Готама представлял восьмеричный путь как срединную дорогу, без тупиков безудержной страсти и аскетизма, которые он отверг как «нецивилизованные». Тупик – это путь, который не ведет никуда; идти по нему – все равно что биться головой об стену. Неважно, сколько сил я трачу, потакая своим желаниям или наказывая себя за свою несдержанность, я возвращаюсь к тому же, с чего начал. В одно мгновение я прихожу в восторг и увлекаюсь чем-то, но уже в следующее мгновение испытываю неуверенность в себе и изнываю от скуки, когда ничто не может заинтересовать меня. Я разрываюсь между двух огней, топчась на одном месте. Потакание собственным желаниям и умерщвление плоти – это тупики, которые приводят к внутреннему параличу, не позволяющему жить полной жизнью.

Для Сиддхаттхи Готамы жизнь в Косале стала таким тупиком. Его эксперименты в области медитации и аскетизма тоже оказались тупиками. Под деревом бодхи он понял, что привязанность к любому месту ведет в тупик. Даже монашество и религиозная жизнь могут стать тупиками. «Если кто считает сущностью, – скажет он позже, – практику или добродетели и обеты, чистую жизнь и безбрачие, – это один тупик. Если кто говорит: «Нет никакого вреда в чувственных желаниях», – это другой тупик… Не понимая этих тупиков, одни отстают, а другие заходят слишком далеко».

...


Под деревом бодхи он понял, что привязанность к любому месту ведет в тупик. Даже монашество и религиозная жизнь могут стать тупиками


...


Как образ жизни средний путь требует постоянного риска и быстроты реакций, основанных на безосновной основе. Зигзаги и повороты на этом пути столь же круты и непредсказуемы, как сама жизнь


В меняющемся и непредсказуемом мире практика такого среднего пути требует ловкости и умения. Нет никаких гарантий, что, обнаружив его, человек не потеряет его снова. Этот образ жизни, который, возможно, когда-то приносил облегчение и свободу, может превратиться в еще один тупик, если вы цепляетесь за него слишком крепко. Как образ жизни срединный путь требует постоянного риска и быстроты реакций, основанных на безосновной основе. Зигзаги и повороты на этом пути столь же круты и непредсказуемы, как сама жизнь.

Как можно отыскать этот срединный путь? Просто ждать, пока вы однажды случайно не наткнетесь на него? Или нужно присоединиться к религиозной организации и получить посвящение в него от просветленного монаха? Открывается ли он в момент мистического пробуждения? Или вы заставляете себя встать на него усилием воли? В Запуске колеса Дхаммы Готама показал, что человек может вступить в поток срединного пути, практикуя Четыре Благородные Истины. В соответствии с принципом взаимозависимого происхождения, каждая Истина – условие, которое дает начало следующему: полное познание природы страдания приводит к ослаблению жажды; ослабление жажды приводит к испытанию ее прекращения; и в моменты прекращения жажды открывается свободное и осмысленное пространство самого восьмеричного пути.

...


Полное познание природы страдания приводит к ослаблению жажды; ослабление жажды приводит к испытанию ее прекращения; и в моменты прекращения жажды открывается свободное и осмысленное пространство самого восьмеричного пути


Вместо поисков Бога, цели брахманов, Готама учил, чтобы мы обращали свое внимание на то, что является самым далеким от Бога: страдание и боль на этой земле. В обусловленном мире изменения и страдание неизбежны. Только посмотрите, что происходит здесь: существа постоянно рождаются, болеют, стареют и умирают. Это неизбежные факты нашего существования. Как обусловленные существа мы не можем жить вечно. И наедине с самим собой, когда я оставляю маску стоического самообмана, я чувствую, что это невыносимо.

Признать обусловленность жизни означает принять свою судьбу эфемерного, но живого и чувствующего существа. Ницше утверждал, что можно полюбить эту судьбу. Но, чтобы сделать это, нужно сначала принять ее, хотя все инстинктивно не хотят думать о своей смертности. Прямо взглянуть на конечность, обусловленность и боль существования нелегко; для этого требуются внимательность и сосредоточение. Необходимо осознанно отказаться от наслаждения фиксированным местом в пользу понимания обусловленной основы. Я представляю, что в тех местах, к которым я инстинктивно тянусь, отсутствует страдание. Я думаю: «Вот если бы только я мог добраться туда, тогда я больше бы не страдал». Безосновная основа взаимозависимости и обусловленности, однако, не дает такой надежды. Ибо это основа, где вы рождаетесь и умираете, болеете и стареете, разочаровываетесь и страдаете.

...


Признать обусловленность жизни означает принять свою судьбу эфемерного, но живого и чувствующего существа


Задача полностью познать страдание полностью противоречит тому, чего я склонен желать. Но обусловленный, непостоянный мир не обязан удовлетворять мои желания. Он не может дать мне постоянное и надежное существование, которого я хочу. В этом мире, где все идет не так, как я хочу, вряд ли что-то улучшится. Я изо всех сил пытаюсь упорядочить свою жизнь в соответствии с моими желаниями и страхами, но от меня не зависит, практически, ничего из того, что произойдет в следующее мгновение.

Цель внимательности состоит в том, чтобы полностью познать страдание. Это влечет за собой спокойное и чуткое внимание к любым воздействиям на организм, будь то песня жаворонка или крик ребенка, веселая мысль или приступ боли в пояснице. Вы следите не только за внешними раздражителями, но и за вашими внутренними реакциями на них. Вы не корите себя за то, что вы считаете своими недостатками, и не хвалите себя за то, что вы расцениваете как успех. Вы отмечаете, как вещи возникают и исчезают. Постепенно практика становится в меньшей степени сознательным упражнением в медитации, выполняемым в определенное время каждый день, а скорее – такой чуткостью, которая пронизывает ваше понимание в каждое мгновение жизни.

...


Цель внимательности состоит в том, чтобы полностью познать страдание


Внимательность может оказывать успокаивающее действие на беспокойную, нервную душу. Когда она становится более умиротворенной и сосредоточенной, тогда человек может четче разглядеть источники своих беспорядочных реакций на происходящее; заметить первые нотки раздражения, прежде чем ненависть и злость овладеют им; иронически воспринимать самодовольную внутреннюю болтовню своего эго; отмечать зарождение самоуничижительных мыслей, которые способны привести в уныние.

И главное: я не единственный, кто страдает в этом мире. Вы тоже страдаете. Каждое живое существо страдает. Когда моя самость больше не прежняя всепоглощающая озабоченность, когда я вижу свое сознание как один поток среди бесчисленных других, когда я понимаю, что оно столь же зависимо и эфемерно, как и все сущее, тогда барьер, который отделяет «я» от «не-я», начинает рушиться. Представление о самости как закрытой клеточке мироздания не только не соответствует реальности, но и оказывает анестезирующий эффект. Оно притупляет мою чувствительность к страданию мира. Принятие страданий достигает кульминации во всеохватывающем сочувствии, способности чувствовать то, что переживает другой, когда страдает. Принятие страданий закладывает основу для несентиментального сострадания и любви.

...


Принятие страданий достигает кульминации во всеохватывающем сочувствии, способности чувствовать то, что переживает другой, когда страдает


Однажды Будда и его помощник Ананда посетили некий монастырь и встретили там больного монаха, лежавшего без ухода, в своих собственных экскрементах и моче. Они принесли немного воды, вымыли монаха, подняли его и положили на кровать. Затем Готама стал упрекать других монахов в общине за то, что они не заботились о своем товарище. «Когда у вас нет ни отца, ни матери, чтобы заботиться о вас, – сказал он, – вы должны заботиться друг о друге. Кто помогает мне, должен помогать и больному». Отождествляя себя с больным, он подтвердил, что ключ к пробуждению лежит в отзывчивости и принятии страданий ближних как своих собственных.

Внимательность к страданию, однако, не приводит к болезням и отчаянию. Чем больше человек свыкается с обусловленностью мироздания, тем меньше он подвержен подавленности и раздражению от боли (ибо она пройдет) и больше преисполняется радостью от самых простых вещей: видя, как распускается бутон; слыша, как волна набегает на пляж; касаясь руки другого человека (это тоже пройдет). Как в великой музыке, театре и литературе, трагическое восприятие жизни рождает странную, тревожную красоту. Автопортрет Рембрандта, адажио из последнего квартета Бетховена, муки короля Лира не подавляют, но облагораживают меня. Они трогают меня до глубины души, пробуждая острое восприятие того, что значит быть живым, а не мертвым.

Крепко-накрепко усвоить, что все ваши ощущения мимолетны, мучительны и ненадежны, означает избавиться от причин, чтобы крепко держаться за них и пытаться ими управлять. Это начинает оказывать влияние на ваше отношение к миру, другим людям и собственной жизни. Ибо – как я буду искать утешение в чем-ли-бо, если я знаю, что оно не способно принести мне его? Зачем я буду возлагать надежды на что-то, что, как мне известно, не может их оправдать? Принять этот мир страдания означает бросить вызов моей врожденной тенденции видеть все с эгоцентричной точки зрения.

Я не могу преднамеренно устранить жажду, независимо от того, как сильно я приказываю себе прекратить страстно желать чего-либо. В соответствии с принципом взаимозависимого происхождения, чтобы избавиться от жажды, требуется устранить условия, благодаря которым она возникает. Будда показал, что корень жажды лежит в неправильном представлении, что постоянное, необусловленное счастье может быть обретено в мимолетном, обусловленном мире. Как только вы поймете, что это невозможно, жажда начинает утихать и самостоятельно исчезает.

Как ребенок, который однажды возвращается к побережью и понимает, что ему больше неинтересно строить песочные замки, так и я со временем, начиная понимать мир более глубоко и реалистично, начинаю терять интерес к тому, что ранее навязчиво преследовало меня. Как и взросление, ослабление жажды может не быть большим откровением. Изменение можно и не заметить. Так как мой взгляд на жизнь меняется в сторону осознания безосновной основы, моя привязанность к вещам все больше и больше теряет смысл. И когда я замечаю в себе какую-то из них – ведь от этих привычек нелегко избавиться, – я могу с иронией относиться к себе: «Ну, опять пошло-поехало!»

...


Будда показал, что корень жажды лежит в неправильном представлении, что постоянное, необусловленное счастье может быть обретено в мимолетном, обусловленном мире. Как только вы поймете, что это невозможно, жажда начинает утихать и самостоятельно исчезает


Так же, как приятие страдания может привести к ослаблению жажды, последнее может привести к моментам тихого покоя, когда прекращается жажда. (И даже если она в действительности не прекращается, вы понимаете, что вы больше не привязаны к ней, что, практически, означает то же самое.) Таким образом, вторая истина, ослабление хватки жажды, приводит к третьей истине, истине прекращения. Вы начинаете твердо понимать, что ваша реакция на жизнь не должна руководствоваться стремлением, чтобы вещи были такими, как вы хотите. Вы осознаете, что вы свободны и можете не действовать под воздействием жажды. Это – свобода, о которой говорил Готама: свобода от требований желания и ненависти.

Опыт такого прекращения может продлиться лишь несколько мгновений. Это может быть только вспышка озарения, что я не должен смотреть на жизнь с привычной точки зрения желания и отторжения. Или это может быть опыт глубокого внутреннего покоя и ясности, достигнутых посредством длительной медитации. А может быть ясным спокойствием, которое внезапно наполняет меня посреди суматохи и беспокойства, позволяя мне общаться с другими совершенно новым для меня образом. Так, вместо страха от встречи с человеком, который мне не нравится, я сам иду ему навстречу. Вместо утешения страдальца пересказом заученных истин, я самостоятельно помогаю ему избавиться от страданий.

Затухание жажды может подарить большую свободу, независимость и потенциал для мудрости и любви. Вы освобождаетесь, по крайней мере на миг, от жестких представлений о собственной идентичности, от привязанности к признанным в обществе нормам и правилам поведения, от неуверенности в себе, от мысли, что в сложных вопросах нужно опираться на авторитет кого-то другого. Каждый волен двигаться по пути, веря в собственные силы, с готовностью рисковать. Жизнь начинает строиться вокруг реализации ваших собственных ценностей, а не вокруг исполнения самовлюбленных желаний или рабского следования ряду религиозных предписаний. Говоря буддийским техническим языком, человек «вступает в поток восьмеричного пути» и становится «независимым от мнений других относительно учения Будды».

Четвертая истина– сам восьмеричный путь: правильные видение, мысль, речь, действия, средства к существованию, усилие, внимательность и сосредоточение. Когда жажда стихает, открываются новые возможности в жизни. И в области этих возможностей разворачивается сам восьмеричный путь. Испытать прекращение жажды, даже на мгновение, означает взглянуть одним глазком на то, что Будда называл «нирвана». В этом смысле нирвана не есть цель восьмеричного пути, но его начальная точка. Человек, который вступает на такой путь, стремится к жизни, не обусловленной и не управляемой ограниченными требованиями тяги. Появляется возможность более честных и чутких отношений с миром, что определяет, как теперь человек думает, говорит, ведет себя и работает и как его мысли, слова, поступки и дела служат философскими и нравственными основаниями для внимательности и сосредоточения.

...


Затухание жажды может подарить большую свободу, независимость и потенциал для мудрости и любви. Жизнь начинает строиться вокруг реализации ваших собственных ценностей, а не вокруг исполнения самовлюбленных желаний или рабского следования ряду религиозных предписаний.


Практически, восьмеричный путь – это не прямая траектория из точки А в точку Б, а сложный взаимосвязанный процесс, который должен постоянно обновляться. Ведь когда вы достигаете внимательности и концентрации (то есть седьмого и восьмого этапов пути), это еще не означает, что вы завершили путь. Ибо на что направлена ваша внимательность? На чем вы концентрируетесь? Вы фокусируете это внимательное сосредоточение на задании полностью познать страдания (первая истина), которое приводит к ослаблению хватки тяги (вторая истина), и так далее. Сам путь не лежит, дожидаясь, когда вы пойдете по нему. Его необходимо совершенствовать, пестовать – буквально «создавать». Такой путь может открыться в момент озарения и тут же вновь потеряться из-за пренебрежения. Верить в путь недостаточно. Нужно создавать и поддерживать его. Практика восьмеричного пути – творческий акт.

...


Верить в путь недостаточно. Нужно создавать и поддерживать его. Практика восьмеричного пути – творческий акт


Поворот Колеса Дхаммы, проповедь Готамы, произнесенная в Оленьем парке, в которой он изложил свое понимание Четырех Благородных Истин, сводится к следующему:

прими,

отпусти,

останови:

действуй!

Эта схема может быть применена к любой ситуации в жизни. Не избегайте и не игнорируйте то, что происходит, примите это с чутким вниманием; не стремитесь продлить приятные моменты или побыстрее прекратить неприятные, ослабьте хватку жажды; не совершайте поспешные действия, остановитесь и сохраняйте спокойствие; не повторяйте в тысячный раз одни и те же слова и поступки, действуйте чутко и с воображением.

Сиддхаттха Готама сравнивал себя с человеком, который блуждал в лесу и нашел скрытый в зарослях древний путь. Следуя по нему, человек доходит до развалин древнего города. Затем он рассказывает царю и его слугам о том, что он нашел, и убеждает их восстановить город, чтобы он снова стал богатым и цветущим.

Потом Будда объясняет значение своей метафоры. «Древний путь» означает восьмеричный путь, а «древний город» – реализацию Четырех Благородных Истин. Таким образом, он считал, что для создания той цивилизации, которую он себе представлял, необходимо выполнить задачи, выраженные в этих Четырех Истинах. Очевидно, это невозможно осуществить в одиночку, так что подразумевается, что практика этих Четырех Истин представляет собой совместное дело, которое требует поддержки «царя и его слуг», то есть тех, у кого есть средства и возможности осуществить такой грандиозный проект.

С. Бэчелор - Исповедь буддийского атеиста 13. В роще Джеты

НЕПРОСТО получить интересные фотографии тех мест, где жил и учил Будда, потому что сегодня эти регионы выглядят почти одинаково. Кроме Раджагахи с ее грандиозным кольцом, холмов другие памятные места расположены в невыразительной сельской местности и представляют собой кирпичные основания монастырей и ступ, большинство из которых не было построено раньше, чем через несколько сот лет после смерти Будды. Большая часть из них была открыта только в девятнадцатом веке английскими государственными служащими и сотрудниками Ост-Индской компании, увлекавшимися археологией в свободное время. Города перестали служить действующими центрами паломничества, так как восемьсот лет назад буддизм исчез из Индии. Теперь они принадлежат Археологическому управлению Индии, светскому учреждению, которое содержит их как общественные парки и скорее терпит, чем приветствует буддийских паломников.

Олений парк в Исипатане (Сарнатх), где Будда произнес Запуск колеса Дхаммы, сегодня представляет собой ухоженный парк с лужайками, цветочными клумбами и деревьями, огороженными железными решетками от пыли, калек, лоточников и нищенок, таскающих за спиной сопливых младенцев. От монастыря, некогда здесь процветавшего, остались только фундамент, развалины стен и остовы небольших ступ, все из монотонного красновато-коричневого кирпича. Над парком доминирует ступа Дхамек, цилиндрическая башня шириной 27 метров и высотой 30 метров, которая отмечает то место, где, как считается, Готама произнес проповедь о Четырех Благородных Истинах, тем самым приведя в движение колесо Дхаммы. Группа молодых тибетцев собралась на лужайке перед ступой. Я вижу, как молодой человек с красными шнурками в волосах берет камень и привязывает его к концу длинного шарфа для подношений. Он, кряхтя, швыряет его вверх, пытаясь попасть в одну из декоративных ниш в верхней кладке. Шарф летит далеко от него, как шелковая комета, и приземляется в нише. Его друзья ликуют и одобрительно хлопают его по спине. Интересно, как служащие Археологического управления Индии будут доставать этот шарф.

Вместо предоставления мне возможности сделать изящные фотографии, мое странствие по этим местам познакомило меня с географией мира Будды. Я много раз читал о Саваттхи, Раджагахе и Весали, но понятия не имел, где они находились или как далеко они были друг от друга. Хотя я был знаком с идеями Будды, мне недоставало знаний о материальном мире, в котором он жил. Как только этот мир стал для меня более реальным, я начал лучше понимать социальные и политические условия его времени. Города и деревни теперь были для меня не просто точками на карте, а стали центрами силы и борьбы за власть, населенными людьми со своими желаниями и страхами, которые женились и сражались друг с другом, рожали детей и слабели от старости. Мои поиски сюжетов для фотографий превращались в поиски исторического Будды. Образ человека Сиддхаттхи Готамы становился все более четким.

...


Хотя я был знаком с идеями Будды, мне недоставало знаний о материальном мире, в котором он жил. Как только этот мир стал для меня более реальным, я начал лучше понимать социальные и политические условия его времени


Будда оставался со своими пятью товарищами в Оленьем парке в Исипатане около Баранаси в течение трех месяцев периода муссонных дождей. Большую часть этого времени они обсуждали его идеи. У Готамы появилась небольшая группа последователей, большинство из которых были родственниками и друзьями молодого торговца по имени Яса. Теперь, когда у него были ученики, Готама столкнулся с проблемой организации общины. Он должен был решить практические задачи, как обеспечить выживание и пропитание своих учеников. Что он должен был сделать, чтобы его идеи прижились в конкурентной обстановке его времени и не исчезли после его смерти? Нужны были меценаты: люди, достаточно влиятельные, чтобы защитить его общину, и достаточно богатые, чтобы обеспечить ее потребности.

Когда сезон дождей закончился, Готама и его последователи покинули Олений парк, пересекли Ганг и вернулись на восток через Урувелу (Бодх-Гая) в Раджагаху, столицу Магадхи, окруженную кольцом холмов, город царя Бимбисары. Узнав, что Готама вернулся, Бимбисара отправился послушать его проповедь. К концу беседы царь «отринул сомнения, обрел отвагу и стал свободным» в своем понимании учения Будды, таким образом вступив в поток срединного пути. Бимбисара объявил, что он достиг целей своей жизни. Он даровал Готаме вышедший из употребления парк под названием Бамбуковая роща возле горячих источников на краю Раджагахи, где он мог поселиться вместе со своей общиной. Вскоре после этого, услышав изложение учения о взаимозависимом происхождении, его последователями стали Сарипутта и Моггалльяна, главные ученики знаменитого местного гуру Санджаи. Вслед за ними другие ученики также оставили Санджаю, который «плевался от злобы».

Это было необыкновенным достижением для тридцатипятилетнего человека, выходца из сельской провинции в полном конкурентов царстве Косала. Мало того, что Готаму содержал один из могущественнейших монархов своего времени, его учениками становились обращенные брахманы, некоторые из которых сами были уважаемыми учителями. Затем однажды Анатхапиндика, богатый домохозяин из Саваттхи, прибыл в Раджагаху по делам. Слова Готамы поразили Анатхапиндику до глубины души, и он стал его последователем. Прежде чем возвратиться в Косалу, он сообщил Готаме, что может даровать ему резиденцию в Саваттхи, где он и его монахи могли бы проводить сезон дождей. Приняв его предложение, Готама решил вернуться на родину и заложить основу для своей общины в столице царя Пасенади.

Несмотря на благосостояние и энтузиазм Анатхапиндики, прошли годы, прежде чем он смог предоставить рощу, которая бы могла послужить подходящей резиденцией для Будды. Тем временем Готама возвратился в Капилаваттху и примирился со своей семьей. Его отец, Суддходана, принял его учение. Его восьмилетний сын, Рахула, стал послушником. В следующем году несколько знатных представителей рода сакьев – включая его двоюродных братьев, Ананду, Ануруддху и Девадатту – присоединились к монашеской общине. Во время следующего визита домой он урегулировал спор по поводу доступа к воде из реки Рохини, тем самым предотвратив военный конфликт между готамами и колиями, кланом его кузена Девадатты. Начиная с этого момента, кажется, он уже не мог сделать что-то не так.

Множество сакьев хотело присоединиться к общине, включая его мачеху и тетю, Паджапати. Он отклонил ее просьбу, но она упорствовала. Она обрила голову, надела желтое одеяние и вместе с несколькими другими женщинами из рода сакьев следовала за ним до Весали, где она вновь умоляла его посвятить ее в монахини. На сей раз он внял ее мольбам и согласился основать общину бхиккхуни (монахинь). Это было впервые в истории

Индии, когда женщину приняли в общину странствующих нищенствующих монахов наравне с мужчинами. Это был опасный шаг. Мало того, что он рисковал потерять поддержку своих благотворителей, но от него могли отвернуться и некоторые из его монахов, в особенности перешедшие из священнической касты брахманов.

После смерти Суддходаны, правителя провинции Сакья, должность, которую, если бы он не покинул дом, должен был занять Сиддхаттха, он передал своему кузену Маханаме. О нем, практически, ничего не известно. В каноне он изображается честолюбивым и амбициозным человеком. Он, кажется, сговорился со своей матерью, чтобы убедить своего брата Ануруддху и политического конкурента Бхаддию вступить в монашескую общину Сиддхаттхи в Раджагахе, тем самым расчистив себе путь к престолу главы клана Готама, к солнечному трону председателя в Собрании Капилаваттху. Как мне кажется, он был слабым и тщеславным человеком, который использовал славу своего двоюродного брата в собственных интересах, но совершенно не имел никакого влияния на свое большое семейство.

Анатхапиндика не поскупился на создание роскошного парка для Сиддхаттхи Готамы в косальской столице Саваттхи. За непомерную сумму он приобрел лесистую рощу вне границ города у брата (или кузена) Пасенади, принца Джеты. Под сенью деревьев он построил «монашеские кельи, спальни, залы приемов, обогреваемые залы, склады, туалеты, зоны для прогулок в помещении и на открытом воздухе, колодцы, ванные, водоемы и сараи», а в центре всего комплекса располагалась Благоуханная Хижина Готамы. Вдохновленный рвением Анатхапиндики, принц Джета предоставил древесину для зданий и потратил все деньги, которые заплатил ему за парк Анатхапиндика, на богато украшенные, многоэтажные врата. Сообщают, что в течение многих месяцев шли роскошные празднества, посвященные окончанию строительства, которые стоили столько же, сколько и сам парк. В конце концов щедрость Анатхапиндики разорила его, и он провел последние годы своей жизни в бедности.

Роща Джеты стала опорным пунктом Готамы. После окончания всех работ здесь он провел, в общей сложности, девятнадцать сезонов дождей и произнес 844 проповеди, несравнимо больше, чем где-либо еще. Его монахи становились старше, община росла, и роща Джеты постепенно становилась густонаселенным монастырем и главным центром братства, а не просто временным пристанищем на три месяца муссонных дождей. Так как самый долгий и продуктивный средний период карьеры Готамы совпадает со временем его пребывания в Саваттхи, именно роща Джеты была тем местом, где его идеи уточнялись, организовывались, запоминались, читались перед общиной, а затем распространялись за пределы монастыря. Монастырь Анатхапиндики был ключевым центром миссии Готамы, сердцем, с которым были соединены другие рощи и строившиеся монастырские общины.

Так щедро и демонстративно поддерживая Сиддхат-тху Готаму, царь Пасенади, Анатхапиндика и другие сановники, торговцы и военные вельможи Саваттхи подтверждали, что они покровительствуют учителю, который во многих отношениях был мятежником. Он отверг идею трансцендентного Бога или самости, открыто критиковал кастовую систему, насмехался над верой брахманов и других вероучителей своего времени и принимал в общину монахинь наравне с монахами. Частично его последователи, возможно, оказывали ему свою поддержку, потому что он был «одним из них», то есть косальским аристократом, достижениями которого они могли гордиться. Однако их многолетнее ревностное служение ему предполагает, что они искренне принимали его учение.

Успех Готамы в Саваттхи полностью зависел от его сердечных отношений с грубым царем Пасенади. Если бы Пасенади сменил милость на гнев, весь проект подвергся бы опасности. Многие засвидетельствованные диалоги между ними производят такое впечатление, что они знали друг друга очень хорошо. Они общаются откровенно и без формальностей. Иногда, кажется, что царь дразнит или провоцирует Готаму, как будто проверяя его. И Готама часто отвечает осторожно и осмотрительно, как если бы он опасался сказать что-то, что могло быть воспринято как неуважение к монаршей особе.

Так, однажды они присутствовали на религиозном собрании. Пасенади, указав на кого-то из присутствующих монахов и отшельников, спросил Готаму, были ли, по его мнению, эти люди «пробужденными» или нет. «Трудно сказать, – ответила Готама. – Только пребывая с людьми в течение долгого времени и внимательно наблюдая за ними, можно узнать их достаточно хорошо, чтобы ответить на этот вопрос. Вы можете узнать, насколько силен человек, только наблюдая за ним во время испытаний. Также можно узнать, насколько человек мудр, только поговорив с ним». Его ответ соответствовал его концепции личности, которая образуется из потока слов и действий на протяжении долгого времени и не может быть сведена к постоянной «самости», описываемой словами «пробужденный» или «непробужденный».

«Это мои шпионы, – сказал Пасенади. – Я посылаю их повсюду. Когда они получают нужную информацию, я велю им очистить тело от пыли и грязи, аккуратно подстричь волосы и бороды, надеть чистую одежду и идти веселиться. Я даю им все, чего бы они ни пожелали из чувственных удовольствий». Готама не стал упрекать правителя. Он не намекнул ему, что маскировать шпионов под монахов не очень хорошая идея. Он лишь сказал: «Под маской благочестивых по земле ходят невоздержанные люди». Смысл понятен. Пасенади проболтался, что среди монахов могли быть шпионы. Так что царь внимательно наблюдает за ним. Поэтому Готама должен следить за своими словами. Ведь неизвестно, кто их слушает и можно ли с ним откровенничать.

Основной заботой царя Пасенади было то, что у него не было сына и преемника. Хотя он женился на сестре царя Магадхи Бимбисары (возможно, это был ответный дружественный жест, скрепляющий союз с Магадхой, ведь ранее его собственная сестра, Дэви, вышла замуж за Бимбисару), нам ничего не известно ни об этой царице, ни о ребенке от их брака. Однажды, когда Пасенади возвращался из военного похода, он проезжал мимо сада городского изготовителя гирлянд и услышал пение молодой женщины, доносящееся из-за стены. Когда он вошел во внутренний двор, Маллика, дочь мастера-гирляндщика, прервала свою песню, взяла лошадь под уздцы и провела утомленного царя внутрь, где он провел целый день, положив голову на ее колени. Он был опьянен ее красотой и умом. Тем вечером он послал за ней карету, чтобы она переехала во дворец и стала его царицей.

Многие придворные, особенно брахманы, должно быть, были шокированы связью царя с девушкой из низкой касты. Они, возможно, обвиняли Готаму, отвергавшего кастовую систему, в том, что царь завел такую непозволительную интрижку. Маллика также приняла неортодоксальное учение Готамы. Еще больше придворных должны были шокировать сексуальные игры царя и его любовницы. Пасенади подглядывал за Малликой в ее ванной комнате. Однажды утром он увидел, что ее обнюхивает одна из ее собак. Но вместо того, чтобы прогнать ее, Маллика позволила животному взять ее сзади. Когда он в гневе упрекал её в этом, она объяснила, что это была всего лишь игра света. «Иди в ванную, – сказала она, – и я скажу тебе, что я вижу отсюда». Царь сделал, как она сказала. «Ты меня видишь?» – крикнул он ей. «Да, – ответила она. – Но зачем ты трахаешь эту козочку?».

Готаму тоже обвиняли в половой невоздержанности. Видели, как отшельница по имени Сундари вечером вошла в рощу Джеты с благовониями и цветами и ушла на рассвете. Через некоторое время она исчезла. Ее товарки-отшельницы обвинили Готаму не только в том, что он спал с нею, но и в ее убийстве и в сокрытии трупа под кучей мусора в роще Джеты. Царь Пасенади приказал провести поиски, и труп Сундари был найден недалеко от Благоуханной Хижины Готамы. Позже тело провезли по всему городу, и люди скандировали: «Узрите дела сакьяских монахов!» Ананда, постоянный спутник Будды, пришел в такое смятение от происходящего, что предложил Готаме немедленно покинуть Саваттхи. Готама посоветовал ему успокоиться, потому что через несколько дней ситуация разрешится.

В итоге именно Ананда убедил царя, что Готама был невиновен. Кажется, Пасенади полностью доверял только Ананде. Спустя некоторое время, шпионы царя подслушали, как пьяные убийцы ссорились между собой по поводу своего преступления. Их задержали, и они признались, что это сами отшельницы наняли их, чтобы убить Сундари и дискредитировать Готаму.

В конце концов Маллика забеременела и родила дочь. Пасенади, услышав эти новости, посетил Готаму в Благоуханной Хижине. Он был в бешенстве от того, что эта женщина, которую он взял из дома бедного домохозяина и сделал своей женой, так его подвела. Готама пытался утешить его. «Женщина может оказаться лучше мужчины, – сказал он. – Она может быть мудрой и добродетельной, преданной женой и почтительной невесткой». В итоге Пасенади стал обожать свою дочь Ваджири. «Если бы с ней что-то случилось, – позже признавался он Маллике, – это бесповоротно изменило бы всю мою жизнь. Горе и отчаяние сокрушили бы меня». Но как бы он ни любил свою дочь, это не отменяло того факта, что у царя все еще не было наследника. А Маллика больше не зачинала.

Царю Пасенади нужна была другая жена. На этот раз он решил жениться на девушке из провинции Сакья. Возможно, он думал, что, соединившись с родственницей Сиддхаттхи Готамы, он повысит шансы рождения сына. Что бы ни послужило причиной женитьбы царя Косалы на сакьяской невесте, это было честью для Готамы. А так как женщина, которую он выбрал в жены – госпожа Васабха – была дочерью Маханамы, правителя сакьев и двоюродного брата Будды, этот брак делал Готаму членом царской семьи.

Все складывалось хорошо. Госпожа Васабха родила сына, принца Видудабху. Теперь Готама был и личным учителем Пасенади и близким родственником преемника косальского трона. Но была одна трудность. Васабха вовсе не была «госпожой». Она была незаконнорожденной дочерью Маханамы от рабыни по имени Нагамунда. Известные своей гордостью сакьи не позволили бы чистокровной женщине выйти замуж за кого-то не из их клана, даже за их повелителя в Саваттхи. Маханама оказался в ловушке. Он не мог отказать своему царю и не мог дать ему в жены чистокровную сакьяску, не настроив против себя своих сородичей. Он вынужден был отдать царю дочку рабыни, выдав ее за дворянку.Учитывая сильный взрывной характер Пасенади и присутствие шпионов во всех уголках его царства, этот обман был опасен и безрассуден. Готама, возможно, не был посвящен в план, но после его осуществления едва ли он не мог не знать о том, что произошло. Теперь сам Будда оказывался в сложном положении: раскрыть обман означало подвергнуть дело всей своей жизни опасности, но, не сообщив правду царю, он оказывался замешанным в интригах своего двоюродного брата. Не сделав ничего предосудительного, Готама обнаружил, что его положение в Саваттхи поставлено под угрозу амбициями и гордостью его родных. Он должен был понимать, что каждый следующий день в роще Джеты мог быть последним. Выживание его общины зависело от хитрости юной рабыни.

Уже темно, когда я прибываю в Сахет-Махет, обшарпанную индийскую деревню в Уттар-Прадеше, самую близкую к руинам Саваттхи. Вооруженный охранник распахивает тяжелые железные ворота отеля Лотус Никко, нового и, похоже, наспех построенного здания, специально для того, чтобы нажиться на растущем числе буддийских паломников. С другой стороны дома доносится пыхтение генератора, и кажется, что в такт ему дрожит освещение здания. Столовая забита автобусной группой луноликих корейских мирянок с туго завязанными прическами и в одинаковых серых мешковатых брюках и жакетах. Они болтают и смеются, пока едят на ужин кимчи с рисом, завернутые в тонкий лаваш, из пластмассовых коробок, стоящих на столах. Когда я узнаю, что это группа из Сунгвангса, моего бывшего монастыря, следует еще больше приветственных поклонов и цоканья языком. Почтенный Хьен Бом, старый ученик и товарищ Кусана Сынима, отвечает за движение этих босалним по «буддийскому маршруту» на головокружительной корейской скорости.

Рано утром следующего дня г-н Хан отвозит меня на место давно покинутого жителями города. Здесь тихо и пустынно. Я взбираюсь на самую большую кучу кирпичей, которая, скорее всего, отмечает то место, где когда-то стоял дворец царя Пасенади. Отсюда я могу разглядеть кольцо почти непрерывных насыпей, которые когда-то были крепостными валами. За ними во всех направлениях до самого горизонта лежат в зеленой дымке бесконечные поля с редкими деревьями на них. От Ачиравати, большой реки, которая во времена Готамы превращала Саваттхи в процветающий портовый город, не осталось и следа. Сегодня от могущественной косальской столицы осталась только все еще не раскопанная усыпанная булыжниками и покрытая кустарником местность, служащая приютом для редкого шакала или павлина. Через свой телеобъектив я рассматриваю семейку индийских аистов, гнездящихся в хлопковом дереве, которое одиноко ютится среди развалин. Через каждые несколько минут кто-то из них взлетает и старательно поднимается высоко в небо, как небольшой бледно-розовый птеродактиль.

Руины монастыря в роще Джеты лежат примерно в полутора километрах отсюда. Сегодня роскошный парк Анатхапиндики представляет собой хорошо разведанное место археологических раскопок, уложенное по периметру опрятным газоном и клумбами, окруженное железной оградой от толп хныкающих нищих и продавцов религиозных безделушек и безалкогольных напитков. Дорожки вьются мимо разбросанных груд кирпичей, одни больше других: фундамент, стены и колодцы, бывшие когда-то монастырями и храмами. Заметное, высокое сооружение в середине парка было идентифицировано с местом, где стояла Благоуханная Хижина Готамы. Это главный объект для паломников. Они втирают в кладку небольшие квадратики сусального золота, которые мерцают и дрожат на ветру. Одетые во все белое ланкийцы небольшой группой сидят, скрестив ноги, на его священной поверхности. Молитвенно сложив ладони, они поют в нос на пали. Поднявшись, они оставляют после себя тлеющие палочки приятных индийских благовоний, лепестки цветов и свечи.

Не обращая внимания на запрещающие знаки, я раскатываю бамбуковый мат и сажусь со скрещенными ногами на газон в тени индийской мелии. Через несколько минут ко мне присоединяются полдюжины истощенных, почти лысых дворняжек, которые сидят передо мной, осторожно зализывая свои раны. Я закрываю глаза, чтобы вид этих несчастных созданий не мешал мне сконцентрироваться на своих вдохах и выдохах. Я вдруг понимаю, что ни среди развалин Саваттхи, ни здесь, в роще Джеты, нет ни одной ступы. Логично было бы предположить, что там, где Готама произнес большую часть своих проповедей и провел больше всего времени в период дождей, должны были бы храниться какие-то его реликвии. Но, как ни странно, Саваттхи не входит в число восьми святых мест, куда последователи Готамы обращались за своей долей реликвий после его смерти. Почему? Неужели к концу своей жизни Сиддхаттха настолько дискредитировал себя в глазах своих сограждан, что они даже не хотели почитать его память?

С. Бэчелор - Исповедь буддийского атеиста 14. Ироничный атеист

ВСЕ ГОДЫ, проведенные в общине в Шарпхэме, я в основном занимался писательской деятельностью. Поскольку мои статьи и книги о буддизме становились все более популярными, они начали приносить более или менее постоянный доход. В 1986 году меня наняли написать путеводитель по Тибету. Я отправился в двухмесячную командировку в Лхасу, чтобы задокументировать и сфотографировать все главные монастыри, святыни и другие памятники исторического и религиозного значения в Центральном Тибете. Я обнаружил, что большинство из них были в ужасном состоянии и только теперь начиналось их восстанавление. Путеводитель по Тибету был опубликован в феврале 1988 года с предисловием Далай-ламы и в том же году получил премию туристического агентства Томас Кук. Два года спустя я опубликовал Верить, чтобы сомневаться, сборник эссе по дзэну, посвященный моему пребыванию в Корее. Затем появился исторический обзор встреч между буддизмом и западной культурой от древних греков до современности, который был издан в 1994 году под названием Пробуждение Запада.

В 1992 году меня пригласили на должность пишущего редактора в новый буддийский журнал Трайсикл, первый номер которого вышел в Нью-Йорке в предыдущем ноябре. До тех пор буддийские периодические издания на английском языке были не более чем информационными бюллетенями, в которых рекламировались различные организации и их учители. С появлением Трайсикл все изменилось. Редакционная политика журнала была строго не конфессиональной, к тому же Трайсикл также стремился соответствовать литературным и эстетическим нормам. Это был первый буддийский журнал, появившийся нарядому с другими периодическими изданиями на газетных прилавках и в книжных магазинах, таким образом представляя буддийские идеи и ценности широкой публике, а не горстке преданных последователей. Я разделял редакторскую политику учредителей Трайсикл и начал регулярно писать для журнала.

В 1995 году редактор Хелен Творкова спросила меня, не хочу ли я написать введение в буддизм для новой книжной серии Трайсикл. Она искала автора, кто мог бы изложить основные идеи и практики буддизма для широкой аудитории, не используя иностранных слов или научного жаргона. Я согласился. Результатом оказалась книга Буддизм без верований, которая была опубликована в марте 1997 года. Вместо того чтобы быть бесконфликтным введением в буддизм, как изначально задумывалось, Буддизм без верований оказался, если воспользоваться заголовком на обложке октябрьского номера журнала Тайм, посвященного буддизму в Америке, «светским, но жестким обсуждением» вопроса о том, обязательно ли должны буддисты верить в карму и перерождение. В своей книге я предположил, что можно занять агностическую позицию по этим вопросам, то есть отнестись к ним непредвзято, ничего не утверждая и не отрицая. Я был, по-видимому, очень наивен, потому что я не ожидал той волны негодования, которая последовала за выходом моего введения в буддизм.

...


В своей книге я предположил, что можно занять агностическую позицию по вопросам кармы и перерождения, то есть отнестись к ним непредвзято, ничего не утверждая и не отрицая


Развернувшаяся дискуссия показала, что буддисты могут быть столь же пылкими и иррациональными в своих взглядах на карму и перерождение, как христиане и мусульмане в своей вере в существование Бога. Для некоторых западных новообращенных буддизм стал заместительной религией, которая была во всем такой же жесткой и нетерпимой, как и религии, которые они отвергли, прежде чем стать буддистами. Я утверждал, что буддизм никогда не был догматичной религией, а был скорее культурой пробуждения, которая за свою долгую историю повсюду показывала замечательную способность приспосабливаться к изменяющимся условиям. Некоторое время я надеялся, что Буддизм без верований мог бы послужить предметом общественных дискуссий и размышлений среди буддистов относительно этих проблем, но этого не происходило. Напротив, книга вносила разлад в нарождающееся западное буддийское сообщество между традиционалистами, для которых эти учения были неоспоримыми истинами, и такими либералами, как я сам, кто был склонен рассматривать их в большей степени как результат исторического развития буддизма.

...


Я утверждал, что буддизм никогда не был догматичной религией, а был скорее культурой пробуждения, которая за свою долгую историю повсюду показывала замечательную способность приспосабливаться к изменяющимся условиям


Что заставляет человека неистово настаивать на существовании метафизической реальности, которую нельзя ни доказать, ни опровергнуть? Я думаю, что отчасти это объясняется страхом смерти, ужасом, что все мы исчезнем и обратимся в ничто. Но я подозреваю, что для таких людей мир, познаваемый их чувствами и разумом, совершенно не отвечает их потребностям, не может оправдать их самых глубоких упований на смысл жизни, истину, справедливость и добро. Верим ли мы в Бога или в карму и перерождение, в любом случае мы пытаемся обрести уверенность, опираясь на высшую силу или закон, которые, как нам кажется, могут объяснить эту полную тревог и мимолетную жизнь на земле. Мы предполагаем, что невидимые силы управляют событиями в этом случайном и опасном мире. Множество буддистов уверены, что отречение от веры в нравственный закон кармы, лежащий в основе самой реальности, равноценен отказу от основ этики. Благие деяния не будут вознаграждены, а злодеяния не будут наказаны. Теисты скажут точно то же самое о последствиях отказа от веры в Бога и божий суд.

Благодаря моей писательской деятельности меня постепенно стали воспринимать как «специалиста» по буддизму, в результате чего меня часто приглашали на семинары по межрелигиозному диалогу, публичные дискуссии на БиБиСи и на другие раздутые средствами массовой информации мероприятия, на которых нужно было представить буддийский взгляд на проблемы современности. Как правило, я сидел за одним столом с христианским священником, еврейским раввином, мусульманским имамом и индуистским свами. Как только заканчивались приветственные банальности, обсуждение почти неизменно скатывалось к разговорам о Боге. Я столкнулся с дилеммой: должен ли я вежливо поддерживать диалог на эту тему ради межрелигиозной гармонии? Или я должен занять твердую позицию и сказать: «Извините, парни, я понятия не имею, о чем вы тут говорите»?

Всякий раз, когда кто-то спрашивает меня, верю ли я в Бога, я просто не понимаю, что означает этот вопрос. Поскольку меня спрашивают образованные и интеллектуальные люди, я понимаю, что они не говорят о бородатом старике, сидящем на троне на небесах. Но о чем тогда они говорят? Меня так же смущает, когда мне говорят: «Нет, я не верю в Бога». Во что они так твердо не верят? Бог – настолько укоренившееся в нашей культуре слово, что автоматически предполагается, что я, будучи носителем английского языка, знаю, как его использовать. «Я обычно теряюсь, когда поднимается вопрос о вере в Бога, – писал Ньянавира Роберту Брэйди. – Я понимаю, что от меня ждут какого-то ответа (даже если это будет только «до свидания»), но я не знаю, что ответить».

Я прочитал много теологических трактатов, авторы которых усердно пытаются объяснить, что есть Бог, но я все еще не очень продвинулся в своем понимании. Бог изображается источником и основой всего мироздания. Для Фомы Аквинского Бог – esse ipsum: само Бытие. Но как мы можем верить в «источник и основу всего мироздания», уже не говоря о «самом Бытии»? Новый завет говорит нам, что Бог есть Любовь и что Он послал своего единородного сына в мир. Но как может источник и основа всего обладать такой эмоцией, как «любовь», или намерением «воплотиться»? В каком смысле может само Бытие считаться личностью? Здесь мы понимаем, что Бог непостижим и выходит за рамки любых представлений, какие вы только можете иметь о Нем, и что все описания Бога – просто фигуры речи, несовершенные метафоры, которые требуются для изложения чего-то настолько таинственного и возвышенного, что человеческий разум не способен когда-либо постичь его. У меня было такое чувство, что я хожу по кругу.

Те же самые неразрешимые теологические проблемы встречаются и в индийской религиозной мысли. Ученые пандиты и мистики изо всех сил пытались в течение многих столетий объяснить, как непостижимый, единый и трансцендентный Брахман – то есть Бог – может дать начало этому постижимому, множественному и конкретному миру. Они разработали сложные космогонии и философские теории, а также тщательно продуманные системы йоги и медитации, чтобы помочь слабому человеческому разуму понять это. Не желая говорить о Брахмане как о личности, составители Упанишад избирают на роль окончательного источника и основы мироздания другую типично человеческую черту – Сознание. Но, если описывать Бога как Сознание, то возникает тот же самый ошибочный антропоморфизм, что и в представлении Его как личности. Оба изображения Бога несут на себе неизгладимые черты своего творца: обладающего сознанием человека.

...


Если описывать Бога как Сознание, то возникает тот же самый ошибочный антропоморфизм, что и в представлении Его как личности. Оба изображения Бога несут на себе неизгладимые черты своего творца: обладающего сознанием человека


Однажды молодой брахман по имени Васеттха пришел к Готаме. «Есть единственный прямой путь, – объявил он, – путь спасения, ведущий того, кто шествует по нему, к соединению с Брахмой, который возвещен брахманом Поккхарасати!» Готама спросил его, видел ли кто-либо из брахманов Брахму лицом к лицу. Так как Бог невидим и непостижим, Васеттха должен был ответить: «Нет». Тогда, парировал Готама, любые заявления о пути, который приводит к соединению с Брахмой, должны быть необоснованными. «Как слепцы идут гуськом, цепляясь друг за друга, и не видит вожак, и средние не видят, и задние не видят, таковы и толки брахманов. Их речи – смешные, пустые слова». Затем он сравнил человека, страстно верующего в Бога, с человеком, который заявляет, что он влюблен в самую красивую девушку на земле, но, когда его настойчиво спрашивают, как она выглядит, он вынужден признать, что ни разу в жизни ее не видел.

Когда Готама спросил странствующего аскета Удайи-на, в чем состоит его учение, он ответил: «Наше учение гласит: “Это – Совершенное Великолепие, это – Совершенное Великолепие!”» «Но что есть это Совершенное Великолепие, Удайин?» – спросил Будда. «Это великолепие есть Совершенное Великолепие, не превзойденное никаким другим великолепием, нет ничего выше него!» – ответил Удайин. Каждый раз Готама просил его пояснить, что он имеет в виду, Удайин же просто добавлял другие эпитеты в превосходной степени к своему объяснению. «Удайин, – сказал Готама, – ты можешь продолжать в том же духе очень долго». И в случае с Васеттхой и в случае с Удайином Готама высмеивает абсурдность их утверждений. Он показывает, что вера в непостижимого Бога иррациональна, не подтверждается ни опытом, ни разумом и основывается исключительно на утверждении учителя или священного писания, которое теисты благоговейно повторяют.

В том же ключе Будда рассказывал о неком монахе, который хотел узнать ответ на метафизический вопрос: «Где четыре великих элемента – земля, вода, огонь и воздух – уничтожаются без остатка?» После неудачных попыток получить ответ у незначительных богов, монах добрался до самого Брахмы, самого великого из богов. Брахма ответил на его вопрос: «Монах, я – Брахма, Великий Брахма, Завоеватель, Непобедимый, Всеведущий, Всесильный, Бог, Создатель и Творец, Правитель, Глава и Законодатель, Отец Всего, что Было и что Будет». Монах сказал: «Но я спрашивал не об этом». Брахма взял монаха под руку и отвел его в сторону. «Смотри, – сказал он, – мои божественные слуги считают, что нет ничего, чего бы я не знал. Именно поэтому я не говорил перед ними. Монах, я не знаю, где четыре великих элемента уничтожаются без остатка».

В тех немногих случаях, засвидетельствованных в каноне, когда его прямо спрашивают о Боге, Готама предстает перед нами ироничным атеистом. Атеизм не был основой его учения, и Готама не работал над этой проблемой. Возникает ощущение, что эта тема давала ему возможность развлечься, беззлобно высмеять и отвергнуть иррациональные человеческие мнения. Этот подход разительно отличается от нападок агрессивного атеизма, периодически разражающихся на современном Западе. Сторонники этого атеизма возмущаются, что образованные и умные люди все еще упорно придерживаются того, что им представляется ложными и страшно опасными идеями. Их позиция основывается на столь же пылком отрицании существования Бога, что и утверждения их оппонентов. Этот тип мировоззрения можно более точно назвать «антитеизмом». Тогда «атеизму» было бы возвращено изначальное значение всего лишь «нетеизма». Готама не был теистом, но при этом он не был и антитеистом. Слово «Бог» просто не входило в его словарь. Он был «атеистом» в прямом смысле слова.

...


В тех немногих случаях, засвидетельствованных в Каноне, когда его прямо спрашивают о Боге, Готама предстает перед нами ироничным атеистом


Сиддхаттха Готама систематически стремился обратить внимание человека на «эту основу: обусловленность, взаимозависимое происхождение». Конечно, для кого-то это может означать прекращение поисков Бога, но для таких людей, как я сам, у кого никогда не было позывов к богоискательству, единственным важным заданием является поиск методов твердого сосредоточения на мире страдания, как он предстает передо мной во всем своем беспорядке, двусмысленности и конкретности здесь и сейчас. Готама подчеркивал важность открытой внимательности к сложности и многообразию опыта, а не ее узкой направленности на единственный привилегированный религиозный объект, такой, например, как «Сознание». Когда вы практикуете внимательность, как только вы стабилизировали внимание, сконцентрировав его на своих вдохах и выдохах, вы затем распространяете его и на телесные ощущения, чувства, психические состояния и, наконец, на все, что ни попадет в поле вашего внимания в то или иное мгновение. Это полностью противоположно учению Упанишад, согласно которому йога – это «твердое сдерживание чувств», необходимое для достижения состояния «безмыслия», которое готовит человека к единению с Абсолютом.

Практика внимательности нацелена на спокойную и ясную включенность в многообразие случайных событий, из которых строится жизнь. Все явления онтологически равноценны: разум не более «реален», чем материя, материя не более «реальна», чем разум. Когда Готама узнал, что Сати, один из его монахов, утверждает, что сознание переживает смерть и продолжается в другой жизни, он попросил, чтобы Сати пришел навестить его, и сказал: «О, заблуждающийся человек, когда ты слышал, чтобы я учил этому? Разве я не говорил всегда, что сознание возникает обусловленно?»

Сознание – это то, что возникает, когда организм встречается с окружающей средой. Когда свет, отраженный от цветного объекта, попадает на сетчатку глаза, то возникает визуальное сознание. Но, как только объект покидает поле зрения или человек закрывает глаза, то сознание прекращается. Это верно для каждого вида сознания. «Так же, как огонь, – объяснил Готама Сати, – определяется тем, что он сжигает – огонь [от сжигания] бревна, огонь [от сжигания] травы, огонь [от сжигания] навоза и так далее, – так и сознание определяется особыми условиями, благодаря которым оно возникает». Сознание есть производный, обусловленный и непостоянный феномен. Оно не обладает волшебной способностью вырываться из области явлений, результатом которых оно само является.

В этом сложном и постоянно меняющемся поле нет червоточин, по которым можно пробраться до единения с Богом или до новой жизни после смерти. В этом поле мы должны действовать; одни лишь наши действия определяют, кто мы есть. Нет никакого смысла молиться о божественном руководстве или помощи. Как Готама сказал Васеттхе, это похоже на то, как если бы кто-то, кто хочет пересечь реку Ачиравати, обратился бы к противоположному берегу: «Иди сюда, другой берег, иди сюда!» Сколько ни «зови, ни молись, ни надейся», это нисколько не поможет.

Буддизм стал для меня философией действия и ответственности. Он предлагает базовые ценности, идеи и практики, которые развивают мои внутренние способности и позволяют найти свой путь в жизни, определиться как личности, действовать, рисковать, смотреть на вещи иначе, творить. Чем больше я отрываю учение Готамы от почвы индийской религиозной мысли, в которой они зародились, и чем глубже я понимаю обусловленность его собственной жизни условиями его времени, тем четче я представляю себе тот образ жизни, который я могу вести в современном секулярном и глобализированном мире.

...


Буддизм стал для меня философией действия и ответственности


Я полностью отдаю себе отчет в том, что отобранные мной отрывки из Канона лучше всего подходят моим собственным взглядам и убеждениям светского западного человека. Критики часто обвиняли меня в предвзятости, в том, что я привлекаю только те цитаты, которые поддерживают мою позицию, игнорируя или поверхностно объясняя все остальные. На это я могу только ответить, что так было всегда. Каждая новая буддийская школа поступала точно так же. Китайские буддисты выбирали тексты, лучше всего отвечавшие их потребностям; тибетские буддисты выбрали те, которые лучше всего подходили для них. Если для вас буддизм – это живая традиция, к которой вы обращаетесь за подсказками, как вам жить здесь и сейчас, а не за холодными безличными фактами, то – как может быть иначе? В этом отношении я признаю, что я не объективный исследователь буддизма, я занимаюсь тем, что можно назвать богословием – только богословием без бога.

...


Буддизм – это живая традиция, к которой вы обращаетесь за подсказками, как вам жить здесь и сейчас, а не за холодными безличными фактами


Начиная с того времени, как я стал монахом в Швейцарии, меня вдохновляли работы либеральных протестантских богословов. Впервые прочитав какую-то книгу Пауля Тиллиха – думаю, это была Мужество быть, – я сразу же почувствовал, как мне были близки

интонации и стиль его прозы. Я понял, что хочу писать книги так же, как он. Это был человек, который изо всех сил пытался решить те же самые вопросы в контексте христианства, с которыми я столкнулся в своей собственной попытке достичь примирения с буддизмом. Я обратился к Тиллиху, не руководствуясь каким-то особым интересом к христианским идеям. Меня интересовал его теологический метод, особенно то, как он использовал современную философию и психологию, чтобы четко донести до читателей свое свежее и провокационное прочтение библейских текстов. Его работа не была абстрактной и спекулятивной, но была пропитана личным участием. Он писал о том, что имело значение для него самого. Только в книге Ньянавиры Тхеры я услышал голос буддиста, в котором так же убедительно сочетались критический пыл и экзистенциальная страсть.

В середине 1990-х мне попалась книга англиканского богослова Дон Капитта под названием Время быть. Меня сразу же покорил остроумный и глубоко личный стиль его письма. Я также с удивлением обнаружил, что в своей аргументации Капитт свободно пользовался буддийскими источниками, в частности текстами Нагарджуны и Догена. Вскоре я узнал, что Капитт был одиозной, если не еретической, фигурой в христианском мире. В 1980 году он опубликовал книгу под названием Прощание с Богом, в которой он открыто отвергал представления о Боге как о высшей метафизической реальности, существующей вне области человеческого разума и языка. С тех пор его взгляды становились все более радикальными, поскольку он безжалостно расправлялся с последними оплотами традиционной религиозной веры. Я стал преданным поклонником его творчества. Я чувствую большую близость с Доном Капиттом, чем с любым из живущих буддийских мыслителей.

«Наши старые религиозные и моральные традиции, – пишет Капитт в Главных вопросах жизни (2005), – исчезли, и ничто не может реанимировать их. Именно поэтому мы, крошечная горстка людей, не либеральные, но радикальные теологи. Мы считаем, что новая культура настолько отличается от всего, что существовало в прошлом, что религия должна быть изобретена заново. К сожалению, тот стиль религиозной мысли, который мы пытаемся провести в жизнь, настолько странен и нов, что большинство людей с трудом вообще могут признать его религией».

Большая часть из того, чему учил Сиддхаттха Готама, должна была казаться его современникам и «странным» и «новым». В возрасте восьмидесяти лет, на исходе своей жизни, он был обвинен перед собранием Ваджжи в Весали бывшим монахом по имени Сунаккхатта, который когда-то был его служителем. Сунаккхатта заявил: «Отшельник Готама не обладает ни сверхчеловеческими способностями, ни выдающимся познанием или видением, достойными Благородных. Отшельник Готама преподает Дхамму, опираясь на логику, исследуя ее согласно собственным представлениям. И, когда он преподает эту Дхамму другим, она ведет их, если они практикуют ее, только к полному прекращению страдания, [а не к трансцендентальным состояниям сознания. – Прим. пер.]». Когда он узнал, за что его критикуют, Готама заметил: «Сунаккхатта зол, и его слова вызваны гневом. Думая, что он порочит меня, на самом деле он меня хвалит».

Почти все, что говорил Готама, настолько расходилось с религиозными обычаями того времени, что даже близкие ему люди могли его не понимать. Подобно тому, как идея религии без бога кажется противоречивой и неприятной многим сегодняшним теистам, так и аргументированное изложение идеи взаимозависимого происхождения и Четырех Благородных Истин могло казаться многим современникам Готамы странным и даже недостойным имени «религия».

С. Бэчелор - Исповедь буддийского атеиста 15. Месть Видудабхи

ПРЕДСТАВЬТЕ, что вы продираетесь сквозь джунгли. Внезапно вы наталкиваетесь на руины давно оставленного храма. Единственные части строения, которые все еще продолжают стоять, покрыты лианами и другой растительностью. Камни, статуи, колонны и балки разбросаны по лесной подстилке, некоторые из них все еще в хорошем состоянии, но главным образом вы видите только обломки и фрагменты, покрытые мхом. Затем вы замечаете резной фриз с изображениями, бегущими вдоль останков внешней стены. Некоторые фигуры прекрасно сохранились, и еще можно разобрать какие-то сценки. Вы продолжаете поиски среди опавшей каменной кладки. Там вы тоже находите камни с дополнительными сценами с фриза, хотя многие повреждены и изношены, и потому трудно понять, что на них изображено. И все путается. Хуже всего то, что вы понятия не имеете, какую историю пытались поведать создатели резного фриза.

Чтение палийского канона с целью узнать человека Сиддхаттху Готаму походит на это. Вы продираетесь сквозь страницы наставлений и постоянные нудные повторы. Только изредка вам попадается развернутый биографический материал. Чаще вы сталкиваетесь с изолированным предложением или абзацем, как с резной сценкой на камне, в котором с трудом проглядывают его мир и его эпоха. Редко такие сцены помещаются в понятный контекст. Почти никогда не объясняется, в какой период жизни Готамы происходят описываемые события, что за персонажи участвуют в рассказе. Если вы, как и большинство читателей, для кого были предназначены эти тексты, вы в большей степени интересуетесь Дхаммой, то эти биографические отрывки кажутся вам, в худшем случае, совершенно неважными или, в лучшем случае, просто декоративными элементами.

Я же полагаю, что эти разрозненные пассажи сохраняют фрагменты истории, которая не была полностью рассказана. Ее сюжет был долгое время не виден в тени мифа о принце, жившем во дворце, но отказавшемся от своего царства, который обретает пробуждение, создает собственное учение и общину, а затем умирает. В мифе рассказывается, как глубокое пробуждение разрешает экзистенциальные проблемы одного человека. В нем изящно излагается буддийское учение о спасении, выраженное в таких словах, которые может понять каждый. До такой степени, что вы можете отождествить свое положение с экзистенциальной дилеммой Будды, с которой он столкнулся, будучи молодым человеком, и которая подвигла его оставить свою семью. Вы можете принять возможность разрешения своих внутренних конфликтов путем духовного пробуждения. Однако здесь и заканчивается вдохновляющая сила этого буддийского мифа.

Нерассказанная история, однако, начинается с пробуждения. Она повествует о человеке, обладавшем радикальным пониманием, какой должна быть жизнь человека и общества, который провел оставшиеся сорок пять лет своей жизни, четко излагая свое учение и создавая сообщество, которое должно было сохранять его идеи после его смерти. Чтобы достигнуть своей цели, он должен был вступить в спор с брахманами и представителями других неортодоксальных религиозно-философских традиций. Он должен был убедить таких взбалмошных царей, как Пасенади, что его учение заслуживает поддержки. И ему нужно было предугадывать последствия действий его честолюбивых родичей, таких как Девадатта и Маханама. В отличие от мифа, этот сюжет не может быть изложен в нескольких запоминающихся фразах. Эта история складывается из многих переплетенных сюжетных линий, содержит множество персонажей и разворачивается в отдаленных странах и городах, большинство из которых сегодня больше не существует.

...


Правдивая, непредвзятая история о жизни Готамы рассказывает о человеке, обладавшем радикальным пониманием, какой должна быть жизнь человека и общества в целом; который провел оставшиеся сорок пять лет своей жизни, четко излагая свое учение и создавая сообщество, которое должно было сохранять его идеи после его смерти


В течение почти четырехсот лет, прежде чем он был впервые записан на Шри-Ланке, палийский канон существовал в памяти тех монахов, которым было доверено ответственное задание сохранять учение Будды для потомков. В первую очередь, эти ранние компиляторы Канона стремились сохранить Дхамму, учение Будды. Их, по-видимому, не интересовали ни порядок, в котором Готама произносил свои проповеди, ни описания политических и социальных обстоятельств его времени. Они классифицировали его беседы согласно тому, были ли они длинными или средними по продолжительности, объединялись одной темой или излагались в виде пронумерованного списка. Поэтому ни хронология, ни исторический контекст не учитывались. Фрагменты сохранившихся биографических подробностей были рассыпаны по тексту, как иголки в стоге сена. К счастью, монахи продолжали сохранять эти обрывки исторического материала наряду со всем остальным, что они усердно запомнили, независимо от их ценности. Несомненно, за долгое время определенные детали событий забывались, сознательно опускались или путались, а богословские пассажи, напротив, тщательно разрабатывались и уточнялись.

Все же, когда вы собираете эти рассыпанные осколки истории по всему Канону и пытаетесь соединить их снова в порядке их появления, вы обнаруживаете необыкновенную последовательность и связность рассказа. Еще нужно постараться отыскать фрагмент, который не проясняет целое или совершенно не согласуется с любым из других отрывков. Как каждый обитый и потрепанный погодой камень становится на свое место в скульптурном фризе, опоясывающем стены храма, так высокая трагедия о жизни Сиддхаттхи Готамы начинает разворачиваться перед пораженными зрителями.

...


Готама не может быть совершенным, потому что он не Бог. Он не исключал самого себя, когда говорил, что все вещи непостоянны, ненадежны и обусловлены


Тем не менее, привычка – вторая натура. В моих поисках исторического Будды я все еще ищу совершенную личность: того, кто не может ошибаться, чьи мысли, слова и действия рождаются из безошибочного понимания. Но Готама не может быть совершенным, потому что он не Бог. Он не исключал самого себя, когда говорил, что все вещи непостоянны, ненадежны и обусловлены. Он попытался ответить на стоявшую перед ним проблему наилучшим из возможных способов. Когда я пытаюсь представить себя на его месте, я должен забыть все, что знаю о том, что произошло за века, которые нас разделяют. Он совершенно не подозревал, что после его смерти буддизм распространится по всему свету. В беспокойной обстановке своего времени он не мог знать, доживет ли он, его община или его учение до следующего дня.

Принцу Видудабхе, сыну царя Пасенади и «госпожи» Васабхи, было шестнадцать, когда он впервые посетил родину своей матери. Как приличествовало его высокому положению, преемник косальского трона должен был ехать в Капилаваттху на слоне во главе процессии сановников, солдат и слуг. Еще когда он был маленьким мальчиком, он настойчиво просил Васабху позволить ему навестить своего дедушку, Маханаму, в Сакья. Он не понимал, почему, в отличие от других мальчиков при дворе Пасенади в Саваттхи, он никогда не получал в подарок игрушечных лошадок или слоников от отца своей матери. Васабха объясняла это тем, что до Сакья было слишком далеко, хотя на самом деле до владений его дедушки по Северному пути было всего сто тридцать километров. В конце концов после многочисленных просьб она смягчилась и позволила ему поехать на свою родину.

Кузен Будды Маханама сердечно приветствовал прибывших в Капилаваттху Видудабху со свитой и поселил их в доме для гостей. Молодой принц не мог понять, почему кроме его дедушки только дядя приветствовал его. Ему сказали, что все младшие члены правящего рода выехали за город. Тем не менее, во все время пребывания Видудабхи его щедро развлекали и всячески оказывали ему гостеприимство. Сразу после отбытия принца один из его солдат обнаружил, что он забыл свой меч, и вернулся, чтобы забрать его. Войдя в покои, он увидел, что женщина моет молоком скамью, где сидел принц Видудабха, и услышал ее надменное бормотание: «Здесь сидел сын рабыни Васабхи!» Когда он сообщил то, что он услышал, генералу Караяне, командующему армией, разразился скандал. Юный принц, который был глубоко оскорблен и скомпрометирован этими словами, тут же поклялся: «Эти сакьи моют молоком скамью, на которой я сидел; когда я взойду на трон, я перережу им глотки и вымою ее их кровью!»

Когда царю Пасенади рассказали о том, что произошло, он пришел в ярость, лишил Васабху и Видудабху их царских привилегий, обрил их, одел в рубище и вновь сделал рабами. Узнав, как Пасенади поступил с женой и сыном, Г отама отправился во дворец, чтобы ходатайствовать за них. Он признал, что сакьи поступили неправильно, обманув царя, но утверждал, что происхождение матерей царицы и принца не имеет значения. «Главное – каков отцовский род, – сказал он. Так как Васабха была дочерью правителя провинции Сакья Маханамы, а Видудабха был рожден от самого Пасенади, то, кем были их матери, – совершенно неважно. Царь, который был эмоционально привязан и к жене и к сыну, внял его рассуждениям и восстановил своих близких в их прежнем статусе.Готама и Пасенади в это время разменяли уже восьмой десяток. Хотя царь все еще мог считать принца Видудабху преемником трона, вряд ли другие придворные– особенно верные традициям брахманизма– могли допустить, что будущим царем Косалы станет юноша, в чьих венах течет кровь рабыни. Пасенади понимал, что положение его рода на престоле было шатким. Положение Готамы в Саваттхи точно так же было поставлено под угрозу раскрывшимся обманом его родича Маханамы. Его враги могли считать, что он вместе с братьями Маханамы, Анандой и Ануруддхой, участвовал в предательстве сакьев. Кажется, что с этого момента идиллическая жизнь Готамы в роще Джеты закончилась.

Хотя сегодня сложно установить точную последовательность событий, кажется весьма вероятным, что Готама оставил Саваттхи в атмосфере подозрений и вернулся в Раджагаху. Здесь ему тоже пришлось пережить нелегкие времена. Когда Готаме было семьдесят два года, его первого мецената, царя Бимбисару, сместил с престола его сын Аджатасатту. Чтобы старый царь не смог вернуть себе власть, Аджатасатту заключил своего отца в тюрьму и заморил его голодом до смерти. Мать Аджатасатту, царица Дэви, сестра царя Пасенади, узнав о случившемся, не смогла оправиться от шока. В то же время двоюродный брат Сиддхаттхи Девадатта, став наставником Аджатасатту, попытался захватить власть в монашеской общине.

После безуспешных попыток убедить Будду, в силу преклонного возраста, удалиться на покой и передать руководство общиной ему, Девадатте, последний пытался навязать своему двоюродному брату пять дополнительных правил для монахов. Согласно им, монахи должны были (1) жить в лесах, (2) укрываться только под ветвями деревьев; (3) не входить в дома мирян, чтобы получить еду или (4) принять в дар одежду; (5) употреблять только вегетарианскую пищу. Готама отказался ввести эти правила. Мало того, что они строго ограничивали социальную мобильность монахов, они превращали общину в аскетическое движение, наподобие джайнского. Тем не менее, Девадатта заявил, что сам он примет эти правила, и призвал других последовать его примеру. Значительное число более молодых монахов присоединялось к нему, тем самым внеся раскол в общину. Девадатта и его последователи удалились на покрытый лесом холм, лежащий вне границ города Гая, чтобы блюсти свой строгий устав. Также возможно, что Девадатта или его мирские сторонники покушались на жизнь Готамы во время этой борьбы за власть.

В конечном счете раскол был «излечен» учениками Готамы Сарипуттой и Моггалльяной, которые убедили раскольников вернуться на путь истинный. Что произошло с Девадаттой после того, как его попытка организовать собственную общину не увенчалась успехом, не совсем ясно. Похоже на то, что он раскаялся и стремился примириться с Готамой, но умер прежде, чем добрался до рощи Джеты. Этот эпизод показывает, что в ближнем кругу последователей Готамы были разногласия и внутренняя борьба. Девадатта, возможно, был не единственным из старейших монахов, кому казалось, что устав монашеской общины не был достаточно строгим. Готама был уже стариком, и его авторитет открыто ставился под сомнение.

Готама вернулся в Раджагаху после разоблачения обмана в Саваттхи. Возможно, это был его первый визит в столицу Магадхи со времен раскола. Здесь он со своей свитой монахов пребывал не в Бамбуковой роще, а в круглом павильоне в манговой роще, принадлежавшей Дживаке, придворному врачу, который получил образование в Таккасиле. Вероятно, это свидетельствует о том, что Готама был болен и нуждался во врачебном уходе. Однажды ночью, когда светила полная луна, Готаму, по предложению Дживаки, пришел навестить бывший покровитель Девадатты, царь Аджатасатту. Доктор советовал царю поговорить с Буддой, чтобы «он успокоил» сердце владыки». Похоже, Аджатасатту терзало чувство вины и раскаяния в смерти своих родителей.

Царь Аджатасатту вошел в павильон и увидел Готаму, сидящего у центральной колонны в окружении монахов. «У меня есть вопрос, – сказал царь. – На меня работают люди разных профессий: объездчики слонов, повара, солдаты, парикмахеры, пекари, гончары, счетоводы, а также многие другие. Все они здесь и сейчас пользуются плодами своих трудов, содержат и себя, и жен с детьми, и друзей. Но может ли кто-нибудь указать на зримый здесь и сейчас плод отшельничества?»

«Предположим, у тебя есть раб, – ответил Готама, – который работает на тебя усердно с рассвета и до захода солнца. Но однажды он задумался: “Как странно. Царь Аджатасатту – человек, и я – человек. Но он живет, как бог, а я живу, как раб. Что если бы я сбрил волосы и бороду, надел желтые одеяния и странствовал бездомным?” И со временем он может сбрить волосы и бороду, надеть желтые одеяния и, оставив дом, странствовать бездомным. Так, будучи странником, он станет жить, обуздывая тело, речь, ум; довольствуясь малым, радуясь уединению. И если бы кто-то поведал тебе об этом, сказал бы ты так: “Этот раб должен немедленно вернуться ко мне и работать на меня, как прежде”?»

«Нет, – сказал царь. – Я не стал бы так говорить. Наоборот, я почитал бы и защищал этого человека. Я предоставил бы ему одежду, еду, жилье и все, что ему необходимо».

«Тогда, великий царь, не является ли это зримым здесь и сейчас плодом отшельничества?»Сиддхаттха Готама не считал, что его учение может принести только невидимые духовные плоды в этой или будущей жизни. Следуя его философии, люди могли освободиться от позорного рабского положения, завоевать уважение и поддержку тех, кому они ранее служили. Его учение имело очевидные социальные последствия. Готама рассматривал свою общину как новый вид общества в миниатюре, в котором социальное положение, каста и пол больше не определяют вашу личность. Он сравнивал свои учение и практику с океаном, в котором все реки сливаются воедино и теряют свою идентичность. Поскольку, принимая учение и практику, вы больше не принадлежите никакому определенному социальному классу. Ибо, «как великий океан имеет один вкус – вкус соли, точно так же и учение Будды имеет один вкус – вкус освобождения».

...


Сиддхаттха Готама не считал, что его учение может принести только невидимые духовные плоды в этой или будущей жизни. Его учение имело очевидные социальные последствия


В конце их разговора Аджатасатту решился открыть то, что мучило его. «Ради трона, – признался он, – я лишил жизни своего отца, хорошего человека и доброго царя». Готама принял его исповедь. «Кто осознает свое преступление, – ответил он, – и признается в нем, чтобы исправиться в будущем, тот совершенствуется в нравственности [8] ». Возникает тема прощения, которая объединяет эти трагические события: Пасенади простил Васабху и Видудабху; Аджатасатту простил гипотетического беглого раба; Готама простил царю отцеубийство. Затем Аджатасатту, почувствовав облегчение и возрадовавшись словам Готамы, поднялся со своего места, поклонился и покинул его. Насколько мы знаем, это был последний раз, когда они виделись лицом к лицу.

Последняя встреча Сиддхаттхи Готамы с царем Пасенади произошла, вероятно, через год или немного позже, в городе под названием Медалумпа в провинции Сакья. Царь Пасенади и его главнокомандующий, генерал Караяна, пребывали в соседнем городе Нагарака, откуда они на царской колеснице приехали навестить Готаму. Они сошли в конце дороги на землю и по тропе прошли в рощу, где медленно прогуливалось множество монахов. Когда они спросили, где они могут найти Готаму, один монах ответил: «Вот там его обитель, о владыка.

Та, которая с закрытой дверью. Подойдите к ней осторожно, пройдите по террасе, откашляйтесь и постучите. Он откроет вам дверь». Пасенади оставил свой меч, тюрбан, веер, зонтик и сандалии генералу Караяне и с непокрытой головой и разоруженный один направился к хижине.

Войдя, Пасенади распростерся в ногах Готамы и, покрывая их поцелуями и нежно гладя их, повторял: «Я – царь Косалы Пасенади, достопочтенный, я – царь Косалы Пасенади». Готама сказал: «Но, великий царь, почему ты почитаешь меня таким образом? Зачем выказываешь такую любовь?»

Пасенади начал бессвязно восхвалять Будду, его учение и его монахов. Он говорил как оскорбленный и сломленный человек, который упустил власть из рук и больше не внушает никому уважения. Пасенади жаловался, что как царь он должен распоряжаться жизнями своих подданных, но в настоящее время, сидя во главе совета, он не может даже запретить людям прерывать его, когда он говорит. Но, когда он слышал, как Готама обращается к большому собранию монахов, он заметил, что никто даже не осмеливается кашлянуть, чтобы не прервать его беседу. «Удивительно, – отметил он с завистью, – как такое большое собрание может быть настолько дисциплинированным без наказаний или оружия». В конце встречи он сказал: «И ты еще спрашиваешь меня, почему я оказываю тебе такие почести и ласки? Потому что ты дворянин, и я – дворянин; потому что ты косалец, и я – косалец; потому что тебе восемьдесят лет, и мне восемьдесят лет. А теперь я должен идти. Я очень занят, и мне нужно многое сделать».

Когда царь выходил из хижины, поблизости не было Караяны; только служанка и лошадь одиноко стояли перед ним. Женщина поведала Пасенади, что Караяна взял меч, тюрбан и другие оставленные ему вещи – символы царской власти – и отправился к наследному принцу Видудабхе, чтобы короновать его на царство. Учитывая все то, что он только что сказал Готаме, старик, возможно, был не очень удивлен этим заговором между своим генералом и сыном. После терпеливого многолетнего ожидания Караяна воспользовался случаем, чтобы отомстить за своего дядю Бандхулу, бывшего командующего армией и председательствующего судью, которого Пасенади убил из страха, что он хочет свергнуть его. Старый царь понял, что ему остается только одно – проехать более трехсот километров к югу и просить политического убежища и, возможно, военной поддержки у своего племянника, царя Аджатасатту.Так как косальская армия, скорее всего, уже собиралась на границах провинции Сакья, готовясь атаковать Капилаваттху в отместку за обман Маханамы, визит царя Пасенади и Караяны к Готаме выглядит как циничная уловка, которую спланировал генерал, чтобы избавиться от сентиментального и слабого старого монарха. Когда первые отряды войска под командованием недавно коронованного царя Видудабхи приблизились к границе, они встретили Готаму, который ждал их, сидя в тени деревца. Сначала казалось, что одно его присутствие и авторитет могут сдержать Видудабху, который приказал солдатам отступить. Однако после трех таких отступлений Готама понял, что он бессилен предотвратить то, что должно было произойти. Поэтому он, как и Пасенади, отправился на юг в Раджагаху, пока войска Видудабхи маршировали по направлению к Капилаваттху с приказом уничтожать всех сакьев, которых они увидят, «не щадя даже грудных детей».

Я представляю себе, как подавленный Пасенади понуро сидит в седле своей лошади. Его служанка плетется рядом. Когда они переходят из Сакья в Маллу, сезон дождей еще не наступил: беспощадно палит жаркое солнце, кругом жужжат мухи, горячие ветры швыряют пыль Северного пути в их потные лица. Без своего меча, тюрбана, веера, зонтика и сандалий Пасенади – просто усталый старик, отправившийся в долгое путешествие в худшее время года.

Готовность Пасенади отдать себя на милость своего племянника, царя Магадхи Аджатасатту, явственно свидетельствует об отчаянии свергнутого монарха. Узнав, что Аджатасатту уморил голодом ее мужа Бимбисару, Дэви, бывшая царица и сестра Пасенади, обезумела и умерла от горя. В отместку за ее смерть Пасенади начал войну против Аджатасатту, чтобы вернуть себе стратегически важные деревни вблизи Баранаси на северном берегу Ганга, которые были отданы Бимбисаре как часть приданого Дэви. Ни одна сторона, однако, не смогла одержать безоговорочную победу. В знак примирения Пасенади вынужден был отдать свою любимую дочь Ваджири в жены человеку, который был виновником смерти его сестры. Пасенади был одинок. Маллика, его первая царица и мать Ваджири, умерла за несколько лет до этого. У него не было другого выхода, кроме как доверить свое будущее человеку, о котором, судя по сохранившимся свидетельствам, едва ли можно сказать, что он заботился о своих пожилых родственниках. Единственным лучом света была возможность повидаться с любимой дочкой. Только она могла уговорить Аджатасатту сжалиться над ним.

Переправившись через Ганг, Пасенади должен был двигаться по дороге, которую создал Бимбисара, чтобы соединить порт Патали со столицей Раджагахой. Ночью он достиг города. Врата были закрыты и стражники отказались впустить этого взъерошенного старика, который утверждал, что был отцом царицы. Измотанный долгим странствием, Пасенади поселился в гостинице вне городских стен. Следующим утром служанка нашла его мертвым. Узнав об этом, Аджатасатту настоял на том, что сам организует похороны своего дяди и тестя. И они были проведены с большим размахом и почестями, которые приличествовали памяти такого великого правителя, как царь Косалы Пасенади.